Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды

– Я, – натянуто произносит он, и это короткое слово далось ему с усилием. – И Его Высочество.

Киран отпускает ручку двери и делает полшага обратно в комнату, словно понимает, что уйти сейчас все равно не получится.

– Ты потеряла сознание сразу после… – он замолкает, подбирая выражение, – после Аль-риена. Ты была горячей, как в лихорадке, кровь вытекала из глаз. Принц велел позвать служанку, чтобы она привела тебя в порядок.

– Он тоже был здесь все это время? – спрашиваю и сама не понимаю, зачем вообще это произношу вслух.

Вопрос вырывается случайно, и я тут же ловлю себя на том, что жду ответа сильнее, чем должна. Почему мне важно знать, был ли он здесь? Что именно я хочу услышать? Что он остался потому что переживал за меня? Смешно. Я сама усмехаюсь этой мысли и тут же одергиваю себя. С чего бы ему переживать. Гораздо проще представить другое: сделал свое и вышел, не оглянувшись. Потому что так проще. Потому что так понятнее. Потому что безразличие, каким бы жестоким оно ни было, все же честнее, чем внезапная забота.

Я жду. Секунду, другую. В комнате становится тесно от этого ожидания.

Киран шумно выдыхает и наконец качает головой.

– Нет. Он ушел почти сразу после… После того, как убедился, что ты жива. А я остался дежурить за дверью.

– Жива? А что, я должна была умереть?

Капитан отводит взгляд, напрягая плечи. Смотрит на край стола, на мой хартан, на что угодно, только не в глаза. Вижу, как в этом мужчине сталкиваются два желания: уйти оставив меня без ответа, ведь он не обязан отвечать на вопросы хладницы и желание сказать правду, нарушая все эти дворцовые правила.

– Такое уже бывало, – отвечает он наконец. – И да… никто не выдерживал.

Слова доходят не сразу. Сначала они просто повисают в воздухе, будто не имеют отношения ко мне. Никто не выдерживал. Я успеваю повторить их про себя – один раз, второй и только потом внутри что-то щелкает.

– Значит, он знал, – говорю я и голос выходит жестче, чем я ожидала. – Знал, что я могу не выдержать. Что могу умереть и все равно позволил этому случиться?

Я поднимаю взгляд на капитана, и в этот момент мне уже все равно, видит он мое состояние или нет.

– Значит, я была для него всего лишь проверкой? Если выжила – значит, гожусь. Если нет – значит, ошибка в выборе. Потеря допустима. Так?

Киран поднимает на меня взгляд. На мгновение в нем вспыхивает чистое удивление. Он явно ожидал от меня растерянности или страха, но никак не этого удара в лоб. Он не привык, чтобы хладницы задавали такие вопросы. Тем более – в таком тоне.

Его рука смещается к поясу, пальцы находят рукоять меча и в этот момент ко мне приходит осознание, что он дежурил за дверью, не потому что переживал за меня. А потому что не должен был дать мне сбежать.

Значит, принц сомневался во мне. Значит, он допускал мысль, что после всего произошедшего я очнусь и попытаюсь исчезнуть. Не дурак.

– Он знал, – наконец отвечает капитан, выталкивая из себя каждое слово. – Конечно, знал о риске. Как и ты знала, на что идешь, когда стала хладницей. Это твоя работа, эрида. Ты для этого и существуешь, чтобы служить своему господину, принимать его тьму, его яд, его ярость. Это не жестокость, это твое предназначение.

Предназначение… конечно. Мое предназначение сгореть заживо и еще поблагодарить за это. Шикарная участь для такой, как я. Хотела свободы – получай, Элария. Чем сильнее пытаюсь вырваться и понять, кто я есть, тем глубже этот мир вдавливает меня лицом в грязь, нарочно показывая мое место.

Вслух я этого не говорю. Хватит. Я уже сказала больше, чем позволено, и чувствую, к чему это ведет. Этот человек – не тот, кому можно доверить собственную боль. Я глотаю ее, прикусывая язык до резкой, приятной боли, лишь бы не продолжать вытаскивать из себя слова, которые потом обернутся для меня еще большим кошмаром. Хотя иногда кажется, что хуже уже просто некуда.

Я отворачиваюсь к окну, делая вид, что мне важнее свет за стеклом, чем разговор за спиной. Прижимаю ладони к холодному камню подоконника, опираясь на него, будто он может удержать меня на месте. Спина выпрямляется сама собой, дыхание выравнивается. Все лишнее уходит внутрь, глубже, туда, где ему и положено быть.

– Значит, я теперь под охраной? – бросаю, не оборачиваясь.

– Таков приказ принца. Если ты решишь сопротивляться, мне придется применить силу. Я не хочу этого. И ты не хочешь. Но я выполню приказ, если ты меня вынудишь. Без колебаний.

