Ледяное сердце эриды. За гранью

Я смотрю, как Ветер косится на него темным глазом, но не шарахается и не прижимает уши, только тяжело выдыхает, терпя его руку на своей шее. Ривен быстро затягивает подпругу, проверяет стремена, двигается осторожнее, чем с любым другим, понимая, что касается чего-то, что осталось от Селины.

Мы выезжаем из Луциора уже без лишнего внимания. Грей идет ровно и уверенно по знакомой дороге, Ветер держится сбоку, то вырываясь вперед, то снова замедляясь. Некоторое время мы едем молча, слушая только скрип кожи, хруст подков по мерзлой земле и редкое фырканье коней, которым этот подъем дается легче, чем мне мои собственные мысли.

— И все-таки, — говорю я, не глядя на Ривена, а следя за узкой тропой между темными деревьями, где копыта то и дело соскальзывают по влажному мху, — о чем Мирель хотела с тобой поговорить?

Ривен коротко хмыкает, не выказывая ни капли удивления, заранее ожидая, что я вернусь к нему с этим вопросом, и одной рукой натягивает поводья, удерживая Ветра, который, недовольно шевельнув ушами, пытается обойти низко нависшую ветку не там, где нужно.

— Да ни о чем таком, из-за чего стоило бы так хмуриться, — отвечает он с той ленивой легкостью, которая у него появляется именно тогда, когда он либо говорит правду не до конца, либо просто развлекается моим недоверием. — Снова спрашивала про самочувствие, про голод, про то, не чувствую ли я чего-нибудь нового после ее щедрости. Надеялась, что я сообщу ей что-нибудь очень полезное и желательно тревожное. Я ее разочаровал. Это, кажется, испортило ей настроение, а мне, наоборот, немного подняло.

— И ты, разумеется, отвечал так, чтобы она захотела столкнуть тебя в озеро сразу, а не откладывала это до более удобного момента?

— Я был удивительно вежлив, — произносит он так спокойно, что я все же поворачиваюсь к нему. — Даже ни разу не назвал ее тем, чем собирался. Так что, по-моему, я заслуживаю похвалы, а не упреков.

Я качаю головой, и, против воли, на губах появляется слабая улыбка. С ним это происходит постоянно. Ривен раздражает, упрямится, говорит не к месту, цепляется к словам без причины. Но именно из-за этого мы не застреваем в неловком молчании в дороге.

— Не обольщайся, — говорю я. — Похвалы от меня ты не дождешься.

— Жаль. Я уже почти начал жить ради этого.

Я только фыркаю себе под нос и снова смотрю вперед. Лес вокруг стал гуще, и снега здесь уже нет, а под копытами теперь влажная трава, местами затянутая мхом. Только я невольно задумываюсь о том, как именно мы вообще попадем в Веларрон, как в следующую секунду Ривен резко натягивает поводья.

— Что такое? — спрашиваю я, останавливая Грея и уже всматриваясь между темных стволов.

Ривен молча щурится, глядя правее тропы, туда, где между двумя упавшими деревьями тянется полоска прошлогодней травы.

— Вон, смотри, — говорит он, вскидывая руку.

Я перевожу взгляд туда, куда он показывает, сначала замечая только корни, мокрые камни и темную землю. Потом вижу тонкую петлю, едва скрытую в жухлой траве, и натянутую жилу, уходящую в сторону под низкий куст.

— Ловушка, — выдыхаю я, и по спине сразу проходит холодок. — Наверное, Кард поставил. Скорее всего, на какого-нибудь оленя.

Ривен переводит на меня взгляд, и на мгновение на его лице появляется выражение, с которым он обычно реагирует на глупые слова, которые я порой выдаю.

— Это не на оленя ловушка. На эридов.

— Или на людей. Что уж сразу на эридов. — отзываюсь я сухо, вскидывая бровь.

Он тихо усмехается, но в глазах у него насмешки меньше, чем настороженности.

— С чего бы на людей, Элария. Где тут логика. Это люди после войны решили истребить нас до последнего, а не наоборот. На оленя тут слишком злая работа, на человека слишком тонкая, а вот на эрида в самый раз.

