Идеальный кадр

Пролог – Красное на зелёном

Я помню это как вчера. Хотя мама говорит, что я вообще не должен этого помнить. Ведь я маленький был, чего там помнить. А я помню. Всё до капельки. До травинки. До мурашек на коже. Мы с Юлькой гуляли по поляне. Лето, жара, стрекозы летают, кузнечики из-под ног прыскают. Юлька меня за руку держит, хотя я уже большой, мог бы и сам идти. Но она всегда держит. Она старше, ей пять, а мне четыре.

Она говорит: «Мишка, не отставай, там дальше ежевика, мама сказала, можно рвать, только осторожно, чтоб не исколоться». И мы шли. Через высокую траву, через лопухи, которые выше меня ростом. Солнце светит, слепит глаза, пахнет дикой мятой и нагретой землёй. Хорошо так, спокойно. А потом Юлька остановилась. Резко так.

Я в нее носом ткнулся. – Ты чего? – Смотри, – шепчет. И показывает пальцем. Там, в кустах, сразу за ежевичником, что-то краснело. Яркое такое, пятно среди зелени.

Мы подошли ближе. Юлька раздвинула ветки, и я увидел. Это было… я даже не знаю, как объяснить. Это было красиво. Красное. Много красного. По кусочкам разбросано по земле, по листьям, по камням. Как будто кто-то рассыпал драгоценности. Лоскутки, обрывки, блестящее что-то внутри.

И пахло странно – железом но сладким, как арбузом, только арбузом, который уже испортился. Я хотел потрогать. Юлька руку отдернула: – Не трожь! Вдруг собака дохлая? Но это была не собака. Я почему-то сразу понял – не собака. Что-то другое. Что-то… Важное для кого-то.

Юлька достала наш фотоаппарат. Старенький, «Смена-8М», мама дала пофоткать природу.

Юлька тогда всё время фоткала – меня, маму, кошку, облака. Плёнку переводила щелчком, и я этот щелчок до сих пор слышу. – Отойди, – скомандовала она. – Я щас щёлкну. Я отошел. Она присела на корточки, навела объектив на красное в кустах. Солнце блестело на линзе.

Щелчок. Перемотка. Ещё щелчок. Ещё. – Красиво, – сказала она тогда. – Как в кино. Я кивнул. Мне правда казалось красиво. Такое яркое, настоящее. Не как дома, где всё серое, обшарпанное, мама вечно уставшая.

А тут – красное на зеленом, блестит, переливается. Чудо. Мы постояли еще немного. Юлька убрала фотоаппарат в чехол, взяла меня за руку:

– Пошли. Мама ждет. И мы пошли обратно. Через лопухи, через траву, к дому.

А красное осталось в кустах. Никому не нужное, кроме мух, которые уже слетались на запах.

Через неделю мама отнесла плёнку в проявку. Юлька бегала вокруг, прыгала: «Скорее, скорее, я там такие кадры сделала! Природа, цветочки, Мишка с одуванчиком!» Когда принесли фотки, мы сели все вместе смотреть. Мама листала, улыбалась: вот Мишка, вот кошка, вот облако. А потом…

Потом пошла та полянка. Юлька замерла. Я замер. Мама перестала улыбаться. Фотки получились… такие. Такие блеклые.

Красное стало розовым. Почти белым. Как будто выцвело на солнце. И непонятно, что это. Просто пятна какие-то на листьях. Мусор. Ерунда.

– Что это? – спросила мама тихо. – Да так, – Юлька выхватила фотки. – Ветка сломанная. Я думала, красиво.

Мама посмотрела на нее странно. Потом на меня. Потом опять на фотки. – Больше туда не ходите, – сказала. – Мало ли чего в кустах валяется.

И всё. А я ночью лежал и думал: почему красное стало розовым? Куда делась та красота? Может, мы ее придумали?

Глава 1 – Плед и чёлка

В кабинете пахло валерьянкой, старыми папками и ещё чем-то тёплым – то ли чаем, то ли просто ими.

Юля спала на продавленном диване, поджав ноги и сунув ладонь под щеку. Серая клетка пледа, который они когда-то притащили из дома, сбилась к полу, оголив плечо. Волосы выбились из пучка, упали на лицо.

Миша сидел рядом на корточках.

Не смотрел на неё. Смотрел в окно, на мигающий фонарь, и крутил в пальцах монетку – 1961 года, стёртую почти до дырки. Одну из тех, что лежали у него дома на подоконнике.

В кабинете было тихо. Только гудел старый холодильник в коридоре, где дежурные прятали свои обеды, и где-то далеко орала рация.

Чёлка у Юли сбилась совсем уж беспомощно. Миша протянул руку – убрал волосы с её лица. Она даже не шевельнулась. Только выдохнула чуть ровнее.

Плед сполз ещё ниже. Он дёрнул его, натянув обратно.

В дверь поскреблись.

Миша обернулся. На пороге стоял стажёр – молодой, красный, с папкой в руках.

– Михал Сергеевич, – выдохнул он шёпотом, косясь на спящую Юлю. – Труп. В лесу. Следователь с места звонил, сказал фотографа захватить. Без неё не начинать.

Миша приложил палец к губам. Вышел в коридор.

– Что за труп?

– Не сказали. Сказали только… – стажёр запнулся. – Что странный. И что без Красновой не разобраться.

Миша помолчал. Потом открыл дверь обратно.

Подошёл к дивану. Сел на край, тронул за плечо.

– Юль. Просыпайся.

Она не открыла глаз. Только шевельнула губами:

– Чего?

– Работа. Труп в лесу. Твоя специальность.

Она разлепила веки. Серо-голубые, мутные со сна, смотрели на него из-под спутанных волос.

– Который час?

– Третий.

– Твою мать.

Она села, потянулась, хрустнув шеей. Плед сполз на пол. Миша подобрал его, кинул обратно на диван.

– Идём, – сказала она и уже в дверях обернулась: – Чайник выключи.

В коридоре горел тусклый свет. Стажёр всё ещё стоял, переминаясь с ноги на ногу.

– Машина внизу? – спросил Миша.

– Да, ждёт.

Юля уже шла вперёд, на ходу закручивая волосы в тугой пучок. Со спины – худая, жилистая, в чёрных джинсах и растянутом свитере. Кеды шлёпали по кафелю.

Миша догнал её у лифта.

– Выспалась хоть?

– Нормально.

Они вошли в кабину. Двери закрылись, отрезая стажёра.

Юля посмотрела на отражение в зеркальной стене – на себя, на него, на их усталые лица.

– Что за труп? – спросила она, не оборачиваясь.

– Не знаю. Сказали, странный.

Она хмыкнула.

– Они всегда странные. Пока не посмотришь.

Лифт поехал вниз.

Лес встретил их тишиной и светом переносных ламп.

Белый, резкий, он вырезал из темноты стволы берёз, мокрую траву, чьи-то спины в форменных куртках. Люди стояли полукругом, не подходя близко, курили в сторону, переговаривались вполголоса.

Юля вылезла из машины первой. Хлопнула дверцей, поправила ремень фотоаппарата через плечо. Старый «Зенит» висел слева, рабочий цифровик – справа. Два глаза. Один – для себя, другой – для дела.

Миша вышел следом, хрустнул шеей, огляделся.

– Где?

– Вон там, – махнул рукой какой-то оперативник. – За берёзами. Следователь уже там.

Они пошли.

Трава под ногами была мокрой, кеды Юли сразу промокли, но она не обратила внимания. Она вообще не смотрела под ноги. Смотрела туда, где горели лампы.

Увидела спину. Сидящую спину.

Прислонённую к дереву.

Она ускорила шаг.

– Юль, – Миша тронул её за локоть, но она уже вырвалась, подошла к телу, встала на корточки, включила свой фонарик.

Свет упал на лицо.

Мужчина. Лет сорока. Обычное лицо. Усталое. Глаза закрыты, как будто спал. Руки сложены на коленях. Куртка расстёгнута, рубаха задравшись, на животе – ровный, тонкий разрез. Неглубокий. Не смертельный.

Юля повела фонариком ниже.

Увидела буквы.

– Миш, – позвала она не оборачиваясь. – Посвети сюда.

Он подошёл, встал рядом, направил свой фонарь туда же.

На коже, чуть выше разреза – тонкий, аккуратный порез. Не глубже царапины. Буквы. По-английски.

Hermann Hills.

– Это что? – спросил Миша тихо.

– Не знаю.

Она подняла цифровик. Щелчок. Ещё. Ещё. С разных ракурсов, с разных расстояний. Работа. Фиксация.

Потом опустила камеру и просто смотрела.

– Что скажешь? – спросил подошедший следователь. Молодой, незнакомый, из области. Смотрел на неё с лёгким любопытством.

Юля пожала плечами.

– Скажу, что он не здесь умер.

– А где?

– Не знаю. Но не здесь. Слишком чисто. Ни крови, ни борьбы. Его привезли и посадили.

Следователь кивнул, записал что-то в блокнот.

– А буквы? Что за буквы?

Юля посмотрела на него. Потом опять на труп.

– Может, имя. Может, кличка. Может, просто царапины.

– Просто царапины? – переспросил он.

– Люди чешутся, – сказала она ровно. – Бывает, ногтем проводят. Не специально.

Следователь хмыкнул, но спорить не стал.

Миша стоял чуть поодаль, смотрел не на труп, на Юлю. Она врала. Он знал это по тому, как она держала фотоаппарат – чуть крепче, чем нужно.

Она тоже знала, что он знает. Но молчала.

– Снимай, – сказал Миша. – Работай.

Она кивнула и подняла камеру снова.

Щелчок. Лицо.

Щелчок. Руки.

Щелчок. Буквы, которые она запомнила наизусть уже через секунду после того, как увидела.

Hermann Hills.

В машине, когда они отъехали, Миша закурил, открыв окно. Юля сидела рядом, смотрела в боковое стекло, на проплывающие мимо берёзы.

– Ты что-то поняла, – сказал он не вопросом.

– Ничего я не поняла.

– Юль.

Она помолчала.

– Буквы странные, – сказала наконец. – Аккуратные. Как будто не ножом, а… резцом. Таким, знаешь, для дерева. Для камня.

Миша выдохнул дым в окно.

– Странный он. Весь.

– Ага.

Она закрыла глаза, откинулась на сиденье.

– Завтра в морг, – сказала устало. – Там посмотрим.

– Там посмотрим, – повторил Миша.

Они ехали молча.

А в лесу, за их спинами, на трупе, прислонённом к берёзе, подсыхали буквы. И где-то в городе, в старой мастерской, заставленной гипсовыми слепками, человек с длинными пальцами гладил остриё резца и смотрел в окно на холмы.

Глава 2 – Запеканка

В кабинет они вернулись к пяти утра.

Город за окном ещё спал, только редкие фары прорезали темноту, да где-то лаяла собака. В коридоре всё так же гудел холодильник, и пахло всё той же валерьянкой и старыми папками.

Юля села за стол, опустила голову на руки. Миша включил чайник, достал из шкафа две кружки – одну с отбитой ручкой, свою, другую целую, Юлину, которую она притащила год назад и забыла забрать.

– Диктуй, – сказал он, ставя перед ней кружку с чаем. – Я запишу.

Она подняла голову, поморгала, прогоняя сон. Потом заговорила ровно, как под диктофон:

– Труп неизвестного мужчины, на вид 40–45 лет. Обнаружен в лесополосе в районе старых дач. Тело прислонено к дереву в позе сидя. Видимых следов борьбы нет. На теле – один поверхностный разрез в области живота, не проникающий. Над разрезом – надпись латиницей, предположительно имя или клеймо:

«Hermann Hills». Предварительная причина смерти – не установлена. Направлен на вскрытие.

Миша записывал быстро, почти стенографически.

– Всё?

– Всё.

– Фото передала?

– В общую папку.

Он кивнул, дописал последнюю строчку, отложил ручку. Посмотрел на неё.

Юля сидела, обхватив кружку ладонями, и смотрела в одну точку. На стене, над её головой, висела старая фотография – лужа с отражением дома, которую она сняла года два назад и так и оставила.

– Ты как? – спросил Миша.

– Нормально.

– Врёшь.

– А ты не врёшь?

Он не ответил. Встал, подошёл к окну, посмотрел на начинающий светлеть горизонт.

– Буквы эти, – сказал он не оборачиваясь. – Ты правда думаешь, что это просто царапины?

Юля отпила чай, помолчала.

– Не знаю, – сказала наконец. – Но следователю не обязательно знать, что я думаю. Ему нужны факты.

Миша обернулся.

– А мне?

Она посмотрела на него долгим взглядом. Серо-голубые глаза, прозрачные, усталые.

– Тебе я скажу, когда будут факты.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Чайник закипел снова. Миша налил себе ещё, хотя не хотел. Просто нужно было занять руки.

– Поехали домой, – сказал он. – Я запеканку сделаю.

Юля улыбнулась уголком губ.

– Шантажист.

– Работает?

– да… работает.

У Миши в квартире пахло так же, как пахло всегда – пылью, старыми вещами и чем-то тёплым, что он сам не замечал.

Юля разулась у порога, прошла на кухню, плюхнулась на табуретку. Миша загремел духовкой, достал форму с остатками вчерашней запеканки, сунул в микроволновку.

– Разогреть или свежую сделать?

– Эту разогрей. Я жрать хочу, а не ждать.

Он усмехнулся, нажал кнопку.

Она сидела и смотрела, как он двигается по кухне – достаёт тарелки, режет хлеб, ставит чайник (опять, третий раз за ночь). У него были хорошие руки. Спокойные. Она всегда это знала, но сейчас почему-то заметила особенно.

– Миш.

– А?

– Ничего.

Он обернулся, посмотрел на неё.

– Ты чего?

– Устала… если честно – Вымолвила Юля.

Микроволновка пискнула. Он достал тарелку, поставил перед ней, сел напротив.

– Ешь.

Юля взяла вилку, отломила кусочек, отправила в рот. Закрыла глаза.

– Мамина, – сказала тихо.

– Я старался.

– Знаю.

Они ели молча. За окном уже совсем рассвело, где-то за стеной завозились соседи, пошла вода в трубах. Обычное утро. Обычная жизнь.

Юля доела, отодвинула тарелку, положила голову на сложенные руки прямо на стол.

– Я у тебя посплю.

– Иди на диван, – кивнул Миша. – Я там постелю.

– Не надо стелить. Я и так посплю.

Он хотел сказать, что диван жёсткий, что надо бы плед, что вообще неудобно будет. Но не сказал. Просто встал, принёс из комнаты подушку и тот самый плед – точно такой же, как в кабинете, только домашний, мятый, пропахший им.

Юля уже лежала, свернувшись калачиком, лицом к спинке дивана.

Он накрыл её пледом. Постоял секунду.

– Миш.

– М?

– Ты иди ложись. Я нормально.

– Ага.

Он постоял ещё немного, потом выключил свет и ушёл в свою комнату.

В темноте, на подоконнике, молчаливо замерла его армия – старый компас, три зажигалки, фигурка слона с отбитым хоботом, монетка 1961 года, мятая пробка от шампанского. И новенькая, сегодняшняя находка, которую он даже не успел рассмотреть, – смятая пачка из-под сигарет, подобранная на месте преступления.

Он лёг, уставился в потолок.

За стеной тихо дышала Юля.

А в голове крутилось одно. Hermann Hills.

Дз-з-з… Дз-з-з…

Миша не сразу понял, где он и который час. В комнате было темно – шторы задёрнуты, только щель, в которую пробивался оранжевый свет вечернего солнца.

Телефон надрывался на тумбочке.

Он схватил, глянул на экран – 18:43. Высветилось:

Морг. Голубев.

Миша сел на кровати, потёр лицо, принял вызов.

– Слушаю.

– Краснов, – голос в трубке был усталый, прокуренный. – Это Голубев. По вашему вчерашнему – с лесополосы. Вскрыли.

Миша напрягся.

– Что-то нашли?

– Нашли, – Голубев помолчал. – Слушай, тут такое… Я не могу по телефону. Приезжайте. И Краснову с собой бери. Она должна это увидеть.

Миша сжал трубку крепче.

– Что значит "должна увидеть"? Голубев, не темни.

– Я не темню, – голос эксперта звучал глухо. – Я просто не знаю, как это объяснить словами. Там… короче, приезжайте. Я до семи здесь.

Сбросил.

Миша посидел секунду, глядя на погасший экран. Потом встал, вышел в коридор.

Юля спала на диване – калачиком, носом в спинку. Плед сполз на пол, открывая худые лопатки под растянутым свитером.

Миша подошёл, сел на край дивана. Тронул за плечо.

– Юль.

Она не открыла глаз. Только шевельнулась.

– Сколько?

– Почти семь. Голубев звонил. Просит приехать в морг.

Она открыла глаза сразу – без сна, без мутности. Посмотрела на него.

– Что там?

– Не сказал. Сказал, ты должна увидеть.

Юля села, откинула волосы с лица. Помолчала.

– Запеканка есть?

– Осталась.

– Тогда я есть, потом едем.

Миша усмехнулся.

– Логично.

Она встала, натянула свитер, который за ночь стал ещё более мятым, и пошла на кухню босиком.

Миша смотрел ей вслед. Потом перевёл взгляд на окно, за которым догорал вечер.

Он не знал, что именно Голубев хочет им показать. Но что-то внутри уже начало зудеть – там, под рёбрами, где обычно зарождается страх.

Они вышли из машины в 19:15.

Морг встречал жёлтым светом в окнах и запахом формалина, который чувствовался даже на улице, если ветер дул в нужную сторону. Юля зябко повела плечами, поправила ремень фотоаппарата. Старый «Зенит» она оставила в машине – здесь работа только для цифры.

Внутри было тихо. Лампы гудели ровно, кафель блестел, пахло чистящим средством и ещё чем-то, к чему нельзя привыкнуть, сколько ни работай.

За стойкой никого.

– Эй, – позвал Миша. – Есть кто?

Из коридора вышел мужик в несвежем халате, с лицом человека, который видел слишком много и уже ничего не ждёт от жизни. Посмотрел на них равнодушно.

– К кому?

– Голубев вызывал, – сказал Миша. – Красновы.

Мужик моргнул. Потом полез под стойку, достал сложенный вчетверо листок, протянул.

– Голубева нет. Ушёл в семь. Велел передать.

Миша взял записку, развернул.

Почерк у Голубева был мелкий, врачебный, но читаемый.

«Краснов, я не шучу. Зайдите в первый бокс. Тело ваше там. Посмотрите сами. Я потом позвоню. Не трогайте ничего до меня, но посмотрите. Просто посмотрите. Г.»

Миша поднял глаза на мужика.

– А вы кто?

– Смотрящий, – мужик пожал плечами. – Я тут ночью сижу. Голубев сказал: придут – пустить должен буду. В первый бокс.

– Он объяснил, что там?

Мужик посмотрел на них долгим взглядом. Потом перевёл глаза куда-то в сторону коридора, откуда вышел.

– Я туда не заходил. Мне незачем.

Юля молча взяла у Миши записку, прочитала, вернула.

– Пойдём, – сказала.

Они пошли по коридору. Лампы гудели, кафель под ногами блестел, воздух становился плотнее с каждым шагом.

Первый бокс.

Миша толкнул дверь.

Глава 3 – Крест на ладони

Дверь открылась с тихим шипением пневматики. Внутри было холодно…

Ровный белый свет заливал столы, инструменты, раковину в углу. Пахло железом, формалином и чем-то ещё – сладковатым, тошнотворным, отчего у Юли всегда начинало сосать под ложечкой.

Тело лежало на дальнем столе. Одно. Накрытое простынёй до подбородка.

Они подошли.

Миша откинул простыню.

Лицо было то же. Мужчина лет сорока, обычный, усталый. Глаза закрыты. На животе, чуть выше разреза, всё так же темнели буквы. Hermann Hills.

Юля включила фотоаппарат. Поднесла к глазам. Посмотрела в видоискатель.

– Ничего не изменилось, – сказала она. – Зачем он нас звал?

Миша молчал. Он смотрел на руки трупа.

– Юль.

– Что?

– Посвети сюда.

Она опустила камеру, направила фонарик туда, куда он показывал.

Руки. Лежали вдоль тела, как и в лесу. Пальцы расслаблены, чуть согнуты.

Но на правой ладони, там, где вчера ничего не было, теперь темнело пятно.

Маленькое. Круглое. Чёткое.

Как будто въевшаяся грязь.

Юля поднесла фонарик ближе.

– Это не грязь, – сказала она тихо.

Миша наклонился.

На ладони, на самой коже, был выжжен – именно выжжен, аккуратно, ровно, как клеймо, – маленький крест.

Они переглянулись.

Юля подняла камеру. Щелчок. Щелчок. Крупным планом.

– Этого не было, – сказала она. – Я снимала руки. Я всё снимала. Этого не было.

Миша достал телефон. Набрал Голубева.

– Абонент недоступен.

Он убрал телефон, посмотрел на труп, на Юлю, на крест на ладони.

– Он знал, – сказал Миша. – Голубев знал, что это появится. Поэтому звал.

Юля молчала. Она смотрела на ладонь через объектив.

– Или поэтому, – сказала она, не оборачиваясь. – Или потому, что знал, что мы захотим это увидеть до того, как он объяснит.

Она опустила камеру.

– Миш. Это не могло появиться само.

– Знаю.

– Тогда что это?

Миша посмотрел на неё. В её прозрачных глазах было что-то, чего он не видел давно – может, с детства, с той поляны.

– Не знаю, – сказал он честно. – Но нам придётся это узнать.

В коридоре за стеной загудел холодильник. Или не холодильник. Может просто ветер.

Юля подняла камеру и сделала ещё один кадр.

Крест на ладони смотрел прямо в объектив.

Из морга они вылетели почти бегом.

Миша набирал Голубева всю дорогу до машины – абонент всё так же недоступен. Ни гудков, ничего. Просто выключен телефон.

– Адрес знаешь? – спросила Юля, залезая на пассажирское.

– Знаю. Год назад пили у него на дне рождения.

– Он тебя звал на день рождения?

– И тебя, но ты соня.

Машина рванула с места.

Голубев жил в старом районе, в хрущёвке с облупленной краской и вечно сломанным домофоном. Миша бросил машину у сугроба, они выскочили, вбежали в подъезд.

Третий этаж. Дверь обита дерматином, цифры отклеились, звонок не работал. Миша постучал кулаком.

Тишина.

Ещё раз. Громче.

– Голубев!

Никто.

Юля стояла сзади, сжимая фотоаппарат. Смотрела на дверь, на облупившуюся краску, на почтовый ящик, из которого торчали рекламные листовки.

– Миш.

Он обернулся.

– Пойдём, – сказала она. – Его тут нет.

– Откуда знаешь?

– Знаю.

Она развернулась и пошла вниз. Миша – за ней, матерясь под нос.

Они вышли из подъезда, обогнули дом.

И увидели его.

Голубев лежал у мусорных баков.

Не в луже крови, не в криминальной позе. Просто лежал на боку, скрючившись, как будто уснул в неудобной позе. Рядом – рассыпанный мусор, перевернутое ведро, чья-то старая куртка, вмерзшая в лёд.

Юля подбежала первой. Опустилась на корточки.

– Живой? – Миша уже был рядом, щупал пульс.

Голубев открыл глаза.

Один глаз почти заплыл, губа разбита, на лбу – ссадина. Но смотрел он не на них. Смотрел куда-то в небо, мутно, невидяще.

– Голубев! – Миша тряхнул его за плечо. – Ты слышишь?

Тот моргнул. Перевёл взгляд на Мишу. Узнал, кажется. Шевельнул разбитыми губами.

– Краснов, – прохрипел он. – Ты… видел?

– Видел. Что случилось?

Голубев попытался сесть, застонал, схватился за рёбра. Юля придержала его за плечи.

– Кто тебя?

Голубев посмотрел на неё. В его глазах, наконец, появилось что-то осмысленное. И страшное.

– Я не видел, – сказал он тихо. – Он сзади. Я даже… я шёл домой. Думал, успею поесть. А он…

Голубев замолчал, сглотнул.

–Он что-то сказал? – спросил Миша.

– Ничего. Он ничего не говорил. Он просто… – Голубев поднял руку, посмотрел на свою ладонь. – Он просто держал мою руку. Долго. И смотрел.

Юля и Миша переглянулись.

– Что он сделал с твоей рукой? – спросила Юля тихо.

Голубев не ответил. Он смотрел на свою ладонь, и по его лицу медленно расползался тот самый ужас, который не кричат, а молчат.

Миша взял его руку, разжал пальцы.

На ладони, ровно на том же месте, что у трупа, алел свежий ожог.

Маленький крест.

Юля подняла фотоаппарат.

Щелчок.

Глава 4 – Пыль и старые смерти

Щелчок.

Голубев даже не моргнул. Лежал, смотрел в небо, разбитой губой шевелил – то ли ругался про себя, то ли молитву читал.

Щелчок. Крупный план – рука, крест, грязь под ногтями.

– Юль, – Миша тронул её за локоть. – Дай человеку в себя прийти.

– Он уже пришёл, – сказала Юля, не опуская камеру. Щелчок. – Голубев, ты как?

Голубев перевёл на неё взгляд. Один глаз почти заплыл, но смотрел он спокойно. Устало.

– Нормально, – прохрипел он. – Лежу вот.

– Сильно бьют?

– Да не, так… – он попытался пошевелить плечом, поморщился. – По привычке.

Миша присел рядом на корточки.

– Скорую вызвать?

– Не надо. Сам дойду.

– До чего ты дойдёшь? У тебя рёбра хрустят.

Голубев посмотрел на него. Усмехнулся разбитыми губами.

– Краснов, я за жизнь столько трупов вскрыл, что меня сам чёрт не возьмёт. А ты про скорую.

Щелчок. Юля снимала лицо. Крупно. Ссадину на лбу, заплывший глаз, эту странную спокойную усмешку.

– Юль, – Миша опять тронул её. – Хватит.

– Не хватит.

Она опустила камеру только на секунду – посмотрела на Голубева в упор.

– Ты видел, кто это был?

Голубев помолчал. Потом медленно, с трудом сел, опираясь спиной о мусорный бак. Зашипел от боли, прижал руку к рёбрам.