Загадывая желания

— Леднёв, — сказал Горелов, вставая так, чтобы загородить проход к доске. — Ты вчера на математике сидел и лыбился в окно. Я видел. Прямо как ненормальный. С кем разговаривал?

Миша посмотрел на него с тем спокойным интересом, с каким смотрел бы на насекомое, которое пытается перегородить ему путь.

— Ни с кем.

— Ага, — Горелов хмыкнул и обернулся к своим приятелям, стоявшим у подоконника. — Слышали? Леднёв с духами разговаривает. Прямо как его бабка-колдунья.

Кто-то засмеялся. Михаил не ответил. Отец учил: на провокации отвечать только тогда, когда это выгодно. Сейчас выгоды не было.

— Иди, Горелов, — сказал он ровно. — Ты загораживаешь свет.

Он обошёл Рому, даже не повысив голоса. Сзади послышалось раздраженное фырканье, но больше Горелов ничего не сказал. Однако с того дня Миша заметил: Горелов теперь смотрит на него иначе. Не как на одноклассника, а как на загадку, которую хочется разгадать — или раздавить.

Ждан, сидевший на подоконнике и наблюдавший за сценой с ленивым интересом, прошептал:

— Этот мальчик будет тебя ненавидеть. Или завидовать. Скорее, и то и другое.

— Он никто, — ответил Миша одними губами.

— Пока да, — улыбнулся лис. — Но посмотрим.

Ждан появлялся не каждый день, но часто. Он приходил, когда мальчик оставался один: после школы, перед сном, иногда — ранним утром, когда родители ещё спали. Он садился на край кровати, или на стул у письменного стола, или просто устраивался на полу, скрестив ноги и обернувшись хвостом. И начинал говорить.

— Посмотри на вашу соседку, Марью Ивановну, — говорил он февральским вечером, когда за окном мело, а в комнате было тепло от батареи. Михаил делал домашнее задание, но слушал внимательно. — Она хочет, чтобы сын её навещал чаще. Но вместо того, чтобы сказать: «Я скучаю», она говорит: «Ты неблагодарный, ты забыл мать». И получает в ответ чувство вины, а не любовь. Глупо, правда?

— Глупо, — кивнул Миша, не отрываясь от конспекта.

— Она могла бы просто попросить, — Ждан пожал плечами. — Я бы помог. Но она не верит. Она думает, что просить — это слабость. Хотя слабость — это когда ты не умеешь договариваться.

Он рассказывал про учителей, про соседей, про родителей одноклассников. Про случайных прохожих, которых они встречали по дороге в школу. Про ведущего новостей, который вещал с экрана телевизора.

— Он хочет славы, — объяснял дух, указывая когтистым пальцем на экран. — Но формулирует как: «Хочу информировать людей». И вселенная даёт ему информационную программу в три часа ночи. Его никто не смотрит, но формально желание исполнено. — Лис усмехнулся. — Точность формулировок, Миша. В этом весь секрет. Смотри сюда

Ждан присел на корточки и указал на мальчика, сидевшего на лавочке у подъезда. Тот был примерно ровесником Михаила, но выглядел старше — чёрные круги под глазами, осунувшееся лицо. Он смотрел в одну точку и не мигал.

— Это Саша. Два месяца назад он загадал желание: «Хочу стать самым популярным в школе». Без уточнений. Просто так.

— И что?

— Я исполнил, — Ждан улыбнулся. — Через неделю все мальчишки хотели с ним дружить, все девчонки — встречаться. Его приглашали на каждую вечеринку, звали в гости, писали в социальных сетях. Он был звездой.

— А потом?

— А потом он поссорился с лучшим другом. Сказал что-то грубое, друг обиделся и перестал с ним общаться. Но Саша был популярен — ему казалось, что не страшно. Он найдёт новых друзей. Только вот… — лис сделал паузу. — Он не уточнил, какую популярность хочет. Кратковременную или долгую. Настоящую или показную. И вселенная дала ему ту, которая была легче. Вспышку. Как бенгальский огонь — ярко, красиво и быстро.

Михаил смотрел на мальчика. Тот сидел на лавочке, глядя в одну точку.

Ждан встал, отряхнул кафтан и посмотрел на Мишу сверху вниз:

— Запомни. Хочешь любви — проси любви. Хочешь уважения — проси уважения. Не прячь одно за другим. И всегда — всегда — прописывай сроки.