Я больше не спорю, хотя внутри неприятно царапает мысль, что кто-то ставит в лесу ловушки именно на таких, как мы. Мы осторожно обходим опасное место по дуге, внимательно глядя под ноги, и когда наконец возвращаемся на тропу с другой стороны, мне легче не становится. Если здесь была одна ловушка, значит могут быть и вторая, и третья, а следующую мы вполне способны пропустить, если она не выдаст себя так явно.

— Дальше идем внимательнее, — бросает Ривен.

Я едва успеваю кивнуть, когда сверху что-то срывается прямо на нас, ударяется о землю и в то же мгновение из этого нечто начинает валить густой серый дым. Лошади взвиваются от ужаса, шарахаются в сторону, и я, не успев перехватить повод как следует, слетаю на землю, больно ударяясь боком и плечом о корни деревьев.

Мир на миг сжимается до глухого звона в голове, и я еще даже не успеваю толком понять, что происходит, когда чьи-то пальцы уже вцепляются мне в запястье. Ривен, уже слетевший со своего коня, волоком дергает меня, оттаскивая в сторону с такой силой, что я скольжу по мокрой траве и камням, задыхаясь от резкого движения.

— Не дыши. Это артерра, — бросает он, даже не оборачиваясь ко мне, потому что все его внимание уже приковано к дыму.

Я не знаю, что такое артерра, никогда не слышала этого слова раньше, но мне хватает одного вдоха, чтобы понять, что этот дым что-то делает с имфирионом внутри меня. Меня захлестывает паника, когда я начинаю чувствовать, как изнутри слишком быстро поднимается знакомый холод и иней начинает проступать на кончиках пальцев.

Ривен рывком тянет меня дальше, закрывая собой от ползущего по земле дыма, и я вижу, как он сам морщится, сжимая скулы.

— В сторону, — бросает он коротко, не выпуская моей руки. — Ниже голову. И не вздумай вдыхать.

Я киваю, хотя он, кажется, этого даже не видит, и мы отползаем в сторону, подальше от густого серого облака, которое стелется по тропе.

Когда дым остается позади, я со стоном приподнимаюсь на локтях. Левое плечо ноет и тянет, а ладони жжет от содранной кожи.

— Жива? — спрашивает Ривен, подавая мне руку и помогая подняться.

— К сожалению.

— Хорошо. Значит, можно не тащить тебя на себе. Лошадей у нас больше нет.

Я хмыкаю, но именно в этот момент замечаю мужчину, стоящего в стороне, шагах в двадцати от нас. Он держит лук с натянутой тетивой, и наконечник стрелы смотрит прямо на нас.

Я задерживаю взгляд на нем, разглядывая выгоревшие волосы до плеч, выбившиеся из-под капюшона, и жесткие обветренные черты лица. На нем старая кожаная броня, потемневшая от времени и дождя, плащ по краям изорван и изношен, и вся его фигура говорит слишком ясно, что перед нами не крестьянин с луком и не случайный человек из леса, а тот, кто умеет выслеживать и убивать. До меня сразу доходит, что ловушку поставил именно он. Наверняка сидел где-то рядом и ждал, когда мы в нее попадем. Когда это не вышло, пустил тот проклятый дым, надеясь, что мы замерзнем раньше, чем выберемся. Но и это не сработало. Теперь он просто стоит с луком в руках и решает, кого из нас убить первым.

— Если я скажу тебе бежать, ты побежишь? — обращается ко мне Ривен, не сводя глаз с натянутой тетивы, и я вижу, как его лицо становится жестче, собираясь в ту холодную сосредоточенность, которая всегда появляется у него за миг до драки.

Я смотрю на него всего секунду, чувствуя, как внутри все еще гуляет остаточный холод от дыма, как ноет плечо, как дрожат пальцы, и все равно отвечаю сразу, даже не пытаясь сделать вид, что думаю.

— Нет.

Уголок его рта дергается в каком-то мрачном подобии усмешки.

— Тогда стой и жди в стороне. Не дергайся резко. Он, похоже, не совсем в себе.

Ривен медленно поднимает руки, раскрывая ладони, и делает полшага вперед, не настолько, чтобы это выглядело вызовом, но и не настолько покорно, чтобы походить на страх, и в этом одном движении уже есть что-то раздражающее и издевательское, как он умеет.

— Ну что, человек, так и будем стоять, как два оскорбленных пня, или ты все-таки скажешь, за что именно так невзлюбил наш прелестный утренний выезд. Я хочу знать хотя бы, за что нас так старались угробить. Люблю, когда в убийстве есть идея. Иначе как-то обидно.

Наконечник стрелы тут же поднимается выше, точно в его грудь.

— Ты эрид, — наконец подает хриплый голос незнакомец

— Какая поразительная наблюдательность, — мягко отвечает Ривен, делая легкий шаг в сторону от меня. — А я уж надеялся, что за последние пару часов в этом лесу начал походить на местного лесника.

Тетива в руках человека едва слышно скрипит, натягиваясь еще сильнее.

— Мне не нужно приглядываться. Я узнаю вас сразу.

Он на секунду смещает прицел, и наконечник стрелы теперь смотрит прямо на меня.

— И эта девка тоже эрид, — добавляет он с той же сухой уверенностью. — Думала, сможешь скрыть свою демоническую суть, сменив цвет волос?

У меня внутри все резко сжимается, но Ривен только немного поворачивает голову, и на его лице появляется знакомая ленивая усмешка, за которой я уже замечаю, что он уже что-то придумал и весь этот разговор он затеял, чтобы отвлечь, а не чтобы поиздеваться.

— Ну, во-первых, прическа ей идет, — мягко отвечает он, осторожно перенося вес на левую ногу и отступая вбок, словно просто выбирая место поудобнее на скользкой земле. — Во-вторых, называть демонической сутью девушку — это, как у вас людей говорят, не по-мужски.

— Заткнись, эрид, — цедит охотник, раздраженно ведя луком, следуя за его смещением, и не желая выпускать Ривена из центра прицела, делает едва заметный шаг в сторону. И только теперь я замечаю рядом с его сапогом короткий холодный блеск. Сначала он кажется просто отблеском солнца на мокрой ветке, но потом я различаю железо. Край капкана, полускрытого мхом и прошлогодней листвой. Зубчатый, тяжелый, поставленный на зверя. Это точно работа Карда. И в ту же секунду я понимаю, что Ривен тоже заметил его раньше меня и потому продолжает говорить с этим мужчиной, сдвигая того левее.

— Вот это уже похоже на живой разговор. — Ривен разводит руками шире, как бы показывая, что пока еще никого не режет и вообще старается вести себя прилично, а потом снова отходит на шаг. — А то я начал бояться, что у тебя кроме слова эрид больше в запасе ничего и нет. Было бы обидно погибать от такого скудного словаря.

— Ты слишком много говоришь.

— Это потому что ты слишком мало. А молчаливые люди, как правило, либо очень умны, либо очень скучны. Я пока не решил, кто ты.

Ривен, делает еще один неторопливый шаг в сторону. Я замираю, боясь даже вдохнуть слишком шумно, потому что теперь охотник еще ближе к скрытому капкану, но пока не там, пока только на краю, и Ривен, похоже, понимает это так же ясно, как я.

— Ты думаешь, я вас не видел раньше, — хрипло произносит незнакомец. — Думаешь, если волосы убрать, одежду сменить, то станете людьми? Нет. Вас всегда видно.

— Какая беда, — спокойно отзывается Ривен, делая еще одно движение. — А я-то надеялся, что мои манеры уже достаточно ужасны, чтобы сойти за человека.

Лицо охотника дергается, и он делает резкий шаг вперед, уже не такой осторожный, потому что слова Ривена наконец задевают его сильнее, чем собственная осмотрительность.

— И знаешь, что особенно забавно, — продолжает Ривен, слегка склоняя голову и не отводя от него взгляда. — Если бы ты и правда хотел нас убить, ты бы уже сделал это. Еще там, у тропы. Или в дыму. Или когда мы валялись на земле, приходя в себя. А раз ты до сих пор только стоишь и целишься, вывод напрашивается простой. Либо мы зачем-то нужны тебе живыми, либо ты просто трус, которому легче травить и загонять, чем добивать.

На последнем слове у охотника меняется лицо так резко, будто Ривен ударил его ладонью. Он вспыхивает мгновенно, вся эта его мертвая выдержка срывается, и, стиснув зубы, он рвется вперед на один злой шаг, забыв про осторожность, и в ту же секунду лес разрезает сухой металлический щелчок.

Капкан смыкается на его ноге. Охотник хрипло вскрикивает, больше от ярости, чем от боли, стрела срывается с тетивы, чиркает Ривена по руке, срезав ткань и, кажется, задев кожу, но он даже не оборачивается на это, только резко вскидывает мне руку.

— Бежим.

Его пальцы вцепляются в мое запястье, и в следующую секунду он уже тянет меня за собой, прочь, между деревьями, пока позади раздается яростный шум, лязг железа и хриплое ругательство.

Мы несемся по лесу, ничего не разбирая перед собой, выбирая путь на ходу. Позади еще какое-то время слышится глухой шум, потом он проваливается в лесную сырость, и от этого легче не становится, наоборот, тишина кажется опаснее, потому что в ней уже может скрываться погоня.

Внезапно деревья перед нами редеют, земля уходит вниз, и мы вылетаем к склону. Не совсем обрыв, но достаточно высокий и крутой, чтобы я сразу поняла, что на ногах по нему быстро не спуститься. Ривен замирает так резко, что я влетаю ему в плечо, и, подняв на него взгляд, вижу на его лице то, чего почти никогда не вижу — короткий, чистый испуг, тот самый, что мелькает в нем всякий раз, когда под ногами исчезает твердая земля.

Я вспоминаю о том падении, после которого в нем поселился страх перед резким спуском вниз, и я понимаю, что если сейчас остановиться, если дать ему застыть, охотник нас догонит.

— Если скатимся, — выдыхаю я, с трудом переводя дыхание и крепче сжимая его руку, — у нас будет время скрыться внизу. Ривен, смотри на меня. Не вниз. На меня. Просто вместе.

Он ничего не отвечает, только тяжело сглатывает, глядя на склон так, будто там ждет не мокрая земля, а раскрытая пасть. Потом он резко выдыхает сквозь зубы, коротко кивает и сжимает мою ладонь в ответ так сильно, что мне больно.

— Ненавижу тебя за хорошие идеи, — бросает он хрипло. — Поехали.

Мы одновременно опускаемся ниже, и земля тут же уходит из-под ног. Сначала это похоже на неловкий шаг, потом на падение, а через мгновение мы уже катимся вниз, соскальзывая по рыхлой земле. Ривен срывает ладонью пласт влажной земли, пытаясь замедлить нас, и мы все равно продолжаем скатываться, то переворачиваясь, то снова съезжая боком, пока склон наконец не выплевывает нас внизу, в густые заросли орешника и молодого ельника.

Несколько секунд я просто лежу, хватая воздух ртом и чувствуя, как все тело гудит от ударов, но Ривен сразу поднимается, грязный, с землей в волосах и разодранным рукавом, и опять тянет меня за собой, уже без слов. Мы ныряем под низкие ветви, продираемся через сырой кустарник, сбиваем ногами листву и уходим все глубже между стволами, туда, где склон уже скрывает нас сверху и лес снова становится плотным.

Мы наконец замедляемся, переходя с бега на быстрый шаг, потом на хриплую, сбивчивую ходьбу, и я, все еще не отпуская его руки, ловлю себя на том, что прислушиваюсь к лесу позади, ожидая в любой момент услышать треск веток, шаги, свист стрелы, но там пока только тишина.

— В любом случае, — выдыхаю я, с трудом переводя дыхание и стирая грязь с губ тыльной стороной ладони, — он теперь нас так быстро не нагонит. Капкан его задержит, даже если он выберется сразу, идти быстро он уже не сможет.

Ривен тихо хмыкает, проводя ладонью по волосам, и оставляя на виске новую полосу грязи.

— Его этим не остановишь. Задержит — да. Но не остановит. У него, по глазам видно. Такой будет идти, пока не догонит или не сдохнет по дороге.

Я коротко киваю, хотя он этого не видит, и все же позволяю себе на секунду закрыть глаза, ощущая, как внутри наконец понемногу уходит холод от дыма, как имфирион возвращается слабым, но узнаваемым теплом.

— Значит, у нас есть немного времени.

— Немного — это уже роскошь, — отвечает он, и в голосе его впервые за все это время появляется облегчение. — Постараемся не тратить его зря.

Глава 3

Теоден

Поздняя осень вцепляется в камень замка. Воздух колкий и сухой, с горьким привкусом дыма, мокрой соломы и хвои, которую тащат на площадь перед замком для украшений. Над арками тянут алые и белые ленты, слуги носятся с корзинами, девчонки из прачечной смеются, придерживая в руках ворохи ткани, плотники ставят помост у лестницы. Кто-то ругается из-за криво прибитого щита, и от всей этой суеты у меня должно бы становиться легче, потому что замок живет, замок готовится не к похоронам и не к войне, а к свадьбе. К моей свадьбе.

Только у меня внутри нет ни праздника, ни радости, а есть одно вязкое ощущение, будто мне на плечи накинули цепь. Солнце бьет в глаза, заставляя щуриться, и я поправляю корону, которая опять сползает на лоб, напоминая, кто я теперь. Этот золотой обруч с алыми камнями жжет виски, и я сжимаю кулаки, чтобы не сорвать его к чертовой матери.

Эрис касается моей руки, поправляя рукав камзола. Она что-то говорит, и ее голос мягкий, как всегда, когда пытается меня подбодрить, но ее слова скользят мимо. Я киваю, глядя, как она жестикулирует, указывая на флаги, что развешивают на башнях, и ее золотой браслет на запястье поблескивает на солнце.

— ...а здесь поставим столы для гостей из Долкара, — доносится до меня обрывок ее фразы, и она улыбается, наклоняя голову, ожидая ответа.

Я смотрю, как над входом в главный зал поднимают венки из плюща и белых лент, и думаю вовсе не о том, как это будет смотреться в день обряда, а о том, что к вечеру Валден снова принесет свитки, что в казне дыра после ремонта северной башни, что старосты из двух деревень опять прислали жалобы друг на друга, что из Арвалиса приходят все хуже вести и там уже бушует Воронья хворь, расползаясь по улицам, и каждая такая мысль цепляется за следующую, как звенья одной длинной дрянной цепи, которую невозможно ни разорвать, ни сбросить.

Плечи тяжелеют от этой ноши, камзол с золотой вышивкой жмет в груди, который сшит для другого человека, для Каина, который носил его легко, не морщась.

— Тео, ты меня слышишь? — Эрис толкает меня локтем, ее брови сдвигаются, и она скрещивает руки, глядя с той смесью заботы и раздражения, что всегда меня разоружает.

Я вздыхаю, поворачиваясь к ней, заставляя себя улыбнуться.

— Конечно, слышу. Столы для гостей из Долкара, флаги, все как надо. Ты молодец, Эрис, без тебя эта свадьба была бы сплошным хаосом. Но ты не думаешь, что стоило бы отложить ее до весны?

Она замирает на мгновение, не сразу понимая серьезно ли я это говорю.

— До весны? — удивляется она. — Мы уже откладывали ее после коронации, потому что ты полгода разбирался с присягами и гарнизонами, потом из-за северной башни, потому что туда ушли все деньги и люди, потом из-за болезни в Арвалисе, потом потому что Совет решил, что сейчас не время для праздников, а потом потому что ты сам сказал, что сначала нужно разобраться с делами, как будто у тебя когда-нибудь будет день без этих дел. Если мы отложим ее еще раз, Теоден, она просто никогда не случится, потому что всегда найдется новая причина, и новая проблема, которая окажется важнее.

Я провожу рукой по затылку, и снова смотрю на двор, на людей, на всю эту жизнь, которая кипит у меня под носом.

— Ты, конечно, права, — говорю я, криво усмехаясь. — Если ждать, пока у меня станет спокойно, то, наверное, проще сразу отменить все и объявить, что король женится только после собственной смерти. Я просто — я замолкаю на секунду, подбирая слова, — смотрю на все это и думаю, что ты готовишься к свадьбе, а у меня в голове только цифры, жалобы и эти проклятые свитки.

Эрис мягко сжимает мои пальцы, заглядывая мне в лицо, пытаясь удержать мой взгляд на себе, а не на башнях, свитках и всей королевской дряни сразу.

— Ты справишься, Тео, — произносит она мягко. — Всегда справлялся. Помнишь, как в бою у стен? Ты не дрогнул. А это... это просто бумажки и разговоры.

Я фыркаю, отводя взгляд, и раздражение, которое я пытался держать внутри, все-таки вырывается наружу.

— Бумажки? — я качаю головой. — Это бремя, Эрис. Каин оставил мне трон, а я даже не хотел его. Шучу иногда сам с собой — мол, это он нарочно подстроил, чтобы я мучился вместо него. Прихожу в склеп, сажусь у его гробницы и говорю: "Спасибо, брат, удружил. Теперь я король, а ты отдыхаешь". Все валится без него. Он бы знал, как все это провернуть, не моргнув глазом.

Я открываю рот, собираясь сказать что-то еще, но в этот момент замечаю отца, идущего через двор быстрым ровным шагом, будто вокруг тянутся не свадебные ленты и не смеются служанки, а стоит утреннее построение перед выездом. Раньше он был другим, слишком мягким для человека своего положения, внимательным, заботливым, вечно пытающимся сгладить острые углы, поговорить спокойно, поддержать, отвести удар от меня, если мог. После смерти Каина в нем будто что-то переломилось. Заботливый отец исчез, уступив место человеку, решившему любой ценой дотащить меня до трона и удержать на нем.

— Ты опять задерживаешься, — говорит он без лишних вступлений, останавливаясь рядом. — Валден ждет тебя в зале Совета, у него отчеты по гарнизонам, поставкам и западным поселениям, и, судя по его настроению, он не собирается долго ждать. Тебе нужно идти, Теоден, а не стоять здесь, пока все остальные делают свою работу.

Я закатываю глаза, не скрывая раздражения, и на секунду даже хочется сказать, что пусть Валден подождет, что у меня есть дела поважнее, чем слушать его бесконечные списки, но я уже знаю, чем это закончится.

— Конечно, — говорю я, скривившись. — Как же без этого. А то я уже начал забывать, что у меня есть Совет, спасибо, что напомнил.

Я делаю шаг, собираясь идти за ним, но не успеваю, потому что в меня врезается кто-то из служанок. Девушка хватается за мой рукав, едва удерживаясь на ногах, и я замечаю, что она вся в слезах.

— Прошу вас, помогите, — слова вырываются у нее с трудом, она задыхается, пытаясь говорить быстрее. — Мой отец он вчера ушел в Запредельный лес, за ягодами, и не вернулся. Вторые сутки его нет, никто его не видел, я всех спрашивала пожалуйста, найдите его, он не мог просто пропасть, там что-то случилось.

— Спокойно, — говорю я, удерживая ее за плечи. — Мы его найдем. В какую сторону он ушел? Кто видел его последним? Расскажешь, и мы сразу начнем поиски.

— Теоден, — голос отца становится жестче. — Ты не можешь принимать такие решения на ходу. Это дело Совета, нужно разобраться, оценить риски, отправить людей по приказу, а не по первому же крику.

Я медленно поворачиваюсь к нему, чувствуя, как внутри поднимается знакомое упрямство.

— Пока Совет будет оценивать риски, человек может умереть, — отвечаю я спокойно, но твердо. — Я не собираюсь ждать, пока кто-то решит, стоит ли его искать.

Я оглядываюсь, замечаю стражника у стены и жестом подзываю его.

— Собери отряд, — говорю коротко. — Восемь человек, факелы, веревки, плащи. Через пару часов выдвигаемся.

Отец смотрит на меня пристально, и я уже знаю, что сейчас услышу.

— Только не говори, что ты собираешься идти с ними, чтобы искать обычного человека, — произносит он, прищурившись.

— Обычного? — повторяю я. — Для тебя он обычный. Для нее — отец. И если я король, то, наверное, должен быть королем не только для тех, у кого есть титулы.

Я делаю шаг к стражнику, уже не сомневаясь ни секунды.

— Я иду с ними. И это не обсуждается.

Я даже не оглядываюсь, когда разворачиваюсь и иду прочь от них, от отца, от Эрис, от всего этого шума, лент и голосов, потому что если остановлюсь хоть на секунду, меня снова затянут обратно в разговоры, в разумные доводы, в ты должен, так нельзя, подожди решения, и я уже знаю, что не хочу сейчас слышать ни одного из этих слов.

— Тео, ты куда? — доносится за спиной встревоженный голос Эрис.

— Скоро вернусь, — бросаю через плечо, не давая ни объяснений, ни времени на вопросы, и слышу, как отец что-то резко отвечает ей, но дальше уже не разбираю слов, потому что ухожу быстрее, пересекаю двор, сворачиваю в боковую галерею, где тише, холоднее и почти пусто.

Я знаю, куда иду, даже не думая об этом, просто потому что ноги сами ведут меня туда, где мне уже не раз становилось легче, пусть и ненадолго.