Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

Нам в Первом меде учиться повезло

Первый учебный год остался позади. Что могло быть круче.

Игорь откинулся на спинку скамейки, с наслаждением потянулся и широко улыбнулся. Вокруг шумела Петроградская набережная: где-то вдали гудел катер, а рядом смеялись дети, запускающие воздушного змея.

— Всё, ни одной книжки! — он зажмурился, подставляя лицо солнцу. — Только рыбалка и сон.

Марина подвинулась вплотную и лукаво прищурилась:

— Ну да, приехал из «города невест» в наш женский мед. Решил сменить обстановку? — она шутливо ткнула его в плечо, не сводя с однокурсника влюбленных глаз.

— Первым делом — самолеты! — Игорь, будто не заметив кокетства, вскочил и, расправив руки-крылья, закружил на месте. — Ну а девушки?

Анна и Катя, наблюдавшие за «пилотажем» неподалеку, синхронно закатили глаза.

— А девушки от вас отдыхают, — фыркнула Анюта, тряхнув безупречным каре. — Проживем, Кать?

— Легко, — прыснула подруга. — Пусть летает, санавиация ивановская.

Игорь уже не слушал их подначки, упоенно перечисляя перспективы:

— Никаких общажных клопов, никакой анатомички! Не жизнь, а крем-брюле!

В эту минуту он так походил на озорного ребенка, что Катя неожиданно заявила вполголоса:

— Всё. Решено: выхожу замуж за Морозова.

— Да он на тебя и не смотрит, — хмыкнула Анюта. — Вон, Маринка-Мальвинка уже включила «фарфоровую куколку».

— Маринке такой ас не по зубам. Пусть даже не пытается крутить хвостом.

Катерина прищурилась. В меде, как и в стране, приличных парней разбирали ещё щенками — на первом курсе, пока они не успели оглядеться.

— Своего счастья Морозко еще не понял, — добавила она с профессиональным спокойствием будущего акушера и так уверенно качнула головой, что перехваченная сеточкой «шишечка» на затылке лопнула от напряжения. Локоны веселой волной рассыпались по плечам. Катя махнула рукой, и заколка оказалась в её кулачке. Девушка будто взвесила её на ладони, окончательно определяясь с выбором.

— Помучается — и родит… решение. Нам, Анют, в сроках ошибаться нельзя.

Между девочками-одногруппницами существовало негласное соревнование, чья «шишечка» — стянутая сеточкой гулька из волос — самая объемная. Катина давала фору большинству, так что ей было на что ставить. Но словно в насмешку над её планами, у исхудавшего за сессию Игоря из-за резкого движения из-под пояса джинсов выскользнул потрепанный конспект по биологии. Кто-то из парней ловко подхватил тетрадь и перебросил Маринке:

— Держи быка за рога!

Маринка тут же прижала трофей к груди и пропела, лукаво глядя на плюхнувшегося рядом парня:

— Верну, только за настоящий поцелуй!

Раскрасневшийся Игорь не заставил себя ждать: он сгреб девушку в охапку столь решительно, что за его широкими плечами только и остались видны яркие заколки — «порхающие бабочки».

— Что ты будешь делать… — Катя осеклась под ироничным взглядом подруги и негромко, только для Ани, добавила: — Этого я ей ни за что не спущу.

А совершенно счастливый Игорёк, ни сном ни духом не ведавший о сгущавшейся над ним грозе, выглядел как ухарь-купец, удалой молодец. Он ни единым нервом не чувствовал Катиного яростного взгляда. А она про себя кипела: «Ну, голубчики, не на ту напали! Я своего всё равно добьюсь».

Аня, прикинув шансы сторон, только плечами пожала:

— Мужчина мечты… Вот что в нем особенного? Ни связей, ни квартиры в Питере. Уедет потом в свою провинцию, а тебе следом бросать город ради какого-нибудь Иваново?

До сих пор в Первый мед многие поступали «по звонку». Несмотря на то, что советский строй приказал долго жить, старые привычки сдавать свои бастионы не собирались. Игорёк на этом фоне казался птицей залётной, не имеющей ни влиятельных родителей за спиной, ни финансов.

Вопреки здравому смыслу, трезвые доводы Ани не достигли цели.