Слышу, как Киран стоит неподвижно еще несколько секунд, решая, стоит ли вообще продолжать. Потом шумно выдыхает, и в этом выдохе больше усталости, чем раздражения.

– Я мог бы этого не говорить, – произносит он наконец, не повышая голоса. – И, по-хорошему, не должен. Но скажу, чтобы ты перестала додумывать лишнее. Принц рассказал мне о том, что произошло на рынке. О том, как ты коснулась его и охладила ярость. После этого он поверил, что ты способна выдержать любые его чувства и именно поэтому принц Дариан тебя не выбирал. Он уже знал, кому ты предназначена.

– Тогда зачем все это было? – Я резко оборачиваюсь, отрывая ладони от холодного камня, и смотрю на него уже прямо, не скрывая ни растерянности. – Зачем мне нужно было отвечать на его вопросы? Про власть, закон, совесть, про короля и его решения? Для чего вся эта показательная проверка, если исход был известен?

Киран смотрит на меня внимательно, без раздражения, но и без сочувствия.

– Это была воля принца Дариана. Он хотел выслушать всех хладниц лично. Убедиться, кто есть кто. Но да, – он пожимает плечом, – в итоге он все равно выбрал Далию. И если уж говорить откровенно… – он запинается на долю секунды, – ты бы плохо подошла на роль хладницы будущего короля, эрида.

Я прищуриваюсь, но молчу.

– Слишком много у тебя вопросов, – продолжает он ровно. – Слишком много собственного мнения. Ты не из тех, кто будет стоять тихо за спиной и делать вид, что ничего не чувствует. Для наследника это опасно. Для короны – тем более.

Он смотрит на меня пристально.

– Ты сложная, Элария Дарр. И это не комплимент.

Я отвожу взгляд обратно к окну. Уголки губ дергаются от горького узнавания.

– Зато, – отвечаю тихо, – для роли хладницы жестокого принца я подхожу идеально, да?

Киран медленно выдыхает, будто я вынуждаю его говорить то, что он предпочел бы оставить при себе.

– Не заставляй меня делать работу, которую должны были сделать твои наставницы, – произносит он глухо. – Я здесь, не чтобы воспитывать тебя и объяснять, где проходит грань дозволенного. Это не моя роль. Будь на твоем месте любая другая хладница, разговор закончился бы давно. И закончился бы плохо.

Слышу, как он делает шаг в сторону, но не уходит, останавливаясь так, чтобы я все еще была в поле его зрения.

– Ты все еще не наказана, – продолжает он тише, но жестче. – Только потому что ты нужна принцу Адарису. Только поэтому, эрида. Не будь этого – ты бы сейчас не стояла здесь. И точно не разговаривала бы со мной таким тоном. Запомни это. И не проверяй, насколько быстро это может измениться.

Он замолкает, давая словам осесть в воздухе.

– И что дальше? – спрашиваю устало. – Что вы от меня хотите теперь?

– Дальше ты приводишь себя в порядок, – отвечает он. – Ты должна быть готова предстать перед принцем Адарисом. Он хочет видеть тебя собранной и пригодной к службе.

– А если я не в порядке? – уточняю тихо. – Если после вчерашнего я не могу быть такой, как он ожидает?

От его эмоций исходит раздражение. Этот вопрос явно последний, на который у него есть терпение.

– Тогда ты сделаешь все, чтобы быть в порядке, – отрезает он. – Как делают все хладницы. Ты думаешь, кому-то здесь есть дело до того, как ты себя чувствуешь? Мне правда нужно тебе это объяснять?

Я смотрю на свое отражение в окне несколько секунд, потом уголки губ приподнимаются в чем-то насмешливом.

– Нет, – отвечаю ровно. – Не нужно.

Плавно поворачиваюсь к нему лицом, опуская взгляд на узел у воротника и начинаю развязывать шнурок. Узел поддается, ослабляя хватку на плечах.

– Эрида, ради всего святого, – резко бросает Киран и тут же отводит взгляд в сторону. – Ты что творишь? Вас в Ордонансе совсем не учат, как вести себя, когда рядом мужчина?

– Ты сказал привести себя в порядок – произношу, стягивая сорочку с плеч. – Я как раз этим и занимаюсь.

Ткань скользит по телу, я ловлю ее и аккуратно кладу на кровать, делая вид, что это самый обычный жест.

Киран шумно выдыхает и резко отворачивается к двери.

– Ты бы хотя бы предупредила, прежде чем устраивать мне такие испытания. Принц убьет меня, если узнает, что я был в комнате, когда ты… – он осекается, раздраженно сжимая челюсть, словно само продолжение фразы для него неприличнее любого ругательства. – Ты вообще понимаешь, в какое положение меня ставишь?

Я прохожу мимо него и беру хартан с комода.

– Понимаю, – отвечаю, расправляя ткань. – Но ты сам сказал, что мне нужно быть готовой. Стоять на ногах. Быть в порядке. Я не умею делать это наполовину.

Сначала я осторожно натягиваю нижнюю часть на ноги, придерживаясь за комод, потому что колени все еще подводят, потом подтягиваю комбинезон выше, просовываю руки в узкие рукава и накидываю его на плечи.

Киран проводит рукой по волосам, сверля взглядом дверь, словно проверяет, не стоит ли кто-то за ней.

– Ты переходишь грань, эрида.

– Нет, – мягко возражаю, – Я бы перешла грань, если бы попросила тебя застегнуть крепления хартана у меня на спине.

Я тяну руки назад, нащупываю крючки. Пальцы сначала путаются – крепления мелкие и неудобные.

– Тот, кто придумал эти застежки, явно не рассчитывал, что хладнице придется одеваться после того, как она сутки пролежала без сознания. Или что рядом будет капитан стражи, который так нервничает, будто я совершаю преступление.

Пальцы слушаются не сразу. Крючок срывается, царапает кожу. Я тихо втягиваю воздух и пробую снова.

– Но я не прошу, – добавляю ровно. – Значит, граница на месте.

– Ты делаешь это нарочно.

– Нет, – говорю я, наконец защелкивая следующий крючок. – Я просто делаю то, что ты потребовал. Привожу себя в порядок.

Я выпрямляюсь, расправляя ткань на плечах и снова становлюсь тенью. Молчанием. Холодным серебром рядом с чужим золотом.

Киран наконец оборачивается. Смотрит уже прямо, без смущения, но и без прежней резкости, явно уставший от меня.

– От тебя сейчас никто не ждал этой собранности. Тебе нужно быть готовой к вечеру, не сейчас. После полудня придет служанка, поможет тебе привести себя в порядок как следует. Все это… – он делает короткий жест рукой, – было ни к чему.

Я медленно перевожу на него взгляд.

– А если я хочу выйти из комнаты? Подышать воздухом. У хладницы есть личный час в день. Я бы хотела воспользоваться им и пройтись по дворцу.

– Такой час может дать только дозволение ее господина, – отвечает он без колебаний. – А Его Высочества здесь нет. Так что ты остаешься в комнате. Ждешь служанку. Отдыхаешь. А вечером будешь готова предстать перед принцем Адарисом. Ты будешь сопровождать его во время ужина. По традиции, каждый второй и пятый день недели вся королевская семья ужинает вместе, и хладницы присутствуют в трапезной вместе со своими господами – таков дворцовый обычай. Вечером я приду за тобой и провожу.

Он делает шаг к двери, коротко скользя взглядом по моей фигуре – проверяя, достаточно ли я здорова, чтобы не упасть на этом ужине прямо под стол.

Я не отвечаю. Только наклоняю голову – ровно настолько, чтобы это можно было принять за согласие.

Когда дверь за ним закрывается, я замираю на месте, слушая, как тишина расползается по комнате. Становится смешно, что именно этот момент, когда вроде бы никто не давит, никто не приказывает, никто не смотрит – оказывается самым трудным.

Хладница не имеет права на истерику, не имеет права на страх. Внешне я по-прежнему спокойна – ровная спина, хладное лицо, ни одного лишнего жеста, ни одной эмоции наружу. Но если бы кто-нибудь мог сейчас заглянуть в мою голову… Если бы кто-то увидел, что там творится, услышал, как внутри рвется крик, как хочется вцепиться ногтями в стены, в себя, в любую возможность выбраться отсюда – он бы понял, насколько это невыносимо.

Мысли несутся, как в бешеном круге, и в этом круговороте я позволяю себе на секунду – только мысленно сделать то, чего никогда не позволила бы наяву: хватаю со столика стеклянную вазу и с размаху швыряю в стену. Она летит, разбиваясь в дребезги, осколки разлетаются по полу, олицетворяя мои несказанные слова. За ней – подушки с кровати, кувшин с водой, комод, стул, все, что только попадается под руку в этом внутреннем мраке. Я разламываю в голове кровать, разбиваю зеркало, хватаю за раму окно и пытаюсь вытолкнуть себя наружу, в этот холодный выцветший сад, туда, где нет этого удушающего порядка, нет чужой воли, нет страха быть не собой.

Позволяю себе этот внутренний разгром. На самом деле ни одна вещь не сдвигается с места, а я просто стою посреди комнаты, с прямой спиной и опущенными вдоль тела руками. Только глаза дольше задерживаются на стене, и я вижу на ней свои злость и отчаяние. