Адаты верности

Хрип и скрежет камней под чудовищной поступью становились все ближе. Сердце Радана колотилось, готовое вырваться из груди. Он уже готов был ринуться вперед, подчинившись слепому инстинкту воина.

Вдруг сбоку раздался шепот. Тихий, но столь четкий и твердый, что он прорезал саму ткань ночного ужаса.

Дивир стоял на колене, опустив копье на землю. Глаза его были закрыты, ладони раскрыты.

— Духи гор, предки отцов наших, — шептал он, и слова его были не мольбой, а договором. — Вы видите нас. Вы слышите шаги Тьмы, что идет по вашим могилам. Дайте мне меткость копья, силу руке и спокойствие сердцу. Не ради славы. Ради ребенка, что ждет ттатту. Ради очага, что не должен угаснуть.

Он не просил о спасении своей жизни. Он просил о праве стать оружием. Один короткий, сдавленный вздох — и он поднял копье. Его глаза открылись. В них не осталось страха. Лишь холодная, отточенная решимость. Он сделал свой выбор. И был готов за него заплатить.

— Сейчас он повернет за угол, — голос Радана прозвучал глухо, но уже без дрожи. — Готовьсь.

Луна вынырнула из-за облаков, и тьма расступилась, открывая жуткое зрелище.

Живой усопший. Кожа серая, как зола, натянута на кости. Из пасти свисал лоскут савана, застрявший в кривых рядах крупных клыков — ими, вероятно, Ххурттама и прогрыз его после обращения. А глаза — медные, пустые, словно древние блюда, в которых отражалась лишь тьма.

Радан замер, не смея дохнуть. Ледяная сырость ползла по жилам, а сердце колотилось с такой яростью, что, казалось, вот-вот разорвет грудную клетку.

Времени на раздумья не осталось: из-за низкого надгробия донесся шорох — и мертвец, дернувшись, плавно, с костяным хрустом, повернул голову.

В этот миг из тени выскользнула фигура Симарва.

Он не держал оружия, только длинную палку, обмотанную тряпьем. Движения его были странными и гибкими, точно ритуальный танец на грани между мирами.

Вместо атаки Симарв начал выводить на земле замысловатые круги, бормоча сквозь зубы слова, что звучали как помесь заклинания и ругательства:

— Ну-ка, подходи ближе, тварь! Иди, полюбуйся...

Голос его дрожал, но даже ночь притихла, затаив дыхание.

Ххурттама, учуяв движение, взревел и ринулся вперед. Но Симарв, и сам пораженный своей прытью, подставил под ноги чудовищу толстый корень, заранее выдранный из земли.

Усопший споткнулся, но устоял. Им двигала слепая ярость и ненасытная жажда жизни.

Радан, не теряя ни мгновения, метнулся вперед. Меч блеснул в лунном свете, но удар пришелся лишь вскользь. Кожа Ххурттамы была сухой и жесткой, как вываренная шкура. Металл отозвался глухим стуком, не оставив ни царапины. Чудище взвыло, развернулось, и его лапа, похожая на сучковатую ветвь, с хрустом врезалась юноше в бок.

Тот отлетел к надгробию, и на мгновение мир поплыл, окутавшись мутной пеленой.

Симарв, не помня себя, ринулся за спину чудовищу, но оно, чуя его страх, яростно развернулось. В воздухе повеяло запахом сырой земли и тлена, будто из вскрытой могилы. Когти Ххурттамы полоснули по земле, вырывая дерн с корнями, и лишь чудо спасло Симарва — он рухнул ничком, и над его головой пронеслась лапа, оставив в воздухе свистящий след.

Радан, с трудом переводя дух, поднялся на ноги. Кровь сочилась по руке, но пальцы так впились в рукоять меча, что и кость, казалось, побелела от натуги. Он вновь ринулся вперед, и на этот раз чудовище встретило его взглядом. В тех глазах не было ни злобы, ни боли — лишь бездонная, мертвая пустота.

Клинок со скрежетом скользнул по шкуре твари, и сталь взвыла — пронзительный визг, словно кто-то точит нож о камень прямо у виска.

Ххурттама взревел так, что, казалось, земля содрогнулась. Казалось, само кладбище дрожит от этого воя, а камни вот-вот треснут.

Леденистые пальцы впились в плоть, и время споткнулось, поползло тягуче и медленно, в сознании Радана вспыхнул ослепительный, белый взрыв, выжигающий все мысли.

Его крик потонул в реве чудовища, словно щепка в водовороте.

Симарв, в отчаянном порыве, наклонился, схватил горсть сырой земли и швырнул ее в лик твари. Грязь залепила медные глаза, и Ххурттама, завыв от ярости, разжал хватку.

Радан рухнул на колени, едва удержавшись на ногах, и, шатаясь, отполз за ближайший камень, оставляя за собой кровавый след.

Симарв попытался отвлечь монстра, бросил в него палку. В ответ Ххурттама взревел, накинулся на него; когти полоснули по плечу, разорвав рубаху и кожу. Юноша вскрикнул, отползая, но мертвец уже занес лапу для нового удара.

В этот миг сзади раздался хриплый окрик. Дивир, выскочив из тьмы, вонзил копье в бок чудовища. Ххурттама лишь судорожно вздрогнул от удара, не причинившего ему боли, и тут же развернулся. Короткий, когтистый взмах — и Дивир с присвистом рухнул на землю. Кровь залила ему глаз, в ушах стучало, а в груди вспыхнуло отчаяние: «Сейчас промахнусь — и все погибнет. Как тогда, дома».

Ххурттама навис над ним, вскинул лапу. Дивир откатился, и это спасло его от гибели: стальные когти вонзились в землю там, где только что была его шея.

Монстр зашипел, занес когти для нового удара, и в этот миг Симарв, не пытаясь подняться, резко ударил своей палкой по ближайшему надгробию.

Глухой костяной стук, непривычный и резкий, на мгновение привлек слепое внимание Ххурттамы. Его медная голова повернулась на звук, когти замерли в воздухе.

Этого мига хватило Дивиру. Он отполз и, шатаясь, поднялся, вцепившись в копье одной рукой — вторая безвольно повисла плетью. Радан, с хрипом выталкивая воздух из легких, тоже встал. Рубаха на нем темнела от крови, но он лишь переложил меч в другую руку и снова шагнул вперед.

И тут все меж могильных плит наполнилось лихорадочным, рваным движением, словно сон на грани кошмара. Тварь металась между ними, вырывая дерн, ломая камни, и каждый раз, когда когти проносились рядом, казалось, смерть уже хватает кого-то за пятку.

А Дивир, затаив дыхание, начал медленный обход. Его глаза, суженные до щелочек, выискивали в яростных движениях чудовища хоть малейшую брешь.

Симарв, почти обезумев от страха, поднял обломок надгробия и что есть силы швырнул его в спину твари.

Чудовище обернулось — и в этот миг Дивир заметил: на шее, там, где кожа была тоньше, серебрился старый шрам.

— В шею! — выкрикнул он, и голос, сорвавшийся на хрип, был полон стали.

Радан, собрав остаток сил, бросился вперед. Меч блеснул в лунном свете, рассекая воздух, и лезвие вонзилось под основание черепа. Чудовище зашаталось, когти едва не вспороли ему грудь. Боль пронзила тело, но Радан не отступил.

И в этот миг копье Дивира метнулось, как стрела, и вонзилось в бок Ххурттамы с силой последнего отчаяния.

Чудовище взвыло, затрепетало и наконец рухнуло на землю. Но даже поверженное, оно долго еще дергалось и билось, точно сама смерть отказывалась принять эту оскверненную плоть. И мысль, холодная и тяжелая, въелась в сознание: они не выдержат, если оно поднимется. Не потому, что не осталось сил, — само ожидание нового рывка обращает кости в воду, а душу — в лед.

Тишина повисла над кладбищем, вязкая, как терпентин. Дыхание троих было хриплым и прерывистым. Каждый держался за рану: у Радана кровоточило плечо, у Симарва была содрана кожа на руке, а лицо Дивира заливала кровь, и глаз почти не открывался.

Они стояли над телом Ххурттамы, не смея поверить, что все кончено.

Дивир, не отрывая взгляда от поверженного врага, приблизился, сжимая рукоять кинжала, — готовый вонзить лезвие при первом же движении. А Симарв, с привычной хитрой усмешкой, уже наклонялся за своей палкой, словно проверяя, не морок ли все это.

— Ну и ночка выдалась, — но голос его был приглушенным и сорванным. — Не каждый день с покойниками танцуешь.

Радан попытался улыбнуться, но губы не слушались:

— Ты ловко его запутал. А ты, Дивир, метко бьешь.

Дивир коротко кивнул, но в голосе его звучала горечь:

— В горах иначе не выжить. Но в одиночку не справиться.

Они переглянулись, и в этот миг между ними протянулась незримая нить — тонкая, но прочная, словно скованная в горниле боя.

Каждый был сам по себе, но после этой ночи уже не мог назвать себя одиноким.

— Это не конец, — хрипло проговорил Дивир, смахивая с лица струйку крови. — Ты же знаешь, как с такими поступают.

Он кивнул в сторону бездыханного тела.

Радан мрачно кивнул в ответ.

Симарв лишь усмехнулся — небрежно, с вызовом, — но возражать не стал.

Он развел костер из остатков веток, согласно заветам старших. Радан, не говоря ни слова, дрожащей рукой приволок с края кладбища ржавую лопату. Они замерли в безмолвии, глядя, как металл накаляется в огне, становясь сначала вишневым, потом почти белым.

Время тянулось, ночь казалась бесконечной. Огонь трещал, пламя отражалось в глазах, полных усталости и страха. Когда лопата раскалилась докрасна, Радан стиснул зубы и шагнул к телу. Симарв и Дивир держали мертвеца за плечи и ноги — даже сейчас к нему страшно было прикасаться. Радан опустил раскаленное железо на шею Ххурттамы. Запах паленой плоти и волос ударил в нос, и каждый с усилием удержался, чтобы не отпрянуть. Голова отделилась не сразу, но, когда все было кончено, они положили ее к ногам чудовища, лицом в землю, как того требовал обычай.

Никто не проронил ни слова.

Лишь ветер шелестел в кронах, да изредка с дальнего подворья доносился лай собаки. Они молча закапывали могилу, швыряя землю лопатой, пока пальцы не онемели. Сверху навалили тяжелый камень — залог, что усопший не вернется.

Симарв все время отводил взгляд, но помогал до конца. И лишь когда все было кончено, пробормотал вполголоса, самому себе:

— Может, и зря, но так спокойнее.

Он повалился на спину, раскинув руки, и громко застонал, уставившись в небо, где уже таяла ночная мгла.

— Все. Я умер. Кто найдет в моем хурджине две монеты — тот может оставить их себе на помин моей души. Если, конечно, эта тварь их не проглотила вместе с рубахой.

— Твои монеты ей дорого обошлись, — хрипло проворчал Радан, с трудом стягивая с себя разорванный и окровавленный плащ. — Моя спина сейчас выглядит как шкура, которую волк драл с барана.

— Зато цела, в отличие от моего самолюбия, — Симарв повернул голову, с трудом улыбаясь. — Я хоть за монеты драться горазд. А ты, я гляжу, и задарма рубиться мастак...

— Замолчи, — Радан бросил в него комок земли, но тут же застонал, скривившись от боли в плече. — Лучше скажи, почему этот упырь тебя так и не съел? Небось, очуяв твою горечь, счел несъедобным.

Дивир, молча перевязывавший рану на руке, коротко хмыкнул. Он ткнул пальцем в Симарва.

— Он трещал без остановки. Ххурттама сломался от его болтовни и сам решил умереть. Это и есть твое секретное оружие?

— Вот именно! — оживился Симарв, пытаясь сесть. — Я его заговорил! Пока вы клинками махали, я словами врага крушил! И, как видите, сработало.

Радан покачал головой, но в его глазах плеснулось что-то похожее на усталую теплоту.

— Ладно, балагур. В следующий раз будешь первым идти на переговоры. А мы пока огонь разожжем.

Когда рассвет окрасил край неба, они сидели у костра — молчаливые, измотанные, но живые.

И только тогда, впервые за долгую ночь, они почувствовали, как страх отступает, оставляя после себя пустоту и странное облегчение.

В наступившей тишине, нарушаемой лишь тяжелым дыханием, Дивир внезапно поднял голову. В его глазах, помутневших от боли, вновь вспыхнула знакомая ярость.

— Анту, — бросил он, с трудом поднимаясь.

Радан, уже собиравшийся двигаться к аулу, замер. Он посмотрел на свои окровавленные руки, на едва держащихся на ногах товарищей и мрачно хмыкнул.

— Адат есть адат. Сказали — найдем. Значит, будем искать.

— Ой, да ладно вам! — застонал Симарв. — Может, сначала перевяжемся? Или вымерли все бараны в округе, кроме этого одного?

— Не в баранах дело, болтун, — Радан уже шагал вдоль ограды, вглядываясь в предрассветную мглу. — Слово дали. Перед ребенком.

Руки плохо слушались, раны ныли, но Дивир, опираясь на копье, упрямо брел вдоль каменной гряды.

— Его след, — указал он на сломанную ветку. — Старик отползал.

— Отличный пастух, — проворчал Симарв. — Баран потерялся, потом сам потерялся... Теперь еле живые, его ищем.

Анту нашли в неглубокой расщелине. Лоб старика был горячим и влажным, нога неестественно вывернута. Увидев их, он прошептал что-то несвязное про «ночную тень».

— Тень упокоили, отец, — Радан грузно опустился на корточки рядом. — Тебя одного тут оставлять нельзя.

Он взглянул на Симарва. Тот закатил глаза, но молча подошел и крепко обхватил старика, пока Радан, скрипя зубами от боли, резким движением вправил вывих.

Потом, перекинув бесчувственное тело Анту через здоровое плечо, он тяжело поднялся. Дивир молча подставил свое плечо с другой стороны. Симарв, хромая, шел впереди, отыскивая в скудеющем мраке пологие спуски.