— Каждому своё красиво… а что, если это любовь? — невпопад пробормотала Катя.

— А что, если это обычная зависть к Мальвинке? — Анюта кивнула на парочку, и дельфинчики в её ушках задорно поддержали предположение хозяйки.

Маринка уже по-хозяйски уселась к Игорю на колени и что-то упоённо щебетала юноше на ухо. Катя прикусила губу и оглянулась в растерянности. Сердце, ёкнувшее музыкальным «дзинь», когда Игорь кружился перед однокурсниками, теперь сжалось от несправедливости.

Кто говорит, что он тебя не слышит

Чтобы отвлечься, Катя обвела набережную глазами — её взгляд остановился на крупном сизаре. Птица, отделившись от стаи голубей, деловито собиравших крошки на асфальте, замерла, будто ожидая чего-то. Волна девичьего разочарования словно докатилась до птахи, и сизарь вскинул голову: взгляды скрестились, и в этот момент Катя с неожиданным внутренним отчаянием взмолилась: «Ну же, если ты и правда небесный вестник, сделай хоть что-нибудь!»

В эту минуту мимо «голубков» на скамейке промчалась компания подростков на сноубордах, спровоцировав переполох в птичьих рядах. В возникшей суматохе один из «небесных ангелов», Кате даже показалось именно тот — её сизарь, умудрился оставить на лифе Маринкиного светлого платья-комбинации расплывчатое безобразное пятно.

— Нуте! Наш человек! — Анна обрадовалась за двоих.

— Цыплят по осени считают, — Катя мысленно будто бы перекрестилась: судьба.

Маринка так расстроилась из-за отвратительной кляксы на кремовом шёлке, что была не в состоянии слушать ободряющие возгласы окружающих про голубя и скорую удачу. Она поспешно собрала вещи и умчалась домой.

Игорь растерянно проводил подружку взглядом и, к радости ревнивицы, вовсе не показался удрученным. Привстав, он потянулся, расправил плечи, одним движением заправил рубашку в джинсы и… широко, открыто улыбнулся голубям.

Едва Катин сизарь, сделав круг над набережной, снова возник неподалёку — девушка заговорщицки подмигнула своему ангелу-хранителю.

Консилиум на четверых

Наконец компания разбилась на группки и побрела в разные стороны.

Оставшись вчетвером, бывшие первокурсники Первого Питерского меда — в просторечии «Пашки» — перевели разговор в мужское русло. Свободного времени теперь было много, и парням хотелось прикинуть, на чём подзаработать за лето. Вариантов просматривалось несколько.

Марк Магер предложил срубить бабло у его отца, владельца небольшого массажного салона, расположившегося в бывшем красном уголке на Литейном. Молодым здоровым рукам, по словам Маркуса, всегда бы нашлось достойное применение в женском оздоровительном клубе.

Борис Евгеньевич, отец Марика, еще во время учебного года подыскивал среди подходящих приятелей сына кандидата на подработку — разумеется, в те мифические «свободные часы», о которых мечтают все студенты-медики.

Теперь лето, маячившее на горизонте, из окон тесной кафешки казалось бескрайним океаном времени. В нем вполне мог уместиться даже «Литейный салон» Магера-старшего.

Один Игорь, изморенный упомянутыми ранее клопами и тараканами, доставшимися в наследство от дореволюционной эпохи нынешним студентам университетских общежитий, не желал ничего, кроме родного, пусть и провинциального, но вовсе не кровожадного Иванова.

«Пашка»

— Теперь я знаю откуда Маяковский вытащил своего «Клопа». Из нашей Пашки. Видно, так его достали кровососы старорежимные.

— Игорёк, ты полагаешь, что тебя сосали ещё те? Наследники Хабалова? — Марк Магер происходил из семьи дореволюционных петербуржских врачей. Состязаться с ним в именах и улицах города на Неве было бесперспективно. Точнее никто из его приятелей вот так непринужденно не мог бы похвастаться своим коренным происхождением.

Компания приятелей подобралась контрастная, однако довольно близкая по духу.

Игорь приехал учиться в Питер из далёкого Иванова. Он чем-то напоминал Есенина, но был крепче сложен и не имел изнеженной мягкости в лице. Парни звали его Морэ (сокращение от Морозова), а девчонки-одногруппницы ласково величали Морозко. В их дружеском подначивании сквозило что-то по-настоящему сказочное: Игорь казался добрым экранным богатырем, увальнем с медвежьей статью и широкой душой.

