Ледяное сердце эриды. За гранью

Глава 2

Элария

Путь от Элмора оказался совсем не близким, особенно когда преодолевать его пришлось с Ривеном на одной лошади. С самого начала я собиралась в Веларрон, потому что там был Адарис. Но вместо этого мы свернули на север, к горам, и в конце концов дорога привела нас в Луциор. Когда мы въехали в город, Ривен сразу увел лошадь к конюшне, чтобы накормить ее, а я, не желая тратить время, пошла по тропе вдоль домов.

Я могла бы сказать себе, что прибыла сюда только затем, чтобы забрать одну вещь, или просто вспомнить былое, пройдя по узким улицам между каменными домами, но это было бы ложью. Именно здесь мой расчетливый брат постепенно превратился в того, кто ради власти начал сбрасывать себе подобных в Ледяное озеро, и меня не удивляет, что в конце концов он сам оказался на его дне. И может быть, именно желание увидеть это место из-за него привело меня сюда.

Луциор встречает меня так, как и должен встречать тех, кто ушел без дозволения и вернулся без приглашения — сухим щелчком натянутой тетивы.

Из тени между домами выходит эрид, и первое, что бросается в глаза — его лицо, испорченное шрамом, тянущимся с правой стороны от лба через глаз вниз по щеке. Волосы у него белые, до плеч, растрепанные ветром, кожа бледная даже по нашим меркам, скулы острые, а глаза светятся ярким фиолетовым светом без всякой попытки скрыть голодную настороженность.

Он не моргает, направляя наконечник стрелы точно между моих ребер.

— Опасно в таком виде появляться в Луциоре, Элария, — произносит он, не торопясь опускать лук.

— А ты все еще любишь целиться без предупреждения, Кард, — отвечаю я, глядя прямо на него. — Значит, кое-что в Луциоре осталось неизменным.

— Выглядишь отвратительно, — он склоняет голову, разглядывая меня с ног до головы. — Жизнь рядом с людьми тебя испортила, и я даже не уверен, что это можно исправить.

— Не тебе решать, как я выгляжу. Я не для Луциора старалась и точно не для твоего одобрения.

Кард тихо усмехается и сильнее натягивает тетиву, напоминая, что разговор держится не на словах.

— Это и не мое дело. Просто потом не говори, что тебя не предупреждали, если кто-то из наших перепутает тебя с человеком. Сейчас не те времена, чтобы долго разбираться, и если на тебя набросятся и выкачают имфирион до последней капли, это уже будет не моей проблемой.

Он делает короткую паузу, скользя взглядом по моим рыжим волосам, с брезгливым недоумением. Я и сама первое время вздрагивала, видя в воде не белые волосы, а этот теплый медный оттенок. Пришлось изменить цвет, потому что белый выдавал во мне эриду, и Сарен, порывшись среди их склянок и трав, нашел какое-то средство. Непривычно, неудобно, зато безопасно, и с некоторых пор я слишком хорошо понимаю цену таким мелочам.

— Время тяжелое, сама знаешь, — продолжает он. — После войны людей в лесу почти не осталось, а те, что есть, прячутся лучше, чем раньше. А ты теперь выглядишь как слишком удобная добыча. Слишком заметная. Слишком вкусная. — его фиолетовые глаза расширяются. — Настоящая приманка.

— Прекращай пугать Эларию, Кард, — раздается впереди ровный женский голос. — Правила остаются неизменными. Мы не питаемся имфирионом друг друга.

Я перевожу взгляд мимо Карда и вижу Мирель, неторопливо выходящую из-за поворота, и первое, что сразу бросается в глаза, — белый хартан, идеально облегающий ее фигуру. Когда-то он был символом служения людям, но здесь, в Луциоре, белое носят только члены совета и сам Верховный, и этого достаточно, чтобы понять — после того как мой брат погиб, эта эрида, не теряя времени, заняла его место.

— Зачем ты вернулась, Элария? — спрашивает Мирель, останавливаясь рядом с Кардом. — Кажется, прошло лет пятьдесят с тех пор, как ты покинула Луциор.

— Пятьдесят четыре, — поправляю я, не сдвигаясь с места. — Если уж берешься считать мои годы вне Луциора, считай правильно.

— Пятьдесят четыре, — повторяет она, проводя ладонью по белоснежному меху на ее плаще. — Тем более любопытно. Пятьдесят четыре года ты жила где-то далеко, не возвращалась, не писала, не интересовалась тем, что происходит здесь. И вот теперь снова стоишь на этой дороге. Так зачем пришла?

Я не отвечаю. Вместо этого еще раз прохожусь взглядом по ее одежде, и по тому спокойствию, с которым она держится передо мной.

— Вижу, время ты не теряла, — говорю я, поднимая глаза ей в лицо. — Решила занять место моего брата?

Кард тихо хмыкает сбоку, наконец убирая лук за плечо.

— Кто-то же должен был это сделать, — отвечает Мирель с таким спокойствием, что хочется стереть с ее лица это самообладание. — И, как видишь, никто не жалуется. Луциор стоит, Совет подчиняется, стража не ропщет, голод не управляет нами так, как раньше. Для места, которое ты когда-то покинула, все складывается удивительно хорошо.

Она поворачивает голову в сторону озера, и ее взгляд становится жестче.

— Я делала все, чтобы род эридов выжил после того, что учинил Эзар, — произносит она уже тише. — После его амбиций, его уверенности, что он один знает, куда вести остальных, я собирала то, что осталось. Удерживала тех, кто был готов перегрызть друг другу горло от голода. Поднимала Луциор из того состояния, в котором он оказался. Не то что ты.

Последние слова она бросает почти небрежно. Не то что я. Значит, вот куда она ведет разговор. Не к власти даже. К праву осуждать мое отсутствие. Она хочет, чтобы я почувствовала себя чужой. Опоздавшей.

— И какого тебе живется рядом с людьми? Все еще нуждаешься в том, чтобы Сарен кормил тебя имфирионом? — спрашивает Кард с открытым удовольствием. Он опускает подбородок, разглядывая меня так, в ожидании, не дрогну ли я на этом вопросе. Конечно, ждет. Они оба прекрасно знают, куда бьют. В то, что должно унижать.

— Если ты хочешь меня задеть, у тебя не выйдет, — отвечаю спокойно. — И ты сам это знаешь.

— Он не собирался тебя задеть, — вмешивается Мирель. — Если тебе нужен имфирион, я готова дать тебе фриалы. У нас собралось немного запасов.

Ага, конечно. Станет она делиться. Только потом потребует с меня за такую щедрость столько, что я еще не раз вспомню этот ее ровный голос и это почти доброжелательное лицо.

— Ты жила слишком долго вдали от Луциора, Элария. Здесь многое изменилось, — продолжает она. — Мы больше не существуем так, как раньше. У нас есть ресурсы, есть запасы, есть способы поддерживать своих. И если тебе действительно что-то нужно, не вижу причины делать из этого унижение.

— Спасибо за предложение, — говорю я, глядя ей прямо в глаза и наклоняя голову в сторону, чтобы ветер не бил в лицо рыжими прядями. — Только я пришла не за подачками, Мирель. Я пришла за книгой.

— Книгой? — спрашивает она недоуменно.

— Не делай вид, что не знаешь, о чем я. Книга, которую мы нашли в пещере у западного хребта, с переплетом из бурой кожи. Эзар забрал ее у меня перед тем, как я ушла. Ты тогда постоянно крутилась возле него. Достаточно близко, чтобы знать о ней.

— Да, точно помню.

— Тогда скажи, не знаешь ли ты, где она, — говорю уже прямо. — Мне нужна эта книга.

Мирель переводит взгляд на Карда.

— Принеси ее. Ты знаешь, где она лежит.

Кард недовольно дергает плечом, будто его отрывают от занятия, которое могло бы развлечь его куда больше, чем роль посыльного, затем бросает на меня последний долгий взгляд, в котором сквозит что-то колкое и хищное, и, развернувшись, уходит вверх по улице быстрым шагом.

Я остаюсь с Мирель на дороге, ветер тянет за края плаща, и на мгновение кажется, что Луциор вокруг замирает, слушая, чем закончится этот разговор.

Именно в этот момент за моей спиной слышатся шаги. Из-за поворота выходит Ривен, стряхивая с плеч снег.

— Как твоя рана? Не беспокоит? — спрашивает Мирель, переводя взгляд с меня на него.

— Нормально, не беспокоит, — отвечает Ривен. — Только не рассчитывай, что я из-за этого начну тебе улыбаться и благодарить, у меня на это аллергия.

Мирель даже не меняется в лице, лишь сужает глаза, отмечая его слова как нечто незначительное, и не стоящее никакой реакции.

— Мне не нужна твоя благодарность, — говорит она почти безэмоционально, и ее взгляд становится внимательнее. — Меня интересует другое. Ты испытываешь что-нибудь необычное? Что-то, чего не было раньше.

Ривен молчит пару мгновений, глядя на нее с явным недоумением, потом морщит лоб, пытаясь понять, к чему она ведет, и делает это так открыто, что я почти слышу, как у Мирель натягивается последняя струна терпения.

— Необычного? — переспрашивает он с явным недоумением. — Это очень широкий вопрос. У меня после Элмора все необычное. Здесь холоднее, воздух суше, Кард по-прежнему смотрит так, словно прикидывает, с какой стороны меня удобнее резать, а ты встречаешь вопросами, от которых хочется не отвечать, а сразу искать подвох, — он наклоняет голову, и в голос снова возвращается знакомая насмешка. — Если ты о том, не начал ли я вдруг видеть будущее, слышать голоса предков или испытывать нежность ко всему живому, то нет, ничего такого со мной не случилось.

Он проводит языком по зубам.

— Может, что-то и есть, — добавляет он неохотно, — Не знаю.

Мирель смотрит на него несколько секунд молча, и в этой тишине ее спокойствие начинает трескаться.

— Ты серьезно сейчас отвечаешь мне не знаю? — ее голос становится резче. — Я влила в тебя объем имфириона, который убил бы любого другого, а ты даже не можешь сказать, изменилось ли что-то внутри тебя? Я спрашиваю не для того, чтобы слушать твои попытки казаться остроумным. После такого вмешательства могут быть последствия, и мне нужно понимать, насколько глубокие. Ты ощущаешь имфирион иначе. Быстрее устаешь. Сильнее чувствуешь голод. Теряешь контроль. Или мне нужно задавать вопросы как упрямому мальчишке?

Ривен щурится, и по тому, как у него меняется лицо, я понимаю, что последнее замечание попадает точно в цель, но отступать он, конечно, не собирается.

— А, вот теперь понятнее, — тянет он, склоняя голову, и в голосе снова появляется знакомая колючая насмешка. — Нет, контроль я не теряю. Не падаю в снег от слабости, не бросаюсь на прохожих, не плачу по ночам и не чувствую внезапного желания исповедаться тебе во всех грехах. Голода чуть больше, это да, но я и без твоих объяснений догадался, что после того, как ты залила в меня запас на пол-Луциора, во мне что-то будет вести себя не совсем обычно. Так что, если тебе нужен точный ответ, то вот он. Я жив, стою на ногах, никого пока не сожрал, и это, по-моему, отличный результат.

Мирель смотрит на него еще секунду, уже не скрывая раздражения, и в воздухе между ними повисает напряжение, но именно в этот миг возвращается Кард, и в его руке я сразу замечаю темный прямоугольник, завернутый в потертую ткань.

— Нашел, — произносит он, переводя взгляд с Мирель на меня. — Лежала там, где и должна была лежать. Не пылилась, не гнила, не развалилась, если это тебя вдруг беспокоило.

Я принимаю книгу из рук Карда, чувствуя под пальцами знакомую шероховатость переплета, и сразу прижимаю ее ближе к себе.

— Нам с Ривеном пора, — говорю я спокойно, и плотнее запахиваю плащ, защищая книгу от ветра. — Я возьму лошадь Эзара и мы уедем в Веларрон до темноты. Мне не хочется задерживаться здесь дольше, чем нужно, и думаю, всем от этого будет только легче.

Я уже делаю шаг в сторону старой дороги, по которой когда-то спускались к конюшням, но Мирель останавливает меня прежде, чем я успеваю уйти далеко.

— Подожди. Не туда.

Кард тихо хмыкает, и указывает рукой в противоположную сторону, туда, где раньше были склады и мастерские у нижней стены.

— Тех конюшен давно уже нет, — говорит он. — Их перенесли. Теперь конюшня в другой стороне, за северным проходом, ближе к внешней заставе. Если ищешь коня Эзара, то Грейхарна держат в крайнем стойле у дальней стены, отдельно от остальных, под навесом.

Я смотрю туда, куда он указывает, и внутри досадливо отзывается собственная глупость. Конечно. Конечно, я сглупила. За столько лет Луциор не мог остаться прежним, да и у Эзара уже давно должен быть другой конь, не тот вороной жеребец, которого я помню: резкий, нетерпеливый, с белой меткой у губы.

Я поправляю книгу под плащом, не давая этим мыслям задержаться на лице, и оборачиваюсь к Ривену.

— Пойдем, — говорю я. — Нам пора.

— Ты иди, Элария, — снова вмешивается Мирель. — А мне нужно переговорить с ним.

Во мне тут же поднимается подозрение. Я смотрю на Ривена, потом снова на Мирель, пытаясь понять, что она задумала, но на ее лице все то же ровное спокойствие, за которым ничего нельзя прочитать.

Я могла бы потребовать говорить при мне. Могла бы прямо сказать, что это выглядит как попытка что-то узнать или влезть между нами. Но книга в моих руках тяжело напоминает, зачем я пришла сюда. Я еще на миг задерживаю взгляд на Ривене, мысленно предупреждая его быть осторожнее, потом коротко киваю и все же отворачиваюсь.

Дорога к новым конюшням оказывается мне незнакомой. Луциор подсовывает новые повороты, другие стены, новые проходы между домами. Я спускаюсь по северному проходу, где ветер становится резче и несет с гор запах снега, сырого камня и конского пота. Мысли сами возвращаются к тому, что осталось позади. Мирель не стала бы задерживать Ривена без причины. Она слишком расчетлива для пустых разговоров. Значит, ей что-то нужно. Понять, что с ним сделал влитый имфирион, и решить, можно ли использовать это дальше.

Мне не нравится, что я оставила его там, даже понимая, что Ривен не тот, кого легко загнать в угол. Он упрямый, резкий, выводит из себя почти каждого, кто пытается им командовать, и именно поэтому тревога не уходит. С такими, как Мирель, опаснее всего не открытая угроза, а спокойствие, за которым она прячет свои намерения.

Наконец, из-за низкой каменной стены показываются новые конюшни. Они шире прежних, ниже, грубее, с длинным навесом и закрытым двором, куда ветер задувает меньше снега. Я нахожу крайнее стойло у дальней стены. Грейхарн стоит под навесом отдельно от остальных, огромный, темный, с тяжелой шеей и черной гривой, в которой кое-где уже серебрится возраст.

— Имя у тебя слишком сложное, — говорю, качая головой, и тянусь к сбруе, висящей рядом на крюке. — Я буду звать тебя Греем. Так проще, а мне сейчас не до высоких интонаций и любви моего брата к громким названиям.

Он только шевелит ухом, принимая это без всякого протеста, а я начинаю неторопливо снимать упряжь с деревянной перекладины, расправляя ремни и проверяя пряжки. Работа успокаивает. Всегда успокаивала. Особенно теперь, когда мысли снова начинают ходить кругами вокруг того, чего уже не изменить. Эзар и в этом остался верен себе. Он всегда создавал вокруг себя возвышенность, потому что простое было для него унизительным. В его мироощущении даже коня нельзя было назвать просто конем, а нужно было обязательно вложить в имя тяжесть, древний отзвук, и намек на силу. Даже в этом он не изменился.

Я затягиваю ремень, поправляю подпругу, разглаживаю ладонью темную шерсть у плеча, и в этот момент за спиной раздаются шаги, уже знакомые мне настолько, что я не вздрагиваю.

Ривен входит в конюшню, пригибая голову под низкой балкой, и в руке у него тяжелая сумка, изнутри которой что-то негромко звякает при каждом шаге. Он выглядит уставшим, но держится все так же ровно, словно никакого отдельного разговора с Мирель вовсе не было.

Я оборачиваюсь, задерживая взгляд на сумке.

— Что там у тебя? — спрашиваю, и он подбрасывает ее в руке чуть выше, словно нарочно давая услышать звон.

— Фриалы. Мирель дала с собой. Сказала, сейчас время тяжелое, запасы лишними не будут, особенно если тащиться в такую даль без остановки.

Я смотрю на него несколько секунд, потом на сумку, потом снова на него, и удивление выходит само, без всякого желания его скрывать.

— Мирель дала с собой фриалы. Какая неожиданная забота.

Ривен пожимает плечом, уже без прежней колкости, будто сам не видит здесь ничего удивительного или, наоборот, не хочет показывать, что видит слишком много.

— Время сейчас правда тяжелое, — говорит он, прислоняясь плечом к столбу у стойла. — Она это и сказала. Может, просто решила, что выгоднее отпустить нас сытыми, чем потом искать по дороге два высохших тела и книгу в придачу.

— Но это же Мирель, — произношу я, затягивая ремень сильнее, чем нужно, и только потом ослабляя пальцы. — Хотя

Я не договариваю это вслух, но неприятная мысль уже складывается сама. Дело, возможно, вовсе не в ее щедрости и не в тяжелом времени. Дело в Ривене. Сначала она вытаскивает его после раны, вливая столько имфириона, что он до сих пор злится при одном упоминании этого. Потом отдельно расспрашивает о самочувствии. Потом отпускает с запасом фриалов, явно рассчитывая, чтобы он доехал без истощения и без лишнего риска.

Мирель ничего не делает просто так. Никогда.

Ривен, не замечая хода моих мыслей или делая вид, что не замечает, кивает в сторону прохода.

— Я еще и коня обменял, — говорит он. — Мне сказали, тут можно забрать Селининого. Мой после пути из Элмора еле дышит, да и тебе нужно срочно в Веларрон, так что лучше не тянуть обозом на одной замученной кляче. Возьму ее коня, а своего оставлю здесь, пусть отходит.

Он говорит это спокойно, но под конец все же отводит взгляд в сторону, мимо меня, туда, где за строениями лежит озеро. И я вдруг понимаю, что дело не только в дороге и не только в усталости его коня.

Наверное, он скучает по ней.

Настолько, насколько эрид вообще способен скучать, если у нас есть право на такое слово. Я никогда не спрашивала его о Селине. Не лезла туда, куда он сам не пускал. Я лишь слышала, как он говорил о ней в коротких паузах между переходами, и каждый раз это выходило будто само собой, словно он не замечал, что снова возвращается к ней. Но о Селине Ривен говорил чаще, чем об Эзаре. Намного чаще.

Ривен отталкивается плечом от столба и уходит в соседний ряд стойл, где слышится короткий перестук копыт и негромкое фырканье, а я заканчиваю с подпругой, еще раз проверяя ремни скорее для себя, чем по необходимости. Через несколько мгновений он возвращается, ведя за повод второго коня. Жеребец у него серый, стальной масти, с темной гривой и настороженными умными глазами, сухой, быстрый на вид, с той особенной собранностью во всем теле, которая бывает у животных, долго носивших одну и ту же всадницу и не слишком готовых мириться с заменой.

— Его зовут Ветер, — говорит Ривен, останавливаясь рядом и коротко дергая повод, когда жеребец пытается отвернуть голову. — И если честно, он меня никогда не любил. Ни разу. — Он тихо усмехается, проводя ладонью по серой шее. — Но, видимо, здесь уже заскучал. Или просто решил, что я меньшее зло, чем снова стоять в стойле и ждать ту, кто уже не придет.