Миша хотел спросить еще о чём-то, но в этот момент за спиной раздался голос, который он узнал бы из тысячи:

— Леднёв! Ты чего тут расселся? Там доску почёта вывесили. Твоя фотка опять на ней. Поздравляю, Леднёв. Ты, наверное, уже и не помнишь, что такое проигрывать.

Он обернулся. Позади стоял Роман Горелов и смотрел на Мишу с выражением, которое трудно было назвать иначе, чем «глухая злоба». Рядом с ним топтались двое приятелей — такие же, как он, вечно недовольные чужим успехом.

— Я не просил вешать мою фотографию. Мне это не нужно.

— Ага, — Горелов шагнул ближе, — «не нужно». Ты просто хочешь, чтобы все думали, что ты гений. Что тебе пятёрки сами в карман падают. Что ты такой особенный.

— Они не падают в карман, Горелов, — мальчик отвечал спокойно. — Просто я умею формулировать свои желания.

— Что? — староста нахмурился, не поняв шутку. — Ты чего, с дуба рухнул? Какие желания?

Михаил улыбнулся — одними уголками губ, как учил его Ждан, когда нужно было выглядеть загадочным.

— Не обращай внимания. Но, если будешь завидовать, — у тебя никогда ничего не получится.

Он встал с лавочки и пошёл к школе, оставив Рому стоять с перекошенным лицом. Сзади послышалось раздраженное шипение, но Миша не обернулся. Лис бесшумно возник рядом и прошептал на ухо:

— Ты его провоцируешь. Это неразумно.

— Он провоцирует меня. Я просто отвечаю.

— Он — маленький человек, который хочет быть большим. Он будет ненавидеть тебя ещё сильнее. Но ты прав: он не опасен. Пока не опасен.

— Я запомню, — сказал мальчик.

— Запомни, — Ждан усмехнулся. — Такие, как он, всегда ждут своего часа. И когда ты споткнёшься, он будет рядом.

Миша помолчал, потом решил вернуться к старому разговору:

— А вы? Вы зачем мне помогаете? Не учите, а именно… помогаете. Раньше я думал, вам просто нужны жемчужины. Но вы тратите на меня столько времени. Больше, чем нужно для сделки.

Ждан замер. Его хвост перестал качаться. В янтарных глазах мелькнуло что-то — не насмешка, не голод. Растерянность.

— Хороший вопрос, — сказал он наконец. — Я бы хотел ответить, что ты — ценный актив. Что я вкладываюсь в долгосрочный проект… — он помолчал. — Но это было бы неправдой.

Лис вдруг легко щёлкнул мальчика по носу.

— Ты мне просто нравишься, понял? Не как добыча. Как… собеседник. Ты единственный за триста лет, кто задаёт вопросы, на которые у меня нет ответов.

— А раньше никто не задавал?

— Раньше, — дух криво усмехнулся и быстро закатал рукава. — Иди делай уроки. Разговорчики в сторону.

И исчез.

Иногда Ждан поправлял мальчика.

— В прошлый раз ты сказал: «Хочу сдать контрольную». Это плохая формулировка.

— Почему? — Миша нахмурился. — Я сдал. На пятёрку.

— Ты сдал. Но какой ценой? Ты попросил сдать, не уточнив как. Я мог сделать так, что ты сдал бы её с пересдачей, с нервным срывом, с температурой под сорок. Ты дал мне карт-бланш, Миша. А я мог бы воспользоваться.

— Но вы не воспользовались.

— Потому что ты мне нравишься, — Ждан улыбнулся, и его клыки блеснули в свете настольной лампы. — Но не все духи такие добрые, как я. Будь точнее. Всегда. Представь, что ты составляешь договор. Прописывай сроки, условия, форс-мажоры. Понимаешь?

— Понимаю.

И он действительно понимал. Ему нравилось это: находить лазейки в формулировках, предвидеть лазейки, как говорил папа, просчитывать риски. Это было похоже на игру. На шахматы, где доска — весь мир, а фигуры — люди, которые даже не подозревают, что ими ходят.

Шли годы. Михаил рос, и вместе с ним росло его мастерство. К двенадцати годам он уже не просто загадывал желания — он составлял полноценные «договоры», иногда записывая их в отдельную тетрадь, которую прятал под половицей. Тетрадь была в клетку, как для математики, но вместо примеров там были пункты:

1. Предмет желания: победа в городской олимпиаде по русскому языку.

2. Срок исполнения: 15 марта текущего года.

3. Условия: первое место, без апелляций, без обвинений в списывании.

4. Цена: способность чувствовать вкус сладкого в течение трёх месяцев.

5. Особые отметки: цена не распространяется на горькое, солёное и кислое.

Он стал есть меньше конфет — ну и что? Зато его фотография висела в школьном коридоре, а отец впервые сказал: «Я горжусь тобой». И не потому, что его заставили, а потому, что действительно гордился. Ждан тогда мурлыкнул:

— Видишь? Работает.

К четырнадцати годам Миша научился распознавать чужие желания без подсказок. Он смотрел на одноклассников и видел их насквозь: кто хочет популярности, но боится насмешек; кто хочет любви, но не готов отдавать; кто хочет таланта, но ленится работать. Они все ошибались в формулировках. Они все заключали плохие сделки с жизнью.

— Ты особенный, — говорил лис. Он теперь часто сидел на подоконнике в Мишиной комнате, обвив хвостом колени. Рыжие кудри стали чуть длиннее. — Ты видишь систему. А система — это всё.

В один из вечеров, когда Мише было уже пятнадцать и он готовился к экзаменам, Ждан появился с бутылкой чего-то тёмного в руках.

— Это что? — спросил юноша, отрываясь от учебника.

— Медовуха, — Ждан поставил бутылку на стол. — Старый рецепт. Хочешь попробовать?

— Мне нельзя. Я несовершеннолетний.

— Ой, брось. Ты уже давно не ребёнок, Миша. Ты заключаешь сделки, от которых взрослые дяди поседели бы за одну ночь. Какая разница, сколько тебе лет по паспорту?

Он налил густую, пахнущую мёдом и пряностями жидкость в две глиняные кружки, которые достал откуда-то из складок своего кафтана. Миша взял кружку, понюхал. Пахло летом, травами.

— За тебя, — сказал лис и поднял свою кружку. — За лучшего ученика. За самого точного формулировщика желаний к востоку от Урала. За будущего великого…

— Юриста?

— Я хотел сказать «хитреца», — Ждан рассмеялся. — Но юриста тоже можно. Это почти одно и то же.

Они выпили. Медовуха оказалась сладкой, обжигающей, с долгим пряным послевкусием. Михаил почувствовал, как тепло разливается по телу. Дух смотрел на него поверх своей кружки, и в янтарных глазах плясали золотые искры. Он поставил кружку и подался вперёд:

— Скажи, Миша, ты никогда не думал о том, чтобы пойти дальше?

— В каком смысле?

— Все эти желания, — Ждан обвёл рукой комнату, окно, мир за окном, — это только начало. Ты используешь правила, но не создаёшь их. Ты клиент, а не партнёр. А что, если я скажу тебе, что можно стать кем-то большим?

Парень помолчал. Он уже давно понял, что Ждан не просто так его обучает. Лис что-то задумал — что-то долгое, большое, растянутое на годы. Но, пока это было выгодно, Михаил не возражал.

— Вы хотите, чтобы я стал… как вы? — спросил он.

— Не как я, — Ждан покачал головой. — Со мной. Рядом. Понимаешь?

— Не до конца.

— Поймёшь, — он улыбнулся своей привычной улыбкой. — Когда придёт время. А пока — учись. Смотри. Слушай. Ты на правильном пути.

Он встал, одёрнул кафтан и направился к двери — хотя обычно исчезал прямо в комнате. На пороге обернулся.

— Скоро у тебя будет возможность проверить свои навыки. Настоящая проверка. Будь готов.

— К чему?

Но Ждан уже ушёл. Только запах остался — мёд, пряности и дым.

Бабушка старела. Миша замечал это не сразу, но к его шестнадцати годам она уже не могла подниматься по лестнице без одышки. Её руки, когда-то сильные и ловкие, теперь дрожали, когда она перебирала травы. Но глаза оставались прежними — тёмными, глубокими, видящими.

Она больше не спрашивала о Ждане. Она знала, что дух приходит. Миша видел, как она задерживается у его двери по вечерам, прислушивается, иногда шепчет что-то — не молитву, а что-то более древнее, слова, которых он не понимал.

Однажды, когда родители уехали на выходные, бабушка позвала его к себе в комнату. Там пахло сушёными травами, воском и ещё чем-то — горьким, как полынь. На столе лежали обереги, которые она плела: нити, бусины, птичьи перья, крошечные косточки.

— Сядь, — сказала женщина.

Он сел. Бабушка долго смотрела на него, потом взяла его ладони в свои и перевернула.

— Линии судьбы меняются, — сказала она тихо. — Я слежу за твоими руками с детства. Вот эта линия, — она провела пальцем по его ладони, — линия жизни. Она всегда была длинной. Но теперь она… уходит. Будто кто-то стирает её.

— Бабушка…

— Молчи, — перебила она. — Я знаю, что ты не остановишься. Ты никогда не останавливался. Ты всегда хотел большего, чем тебе давали. Это фамильное, это от нас. Но я хочу, чтобы ты знал: дух не просто исполняет желания. Он коллекционирует. Каждая сделка — это бусина на его нити. Каждая твоя потеря — его приобретение. Когда нить станет полной…

— Что тогда?

— Не знаю, — бабушка отпустила его руки. — Никто не знает. Те, у кого нить заполнялась до конца, исчезали. Я слышала истории. Моя прабабка Агафья тоже с ним зналась. Всю жизнь. А потом — пропала. Просто однажды не проснулась. И тело было, а души — нет. Пустое.

Она подняла на него глаза.

— Ты ещё можешь остановиться. Ты молодой. У тебя есть время. Но с каждым разом цена растёт. Сначала ты отдал страх. Что дальше? Вкус? Память? Способность любить?

— Я контролирую процесс, — сказал Михаил. — Я всё записываю. Я знаю, что отдаю.

— Ты знаешь, что отдаёшь сейчас, — женщина покачала головой. — Но ты не знаешь, что он заберёт потом.

Она замолчала. За окном темнело. Тени в углах комнаты сгущались, и Мише показалось, что одна из них шевельнулась. Но он не испугался. Он уже давно не боялся.

— Я учту, — сказал он и встал. — Спасибо за предупреждение.

Бабушка ничего не ответила. Она смотрела ему вслед, и в её глазах стояла та самая влага, которую он видел девять лет назад, — когда она впервые спросила про духа.

В университет Михаил поступил легко. Без желаний, без сделок — просто потому, что был умён. Отец сиял: сын-юрист, продолжатель династии, будущий партнёр в адвокатской конторе. Мать плакала от гордости. Бабушка молчала.

Ждан появился в общежитии на второй день после заселения. Миша как раз разбирал чемодан, когда почувствовал знакомый запах.

— Студенческая жи-и-изнь, — протянул лис, появляясь из тени за шкафом. На нём был новый наряд — тёмно-зелёный кафтан с золотым шитьём, напоминающий охотничий костюм девятнадцатого века. — Общага, романтика, дешёвое пиво. И столько интересных людей вокруг.

— Вы про студентов? — парень усмехнулся.

— Про них, — Ждан сел на подоконник, обвив хвостом колено. — Посмотри на них, Миша. Они все чего-то хотят. Славы, денег, любви, власти. И никто — слышишь, никто — не умеет просить правильно. Это же готовый рынок. Нереализованные желания на каждом шагу.

Он помолчал и добавил:

— Ты мог бы стать для них… проводником.

— Я — не вы. Я человек.

— Пока что, — улыбнулся дух.

Михаил не стал уточнять. Он уже привык к этим полунамёкам. Вместо этого он сел на кровать и посмотрел на Лиса.

— Вы обещали проверку. Девять лет назад.

— О, — Ждан оживился. — Ты помнишь.

— Я всё помню. Что за проверка?

Лис спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. Его янтарные глаза горели в полумраке комнаты.

— У тебя будет однокурсник, — сказал он. — Илья. Хороший парень. Добрый, честный. Из тех, кто никогда не заключает сделок — ни с духами, ни с людьми. Он будет твоим другом.

— И в чём проверка?

— В том, — Ждан наклонился к самому его уху, — что ты выберешь: настоящую дружбу или настоящую силу. Потому что и то, и другое одновременно не бывает. Я тебе обещаю.

Он выпрямился и направился к двери — настоящей, человеческой двери, не к тени.

— Спокойной ночи, Миша. Приятных снов.

— Подождите. А если я выберу дружбу?

Лис обернулся. Его лицо было непроницаемым — впервые за все годы.

— Тогда я исчезну, — сказал он просто. — Сделки аннулируются. Всё вернётся: страх высоты, вкус сладкого, всё остальное. Ты станешь обычным человеком. Хорошим человеком, может быть. Но обычным. А если выберешь силу… что ж. Тогда начнётся настоящая работа.

Дверь закрылась. Миша остался один. Он лёг на кровать и уставился в потолок — совсем как в детстве, когда рассматривал трещину над кроватью. Только теперь трещины не было. И выбор был за ним.

Где-то далеко, в старой квартире, пахнущей травами и воском, бабушка зажгла свечу и прошептала в темноту:

— Береги его. Если можешь — защити. Если не можешь — хотя бы не дай ему пропасть.

Свеча дрогнула. Тени в углах шевельнулись. Ответа не было.

Глава 3. Отсечение привязанностей

Илья появился на втором курсе.

До этого Михаил не замечал его — просто ещё одно лицо в лекционном потоке, один из ста пятидесяти студентов, которые сливались в серую, безликую массу. Они учились вместе целый год: сидели в одной аудитории, сдавали одни и те же экзамены, пили один и тот же растворимый кофе в буфете на первом этаже. Но Михаил не выделял его из толпы. Зачем? Илья был обычным. Таким же обычным, как все остальные.

Если бы Миша захотел вспомнить тех, кого он действительно замечал в этой серой массе, он бы вспомнил другое лицо — знакомое до зубного скрежета. Роман Горелов поступил на тот же факультет, и это было не случайностью. Горелов всегда был где-то рядом, как назойливый звук, который не замечаешь, пока он не стихнет. Юридический он выбрал, вероятно, потому, что хотел доказать миру свою значимость. Или потому, что Михаил выбрал его первым. Он не знал точно, да и не хотел знать.

Они пересекались в коридорах. Однокурсник иногда бросал взгляды исподлобья, но старался не лезть. Горелов был не врагом, а скорее досадной помехой вроде мухи, которая жужжит над ухом, но не кусает. Михаил не обращал на неё внимания. Однако в глубине души он знал: муха может укусить, если её долго не замечать.

Всё изменилось в октябре. Была суббота, и Миша сидел в библиотеке — огромном зале с высокими потолками и запахом старой бумаги, который он любил с детства. Он готовился к семинару по римскому праву, обложившись учебниками и ксерокопиями, когда заметил, что кто-то стоит над его столом.

— Привет, — сказал Илья. — Ты Леднёв, да? Можно я сяду? Там больше нет мест.

Парень поднял голову. Перед ним стоял молодой человек его возраста — светлые волосы, серые глаза, открытое лицо с широкими скулами и лёгкой, чуть смущённой улыбкой. Он был в старом свитере с протёртыми локтями и держал в руках потрёпанный учебник по гражданскому праву. Ничего примечательного. Ничего особенного.

— Садись.

Илья опустился на стул, и тот жалобно скрипнул под его весом. Михаил поморщился — звук резанул по тишине читального зала.

— Извини, — шепнул Илья и пересел на другой стул. Тот молчал.

— Ты всегда такой осторожный?

— Только когда рядом тот, кто может меня выгнать.

Илья улыбнулся — и Миша заметил, что у того на правой щеке ямочка, которую не видно, когда он серьёзен.

— Слушай, — сказал юноша, — а ты не хочешь как-нибудь… ну, вместе позаниматься? Ты вон как здорово разбираешься. А я вечно путаюсь в этих сервитутах и узуфруктах.

Он говорил искренне. Без зависти, без лести, без скрытого расчёта. Просто предлагал. Миша, привыкший за годы чувствовать в людях подвох, не нашёл его. И от этого стало странно.

— Давай, — сказал он, сам не зная зачем. — В четверг.

Парень просиял.

Они начали заниматься вместе. Сначала раз в неделю, потом чаще. Илья оказался не таким уж посредственным — он просто не умел зубрить, но схватывал суть на лету. Ему нужно было объяснить один раз, и он понимал. Он задавал глупые вопросы, потом смеялся над ними, и его смех был заразительным.

Они стали сидеть рядом на лекциях. Потом — ходить вместе в столовую. Потом — гулять после пар по набережной, обсуждая преподавателей, однокурсников, будущее.

Однажды они задержались в библиотеке до закрытия. Шторы уже задёрнули, охранник кашлянул в дверях. Илья собирал вещи, но всё никак не мог найти ручку.

— Да чёрт, опять потерял.

Миша молча протянул свою — новую, гелевую, с золотистым колпачком.

— Ты серьёзно? Я такие теряю через день.

— Тогда будешь аккуратнее.

Илья взял ручку, взвесил на ладони.

— Слушай… ты вообще замечаешь, что я грызу колпачки?

— Замечаю. Это негигиенично.

— А ты замечаешь, что, когда думаешь, трёшь большой палец указательным?

Михаил дёрнул рукой и спрятал её под стол.

— Заметил, — тихо сказал Илья. — Но это не страшно. Это даже… мило.

Они вышли из библиотеки в холодный октябрьский вечер. Миша смотрел, как однокурсник на ходу застёгивает куртку, и думал: «Он единственный, кто это заметил. И не посмеялся». Он с удивлением обнаружил, что ему… нравится.

Не в том смысле, в каком ему нравились сделки с Жданом. Там было другое: азарт, расчёт, холодное удовлетворение от правильно составленного договора. А с Ильёй было тепло. Просто тепло, без условий. Они говорили о ерунде — о фильмах, о музыке, о том, как Илья однажды пытался приготовить борщ и спалил кастрюлю. Миша смеялся. По-настоящему, а не из вежливости. Он не помнил, когда смеялся так в последний раз.

Они говорили и о серьёзном.

— У меня такое чувство, будто ты всё время что-то просчитываешь, — сказал как-то Илья.

Они сидели в парке, октябрьский ветер гнал по дорожкам жёлтые листья.

— Я не в плохом смысле. Просто… ты иногда смотришь на людей, как на уравнения.

— А это плохо?

— Не знаю, — парень пожал плечами. — Просто люди — это не уравнения. Их нельзя решить. Их можно только… принять, что ли.

Миша задумался над этими словами. Принять. Странное слово. Он привык не принимать, а манипулировать, считывать. Но с Ильёй никаких расчётов не требовалось.

Однажды он пригласил к себе домой — в маленькую квартиру на окраине, где жил с матерью и младшей сестрой. Мать, усталая женщина с добрыми глазами, накормила их пирогом. Сестра, смешная девочка лет десяти, показывала свои рисунки. В квартире было тесно, пахло выпечкой и старыми обоями, но Михаил чувствовал себя там лучше, чем в собственной идеально чистой, дорого обставленной квартире, где он жил один.

— У тебя классная семья, — сказал Миша, когда они сидели на кухне и пили чай.

— Обычная, — Илья пожал плечами. — А у тебя какие родители?

— Хорошие. Отец — адвокат. Мама — переводчик. Они меня… обеспечивали.

— Обеспечивали… Ты говоришь так, будто это всё.

Михаил не ответил. Он вдруг понял, что не знает, как говорить о родителях иначе. Они действительно обеспечивали. Давали деньги, покупали вещи, оплачивали репетиторов. Но сидели ли они с ним на кухне, пили ли чай с пирогами, говорили ли о ерунде? Он не мог вспомнить.

Вечером, когда Миша вернулся домой, лис уже ждал его. Он сидел в кресле у окна, закинув ногу на ногу, и перебирал свои бусы. На нём был бордовый кафтан с чёрной вышивкой по вороту — мрачный, торжественный, как одеяние священника на отпевании. Хвост лениво свешивался с подлокотника, кончик чуть подрагивал. Лисьи уши были прижаты — не агрессивно, но настороженно.

— Хороший вечер? — спросил он.

Голос звучал ровно, но парень уловил в нём новую ноту. Ревность? Нет. Скорее… собственничество.

— Хороший, — ответил Миша, снимая куртку. — А вы что, следили?

— Я всегда слежу, Миша, — Ждан улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. — Это моя работа. Илья славный. Правда славный. Тёплый. Как домашний хлеб.

— Я просил не трогать его.

— Я не трогаю, — лис развёл руками. — Я просто смотрю. И жду.

— Чего?

— Когда ты сам поймёшь, — он подался вперёд, и янтарные глаза блеснули, — что эта дружба ничего тебе не даёт. Ты тратишь время на разговоры о бесполезных вещах. Ты стал смеяться над глупыми шутками. А что ты имеешь от этого? Какой результат ты хочешь получить? Где рост?