У Стаса Пасечника, то ли поляка, то ли литовца, лишних имен не водилось. Они обходили его стороной. Стас будто стоял на ступеньку выше остальных, и любое панибратство разбивалось о его ледяное спокойствие. Единственное исключение он сделал сам, превратив собственную фамилию в шутливую кличку благодаря коронной поговорке.

— Пиявки и пчёлы — наша панацея от всех болезней человеческих, — заявлял Стас всякий раз, когда плыл на экзамене.

Семья Пасечника оказалась в Питере случайно, после расформирования Западной группы войск. Однако, несмотря на переезд, семейная традиция сохранялась: как и у Марка, медицина в роду Стаса наследовалась по прямой материнской линии.

По отцовской линии эстафету принял Леван Гиоргадзе, продолживший династию тбилисских хирургов: деда Шалвы и дяди Темури.

Когда первого сентября ребята встретились впервые, никто не принял Левана за грузина.

— О, у нас будет учиться португалец? Нет? Тогда, похоже, грек?

Сам же Леван уверял, что никогда, даже по фотографии, не спутает грузина ни с одной другой нацией:

— Грузины очень сильные! Нас ни с кем не спутаешь. Это особая отличительная черта наших мужчин, которую не скрыть даже на фото.

— Ты хотел сказать, что они выглядят сильными из-за своих крупных голов? — поддел кто-то из редких парней на курсе.

Леван растерялся: он не собирался задеть чьё-то самолюбие. На выручку неожиданно пришел парень с первой парты. Повернувшись тот резко отбрил нападавшего:

— Ты будущий судмедэксперт-патологоанатом? Только ваш брат описывает людей такими техническими оборотами.

Леван, не умевший легко жонглировать словами на русском, благодарно кивнул. Он сразу почувствовал в темноволосом смуглом юноше родственную душу.

— На самом деле, — вполголоса, но твердо продолжил отстаивать свою правоту Леван, стараясь, чтобы его слова не показались пустой бравадой, — самые большие веса в тяжелой атлетике всегда брали грузины. Равны нам только армяне.

Марк поднялся со своего места, подошёл и ободряюще хлопнул Гиоргадзе по плечу:

— Какие между нами, горцами, могут быть счеты? Меня Марк Магер зовут.

Леван заметил, как этот рослый, худощавый парень во время разговора привычно вскидывает голову, отбрасывая назад бунтарскую шевелюру — словно выверяет позицию для броска. Впрочем, подобная оборонительная стойка сейчас не выглядела чрезмерной. Позже Марк и сам иронично бросит приятелям: «Взгляни на еврея, землёй полированного».1

«Настоящий армянин, хотя и нефор», — улыбнулся наконец расслабившийся Леван, пожав протянутую руку:

— Леван Георгадзе2.

Отчего-то с самого переезда в Петербург — в начале 1991-го ещё именовавшийся Ленинградом — Леван Гиоргадзе всегда с чувством внутреннего напряжения входил в любой новый коллектив.

Не то чтобы его, тринадцатилетнего подростка, неверно выговаривавшего русские слова (о чем в родном Тбилиси он, естественно, и не задумывался), кто-то встретил с открытой неприязнью. Совсем нет, в новом городе мальчика подавляла не столь явная для взрослых агрессия — иначе бы подросток так и не выбрался из комплекса неполноценности. Однако глухое отторжение явственно нарастало, как реакция на акцент, на внешность, на неумение правильно поставить себя в бурных молодежных компаниях начала девяностых, когда и в его родной стране, и здесь всё катилось в тартарары.

Почему-то не срасталось с близкими друзьями. Не было рядом любимых дедов и бабушек, привычной ватаги двоюродных и троюродных братьев. Мальчик, любивший горы и море, шумные застолья, обладавший прекрасным грузинским голосом — отчего на семейных праздниках его всегда просили спеть старые народные песни, — тот уверенный в себе Леван просто потерялся в вечно холодном северном городе. Тбилисцу даже представить себе было сложно, что солнца на земле может быть так мало — будто людей здесь наказали за что-то непонятное.

Как-то на уроке учительница записала на доске: «Незнание закона не освобождает от ответственности». Тема касалась хулиганских выходок нескольких ребят из их класса. «Братва» здесь называлась бригадой. И это была не сплоченная грузинская «братсха» — это была шайка во главе с бригадиром. В тот день Леван сделал для себя открытие, что его «незнание» заключалось в другом: кому солнце должно светить, а у кого его нужно отнять. И похоже никто из одноклассников не понял бы на тот момент его мысль, даже если бы Леван рискнул её озвучить перед классом.

Берега расправляют крылья

Удивительно, насколько на редкость солнечным выдался сегодняшний северный летний день — прямо как на заказ. Будущие второкурсники шумно праздновали окончание первого года из шести и с юношеским максимализмом были уверены: теперь-то солнце будет светить им всегда, а жизнь пойдёт по накатанной — легко и радостно.

— Шел я верхом, шел я низом, строил мост в социализм, не достроил и устал, и уселся у моста, — Марку часто приходили на ум стихи, и не всегда было ясно — не собственного ли они сочинения.

— У которого? — уточнил Морэ, любивший слушать про Ленинград: так парень из Иванова по старинке называл этот город.

— Это из «Клопа», — определил авторство Марк и добавил, — Странно, правда? Как будто Маяк это про сегодня написал.

— Строили мы строили — и, в конце концов, построили, — с недетской иронией, глубоко вздохнув, согласился Морэ. — У нас развалили всё. Родители подались в челноки: кругом в окрестностях все закрыто, работы нет. Как Мамай прошёл по городу.

— Не нужно столько невест, — сочувственно подвел черту Марк, — будут снова купчихами.

— А купчих столько нужно? — Игорь не разделил, как ему показалось, неуместной шутки. — У мамы от этих тяжелых баулов — вены на ногах и руках вздулись. Хорошо, еще что я последний. Два старших брата им помогают. А если бы были младшие? Кто бы мне дал учиться в Ленинграде?

— Ленин не достроил, Сталин не достроил, Хрущ не достроил, Брежнев и тот строил-строил и не достроил… — Маркус постарался перевести разговор в менее опасное русло, перейдя к глобальным обобщениям. — Может там вообще нет никакой репки? Так только — мираж пустыни…

— Нужно строить что-то другое, — разумно охладил общий пыл Стас. Он потер скромный черный браслет на запястье — амулет на успешную сдачу, как парень сам когда-то объяснил одногруппникам.

Салон красоты на Литейном

Магер, понимая, что с трудными вопросами «перестройки» лучше не шутить, тут же поддержал Пасечника:

— Вот мой отец и начал. Открыл свое дело — массажный салон. Записывайтесь — обещал платить.

— Кто только ходит по этим салонам? — вздохнул, сбавляя обороты, Морэ.

— Чайки братков. Бойцы — по спортивным клубам, а их шмары — по салонам красоты.

Сын ивановских ткачих в четвертом поколении, будущий врач, Игорь Морозов совсем не интеллигентно плюнул, с такой русской горечью, будто он из «Кому на Руси жить хорошо?» нарисовался в имперской столице.

— И вы туда пойдёте? Гладить этих выдр?

Парни переглянулись и промолчали. Салон Магера на Литейном явно остался без их крепких рук.

— Это тебе не кариатиды, — признал провал своей агитации Марк. Он поправил шелковый шарф с принтом «инь-ян», небрежно намотанный поверх идеально выглаженной рубашки.

В облике Марика элегантность уживалась с эпатажем: дорогой уличный стиль, где любая мелочь бросала скрытый вызов нормам. Родители давно сдались — спонсировать причуды сына оказалось легче, чем воевать с его экзотическим самовыражением.

— Это какая-то Венера Милосская… — подытожил он ситуацию.

— Плакат из кожвендиспансера «Остерегайтесь случайных связей», — Пасечник, получивший сегодня «отлично», окинул друзей снисходительно-ироничным взглядом.

Его настрой передался Игорю, закрывшему сессию на четверки:

— Вот когда Пасечник откроет с отцом производство браслетов из военного циркония — это будет честная работа. Продажа талисманов счастья хотя бы не вызывает у меня отвращения.

Стас совсем расплылся в улыбке, что сделало его обычно невозмутимое лицо по-мальчишески задорным:

— Возможно, и открою. На всякий товар найдется свой купец.

— «На Литейной улице я помню старый дом — с широкой чудной лестницей, с изящнейшим окном», — Марк, как всегда, красиво закруглил разговор. И добавил с убийственной авторитетностью: — Зря вы, конечно… Если что, это тоже из «Клопа».

Юноша мечтательно прищурился, будто предвидя будущий успех отцовского дела. Пройдет десяток лет, и Магеры действительно выкупят под офисы целую сеть массажных салонов — уже легальных и респектабельных.

— Ничего, — Морэ хлопнул себя по бедрам и поднялся. — Со второго курса берут санитаром на скорую. Надо с чего-то начинать.

— Тебе повезло, — Стас пожал другу руку на прощание. — Начал сегодня и просто, и сложно — с поцелуя прекрасной Мальвины

— Не будем завидовать — нас всех ждут великие дела и классные девушки. И главное! Поцелуев мост! — подмигнул любитель аллюзий Марк, наконец объяснив, под каким мостом уселся усталый Маяковский.

— Отлично! В СССР секса нет, а у нас — есть! — подхватил Стас. — Раз нет социализма, будем строить Любовь!

Наличие постоянной близкой девушки, Марты, создавало Пасечнику ореол мужского превосходства. Студенты «Пашки» звучали громко и свободно — так умеют только двадцатилетние, воспринимающие слова ректора о «творцах своего будущего» как прямую инструкцию к действию.

Бранзалеты

Шумный экзаменационный день подошёл к концу. Стас и Маркус, направились к метро, обходя лужи, поблескивавшие после короткого июньского ливня. Запах влажной травы смешивался с выхлопами старых авто, заполнявших вечерние улицы Питера.

Марк, всё это время поглядывавший на запястье друга, не выдержал:

— И что это у тебя за непрезентабельный браслет? Есть же бранзалетки3 поэффектнее.

Пасечник пожал плечами, пряча аксессуар под манжету рубашки:

— Ничего, мне сойдет.

— Чтобы что? — уточнил Марк, пиная камешек.

— Для памяти, — Стас усмехнулся. — Чтобы лучше экзамены сдавать.

— Да ну, — фыркнул Марк и чихнул. — Мои предки всю эту шумиху вокруг «прорывных технологий» считают туфтой. Говорят, браслеты — очередная замануха от КГБ. Откуда они вообще взялись?

Стас замедлил ход, вглядевшись в отражение неба в луже:

— Листик надо прятать в лесу.

Марк пару минут обмозговывал услышанную шараду, пока не остановился как вкопанный:

— Отвал башки… Ты хочешь сказать, что «ваши» — особенные?

Стас не подтвердил догадку, но и не опроверг, лишь двусмысленно повел плечом, чего этого хватило, чтобы разбудить неуёмную фантазию друга.

— И что? Они посылают сигналы, как в кино про Шурика? «При нём билет, приём?»

Парни расхохотались так громко, что прохожие начали оборачиваться — кто с осуждением, а кто с завистью к их молодости.

— Наоборот, — Стас перестал прятать руку. — Они отсеивают лишний шум. Чтобы ты максимально сосредоточился — например на той же биологии.

— А если не сработает? — Марк намекнул на профессора с «лопухом» и бутоньеркой.

Стас внезапно посерьезнел:

— Тогда дурдом. Попадешь в эхолокацию всех каналов сразу — как приемник, который не может настроиться на одну волну и ловит весь эфир одновременно.

В задумчивости Марк пригляделся к браслету, затем кинул взор в небо на пробивающиеся сквозь тучи звезды:

— А черный… это чтобы как черный янтарь у Стругацких? Типа инопланетные технологии?

Стас неуверенно пожал плечами:

— Не могу сказать. Видимо, так незаметнее. К тому же он слегка меняет оттенки, как те «кольца настроения», что сейчас в моде у девчонок. Я на днях похожее Марте подарил.

Марк присвистнул:

— И кольца тоже «ваши» запустили?

Ваши прозвучало как Пасечника и Ко. Стас взял паузу, прищурившись на вывеску кафе, мигающую синим и красным, и уточнил: