Властный отец жениха

8

Всю дорогу обратно в дом родителей я молчала и плакала.

Романов вел машину ровно, не включал музыку, не пытался заговорить. Я чувствовала его присутствие – тактичное, не давящее. А он молодец! Эльчику повезло.

Я сжимала ремень безопасности пальцами до побелевших костяшек. В голове крутились обрывки разговора с Владом и уговаривала себя в том, что поступила правильно.

Закрыла глаза, и слеза скатилась по щеке, упала на колено, оставив темное пятно на итак уже изрядно испорченном (да еще и разорванном!) платье.

Я вытерла лицо тыльной стороной ладони. На руке больше не было кольца. Я отдала его Владу, глядя, как последние крупицы надежды умирают в его глазах.

Мы оба знали: между нами всегда будет стоять образ его отца. Я не могла выйти замуж за сына человека, который разбил меня, а он не мог жениться на той, кто упал в обморок при виде бывшего.

Дима молча протянул мне салфетку. Я взяла ее, вытерла глаза, потом нос. Шмыгнула. Он ничего не сказал. Умный парень. Не лез. Просто вел машину, глядя на дорогу, и я была ему благодарна за эту тишину.

Мы выехали за город. Мелькали сосны, дачные участки, заборы. Я смотрела на них и постепенно чувствовала, как лед внутри начинает трескаться. Не таять – но давать трещины.

Я глубоко вздохнула, выдохнула и повернулась к Диме.

– Так что? Твое предложение стать завтра женихом все еще в силе? – сказала я хрипло. – Когда ты ей предложение сделаешь?

Дима дернул плечом, поправил зеркало заднего вида. Я видела, как он сжал руль чуть крепче.

– Да, – выдохнул он. – Но сначала спрошу разрешения у вашего отца.

– О, господи, ты что из девятнадцатого века, мистер Дарси?

Я невольно улыбнулась. Он улыбнулся в ответ.

В нем было столько искреннего мальчишеского волнения, что на миг я забыла о своем горе.

Дима – огромный, серьезный мужчина, босс моей сестренки, который руководил целым издательством и не моргнув глазом разруливал кризисы, – сейчас выглядел как школьник перед экзаменом.

– Ты боишься, что она откажет? – спросила я.

– Ну, а вдруг? – Он бросил на меня быстрый взгляд. – Мы вместе меньше недели... Вдруг она скажет, что рано?

Я фыркнула. Почти искренне.

– Романов, ты видел, как она на тебя смотрит? Она смотрит на тебя так, будто ты – ее личное солнце. Если ты не сделаешь ей предложение, я тебя удушу, ей-богу.

Он рассмеялся. Коротко, нервно, но рассмеялся.

– Ладно, ладно. Я понял, что тебя лучше не бесить. Кольцо вот. – Он кивнул на бардачок. – Как это ни странно, купил вчера…

– Это судьба, Романов, – сказала я, улыбаясь, искренне радостная за сестру. Она столько всего пережила – заслужила счастье. Хоть кто-то из нас.

Дима замолчал. Я видела, как дрогнули его пальцы на руле.

– Я люблю ее, Эмма. И уже давно, – сказал он просто. – Очень! И я боюсь, что облажаюсь. Что скажу что-то не то. Что встану на одно колено, а она заплачет, но не от счастья, а от испуга.

– Она заплачет от счастья, – твердо сказала я. – Элечка хоть и нежное создание, но не глупая. Она ждала тебя всю жизнь. Ты просто еще не понял этого.

Дима сбавил скорость, повернул на грунтовку. Впереди показался дом, где нас уже ждали.

Там была Эля, моя сестра, которая завтра станет невестой. Не я. А мне бы хорошенько прореветься сегодня. А потом остаться одной недели на две.

Но глядя на то, как Дима сжимал руль и пробормотал про себя текст речи для моего отца, я вдруг почувствовала странное облегчение. Хотя бы у них все будет хорошо. Хотя бы они не повторят моих ошибок.

– Будь собой, мистер Дарси, – сказала я, похлопав его по плечу. – Мой папа видит людей насквозь и ты уже давно прошел его фейсконтроль. Поверь мне.

Дима остановил машину, заглушил мотор и повернулся ко мне. В темноте салона его глаза блестели.

– Спасибо, – сказал он коротко.

Я промолчала.

– И… мне жаль, что все так вышло, – сказал он.

– Мне тоже, зятек… мне тоже…

Дверь родительского дома была открыта нараспашку.

В прихожей пахло цветами, табаком и корвалолом. Из гостиной доносились тихие голоса.

Я замерла у порога, разглядывая свои туфли, покрытые грязью и травой. Платье висело на мне, как мешок.

– Эмма! – Мама выбежала первой, увидела мое лицо, и ее руки, протянутые для объятий, замерли в воздухе. – Детка, ну что? Влад… вы поговорили?

– Свадьбы не будет, – сказала я ровно. – Извините, я пойду в комнату.

Папа появился в дверях гостиной. Он стоял, скрестив руки на груди, и в его взгляде было что-то воинственное. Он не спросил ничего. Он просто посмотрел на меня, потом куда-то в сторону, и я проследила за его взглядом.

Среди гостей, среди родственников, среди друзей семьи, которые пришли на ужин и до сих пор не разошлись, стоял Давыдов.

Он держал бокал, прикладывал его к разбитой губе. Глаза у него были виноватые и прикованные ко мне.

Я не спрашивала. Просто перевела взгляд на отца – и увидела ссадины на его костяшках. Он не прятал их, как и гордого, удовлетворенного выражения лица.

Мой папа, который никогда ни с кем не дрался, сегодня кого-то ударил. За меня.

– Эмма, – мама тронула меня за плечо. – Может, чаю? Или коньячку?

Но я не слышала ее. Давыдов поставил бокал на стол и направился ко мне. Он шел через гостиную, сквозь расступающихся родственников, сквозь тишину, которая вдруг повисла в комнате. Он подошел вплотную, на расстояние вытянутой руки.

– Эмма, – сказал он тихо. – Нам нужно поговорить.

– Нам?! – мой голос сорвался. Я не кричала – я рычала. – Ты только сейчас пришел с объяснениями?! А еще восемь лет чего не подождал?! Приперся именно в этот день?!

Я толкнула его в грудь. Изо всех сил. Он пошатнулся, ударился спиной о косяк, бокал на столе звякнул. Я орала, и голос срывался, хрипел, но я не могла остановиться.

– Ты предал меня! Ты предал сына! Ты предал всех, к кому прикоснулся! Убирайся из моего дома! Убирайся из моей жизни! Я ненавижу тебя! Ты слышишь? НЕНАВИЖУ!

Последнее слово я выкрикнула так, что в горле запершило, и я закашлялась. Кто-то ахнул. Кто-то взял Давыдова под локоть и повел к выходу. Я стояла, тяжело дыша, и чувствовала, как дрожат руки.

– Эмма, пойдем, – Эля обняла меня за талию, мягко, но настойчиво потянула за собой. – Пойдем, тихо, тихо. Все уже.

Она повела меня по коридору, мимо гостиной, мимо кухни, в мою комнату. Я не сопротивлялась. Ноги подкашивались. Я чувствовала себя выжатой, пустой.

Эля открыла дверь, и я шагнула внутрь. Здесь все было так же, как в день, когда я съехала к Владу.

Я долго жила с родителями не потому что “птичка не созрела вылететь из гнезда”, а потому, что моей целью было открыть свое производство одежды и магазин. Каждая копейка шла в бизнес.

Младшенькая довела меня до кровати и я упала на нее лицом вниз. Платье было мокрым от слез, пыльным от дороги, тяжелым, как… как вся моя жизнь. Я не снимала его. Просто лежала и смотрела в стену, как безумная.

Эля ушла и вернулась через минуту. Я слышала, как она поставила кружку на тумбочку, как звякнула ложка, как зашелестел блистер с таблетками. Она подошла ближе.

– Пей, – сказала она мягко. – Чай с мятой. Я дам тебе половинку успокоительного.

Я перевернулась на спину, приподнялась и приняла из ее рук чашку. Горячая керамика обожгла ладони, и это было единственное, что я чувствовала в тот момент.

Пила мелкими глотками, обжигаясь, не ощущая вкуса. Эля села на край кровати, сняла с меня туфли, поставила их ровно рядом с кроватью.

– Одежду снимешь? – спросила она.

Я покачала головой. Не было сил даже на это.

Эля вздохнула, забрала пустую кружку, поставила ее на пол, а потом просто легла рядом. Она придвинулась, обняла меня, притянула к себе. Я повернулась к ней спиной и слезы потекли снова – тихо, без всхлипов, просто рекой.

– Мы с Владом расстались, – тихо прошептала я.

Младшенькая крепче прижала меня к себе и чмокнула в затылок. Ничего не сказала. Мне достаточно было того, что она была рядом.

– А где Эрика? – спросила я, чувствуя, что для настоящей силы сестринских объятий не хватало третьей, старшей сестры.

– Ее "плюс один"... Ну, тот, что врач-гинеколог. Он увел ее в комнату.

– Сейчас лечить, будет, поди…

Мы обе тихо усмехнулись.

(прим. автора. Роман об Эрике и ее враче-Жене можно найти тут: "Брат мужа. Наследник любой ценой")

Забавно, когда я говорила о других мне было легче. Не думать о себе сейчас было спасением. Не говорить о том, в каком дерьме я оказалась – как будто этого не случилось.

– Она сказала, что уже давно его любит, представляешь? – призналась по секрету сестра.

– А ты – своего босса? Не знала, кстати, что он так быстро развелся с твоей подругой.

– Они и сами не поняли, зачем вообще поженились, – вздохнула Эля.

– Зато мы точно знаем из-за кого развелись, – констатировала я.

– Я не специально, – засмущалась Эля. Наша скромница, пишущая далеко не скромные романы.

– У нас с Эрикой была теория, почему ты его боялась все это время.

– ?

– Потому, что сильно хотела. Так сильно, что самой было страшно.

– Хорошая теория.

– А он – хороший мужик.

– Ты это поняла по одной только поездке с ним?

– Да. А еще по тому, что нам рассказал папа полгода назад. Помнишь, когда ты попала в больницу и чуть не умерла?

– Помню. К сожалению.

– Так вот твой босс, который тогда тебя привез в больницу, узнав, что врачи тебя спасли и что ты будешь жить – куда-то резко смылся. А папа его застукал на заднем дворе больницы. И он, говорит, что твой Романов плакал, как ребенок.

– Уу-у-у, я сейчас тоже расплачусь! – заскулила Элечка. – Какой он хороший! Блин, я так его люблю!

– Только он, почему-то в этом сомневается.

– Ну... я ему этого еще не говорила…

– Так! Это что еще такое, женщина?! – я деланно заворчала. – Бегом иди и сейчас же скажи. И пусть он тебя тоже полечит, что ли… Оттого люди и женятся на ком ни попадя, потому что ртом нормально разговаривать не могут…

Я замолкла, понимая, что начинаю говорить о себе. Плечи невольно напряглись. И Эля, заметив это, решила, что лучший способ меня расслабить обратно – забить голову скучной чепухой.

– Помнишь, – сказала она тихо, гладя меня по голове, – как мы маленькими прятались в шкафу, и думали, что попадем в Нарнию? А ты пугала меня Джеймсом Макэвой на копытах?

– Его звали мистер Тумнус, дурочка! – улыбнулась я, зевая.

– Не важно, я его до усрачки боялась. Я до сих пор этого актера не люблю.

– Ты – чудик!

Я всхлипнула, но не ответила.

– А помнишь, как мы катались на велосипеде и я въехала в папину машину, а ты взяла вину на себя?

Я дернула уголком губ. Почти улыбнулась.

– А помнишь, как мы впервые выпили вино из папиного погреба? Ты сказала, что у тебя кружится голова, споткнулась на ступеньках и упала, и я испугалась, что ты умираешь, и побежала будить папу.

– Он до сих пор это вспоминает, – прошептала я.

– Конечно, – Эля погладила меня по спине круговыми движениями, как в детстве. – Потому что мы добрались до его самой дорогой бутылки.

– Потому что она выглядела самой пыльной и стремной, мы решили, что он не заметит ее отсутствия.

– Зато он заметил ее присутствие… на ковре, когда тебя на него стошнило.

– Классная мы семья, – сонно заключила я.

– Мы все тебя любим. И никто, слышишь, никто не посмеет тебя больше обидеть.

Я молчала. Успокоительное начинало действовать, веки тяжелели, комната плыла.

Эля все говорила и говорила, перескакивала с одного воспоминания на другое: как мы ходили в походы, как я учила ее делать французскую косичку, как мы крали у мамы помаду и красились перед зеркалом.

Ее голос становился все тише, все теплее, и я чувствовала, как боль уходит и засыпает где-то внутри.

– Спи, – сказала она, когда мои глаза закрылись окончательно. – Пойду позову маму. Она побудет с тобой.

Я провалилась в сон раньше, чем она ушла.

9

Я уехала вечером после того, как Эля вышла замуж за Диму.

Сестра была счастлива. Я видела это по ее глазам, по тому, как она сжимала руку Романова, как смеялась, запрокидывая голову.

И я решила: хватит. Хватит быть жертвой. Хватит сидеть и ждать, пока боль рассосется сама.

Я собрала небольшую сумку, пару кроссовок, футболок термос, загрузила обновленную карту в навигатор, скачала любимую музыку, взяла у папы кабриолет и уехала.

Родителям сказала, что еду к подруге в Питер, но соврала. И они знали, что я вру, но отпустили. Мама только перекрестила меня в дверях и сунула в карман куртки свою банковскую карту – “на всякий случай”.

Я рассмеялась тогда. От нежности. От бессилия.

Хорошо, что на работе меня и так никто не ждал. Я ведь должна была сейчас ждать рейса на свое свадебное путешествие, в которое отправились… новоиспеченные Романовы.

У меня впереди две недели. А понадобиться больше – кто мне запретит?

Первые три дня я ехала без остановок до Казани. Останавливалась только заправиться и купить кофе. Спала в машине на парковке, или у торгового центра.

Проснулась однажды от того, что затекла шея, и какой-то мужик стучал в стекло – думал, я умерла. Я опустила крышу, сказала: “Живая-живая”, и он ушел, покачивая головой.

В Казани я встретила Илью. Мы познакомились в баре, где я сидела одна и пила глинтвейн, глядя в телефон без единого уведомления. Он подсел сам, сказал, что у меня печальные глаза и что он художник.

– Ну, конечно, художник! – усмехнулась я. – Сейчас начнешь исполнять про душу и свет?

Но он не начал. Он просто сидел рядом, молчал, а потом спросил:

– Можно я тебя нарисую?

И я почему-то согласилась. А что я теряю?

Он рисовал меня всю ночь. Я, видимо, совсем страх потеряла, или как так доверилась незнакомцу и согласилась увезти меня к нему в мастерскую? Не повторяйте моих трюков, они могут быть опасны для жизни, девочки. Никто не утверждает, что я умная.

В мастерской (которая оказалась и правда мастерской, и довольно приличной!) я сидела на старом диване, пила дешевое вино, а он водил углем по бумаге и молчал.

Иногда поднимал на меня глаза, и я ловила себя на мысли, что мне нравится, как он смотрит. Будто я не просто человек, а что-то важное. Ценное. Достойное того, чтобы потратить на это ночь.

Потом мы оказались в постели. Это было совсем не романтично. Грязно и пошло. И совсем на меня не похоже.

Я закрывала глаза и представляла, что это не я, что это другая девушка, смелая и свободная, которая может переспать с незнакомцем и не чувствовать потом ничего.

Но я чувствовала.

Наутро, когда он спал, я тихо встала, подошла к его работе и увидела портрет, который он оставил на мольберте. Там была я – с распущенными волосами, со следами слез на щеках, с пустыми глазами.

Я смотрела на этот рисунок и чувствовала, как горят щеки. Мне стало стыдно. Стыдно за то, что я позволила чужому человеку увидеть меня такой. Раздетой не телом, а душой.

Уехала, не попрощавшись. Оставила записку с одним словом: “Спасибо”. И номер телефона, который он, наверное, выбросил. Я бы выбросила.

Дальше был Байкал.

Я гнала машину сутки, почти без сна, останавливаясь только чтобы умыться, поесть и заправиться. Когда я наконец увидела его – серый, бескрайний, холодный, – я вышла из машины, разулась и зашла в воду прямо в джинсах.

Было холодно. Так холодно, что перехватило дыхание, а ноги онемели мгновенно. Я стояла по колено в воде, смотрела на горизонт и чувствовала, как озеро забирает мою боль. Капля за каплей, градус за градусом.

Я набрала в ладони воды и умылась. Чистая, ледяная влага стекала по лицу, смешалась со слезами, и я заплакала. В первый раз за всю поездку я заплакала по-настоящему – навзрыд, стоя в воде, как дура, и молясь непонятно кому, чтобы стало легче.

Стало. Не сразу, не магически, но отпустило.

Потом были горы. Я поехала на Алтай, потому что никогда там не была и потому что хотела забраться выше, туда, где воздух разреженный и голова кружится не от горя, а от высоты.

Я ночевала в палатке, одна, слушала вой ветра и треск костра. Познакомилась с парнем по имени Сергей – он жил в домике у подножия горы и водил туристов в походы.

Сказала, что хочу на вершину. Он посмотрел на меня, на мои городские кроссовки и сказал: “Ты не дойдешь”. А я дошла. Через шесть часов, сбив ноги, ободрав ладони о камни, плача от усталости и злости, я стояла наверху и смотрела на облака внизу.

Я кричала. Кричала так громко, что сорвала голос и потом два дня говорила шепотом. Кричала все слова, которые копились внутри. И горы молчали. Они не осуждали. Они просто слушали.

За эти две недели я сделала сотни фотографий. Себя на фоне Байкала, себя на вершине горы, себя в придорожном кафе с грязными волосами и счастливой улыбкой, себя спящей в машине, себя смеющейся с незнакомыми людьми у костра.

Я выкладывала их в соцсеть одну за другой, лайкала комментарии, отвечала на вопросы “где ты?” и “как ты?”.

И только внутри я знала правду: это была глупая, отчаянная попытка доказать себе и всем, что я живу. Что я не разбита. Что я справилась.

Но на самом деле я просто убегала. От себя, от прошлого, от неопределенного будущего. Я заполняла ленту фотографиями, как будто заклеивала дыры в стене плакатами, – чтобы не видеть трещин.

Вечером последнего дня я сидела у костра в горах, смотрела на звезды, которых в городе не видно, и вдруг поняла: я не знаю, что делать дальше.

Домой возвращаться страшно. Оставаться здесь нельзя. Идти некуда.

Но звезды горели ровно, и костер трещал, и я вдруг подумала: может, это и есть жизнь? Без плана, без гарантий, просто – ехать дальше, пока не найдешь место, где захочешь остаться.

Я не нашла его тогда. Но я хотя бы искала. И это уже было чем-то.

Возвращение домой было не таким, как раньше. Когда обычно приезжаешь с отпуска, от всего отвыкаешь, тормозишь и трудно включаешься в ту жизнь, которую жил раньше.

Но мне некуда было включаться. У меня уже не было “той” жизни. И новую я не продумала. Я словно застряла в двух состояниях: “свободная я на машине” и “я здесь и сейчас дома”.

И я поняла, что могу навсегда остаться в таком подвешенном состоянии, в состоянии гранаты, у которой может сорвать чеку в любой момент. И я даже знаю, кто именно может ее сорвать…

Если. Если не поговорю с Константином, то у него всегда будет эта чека.

10

Дверь мастерской я открывала с тяжелым сердцем. На секунду замерла на пороге, втягивая знакомый запах ткани, ниток, утюга и особенного воздуха, который бывает только в местах, где рождаются вещи.

Две недели свободы, дороги и ветра закончились. Я вернулась.

Не успела я снять пиджак и повесить ее на крючок, как из глубины мастерской вылетела Лера. Она неслась на меня, размахивая планшетом и стопкой бумаг, которая угрожающе колыхалась в ее руках, как перегруженный корабль в шторм.

– Эмма! – закричала она еще из коридора. – Ты вернулась! Боже, я уже думала, что ты решила остаться там навсегда, уйти в отшельники и шить одежду из байкальских водорослей!

Она накинулась на меня, обняла так крепко, что я пискнула и рассмеялась, хотя внутри все еще было… зыбко.

Лера отстранилась, окинула меня цепким взглядом, будто проверяла, не потеряла ли я что-то важное за эти две недели странствий.

– Ты загорела, – сказала она одобрительно. – И выглядишь отдохнувшей. Хотя глаза все равно грустные…. Ладно, об этом потом. Садись, у меня куча новостей, и половина из них хорошие, если верить в лучшее.

Она усадила меня на стул, сунула в руки чашку кофе, и начала выкладывать передо мной листы эскизов, накладные, фотографии образцов тканей, образцы фурнитуры.

Я моргала, пытаясь ухватить суть, но Лера говорила быстро, почти не переводя дыхание.

– Смотри, – она ткнула пальцем в верхний лист. – Заказ от Веры Соколовой. Она шьет коллекцию к своему юбилею, хочет три вечерних платья, эксклюзивных, ручная работа, вышивка, кружево ручной работы, по ее эскизам. Я согласовала цену, заказ хороший, но сроки – три недели, и это с учетом того, что кружево мы заказываем у наших проверенных мастеров, а они не всегда успевают.

Я кивнула, рассматривая эскизы. Платья были красивыми. Сложными. Интересными.

– Дальше, – продолжила Лера, вытаскивая следующий лист. – Сергеева помнишь? Она открывает бутик в новом бизнес-центре на набережной. Она хочет, чтобы мы сделали для нее капсульную коллекцию – от повседневных платьев до костюмов для переговоров. Дорогие ткани, лучшая шерсть, натуральный шелк. Она видела наши прошлые работы и сказала, что хочет именно нас.

– Ого! Это… круто.

Я присвистнула, глядя на цифры в договоре. Хороший бюджет. Очень хороший. Работы много, но это тот случай, когда оно того стоит.

– И еще, – Лера сделала паузу и посмотрела на меня с выражением, которое я знала: что-то неприятное. – Ты садись ровно и держись за стул. Нам подняли аренду. Сказали, что это из-за роста коммуналки и общего повышения ставок в районе. Но вообще все вранье – это из-за нового владельца.

Внутри что-то сжалось. Мы и так едва-едва вытягивали этот магазин – небольшой, светлый, с витриной, где мы выставляли самые красивые вещи.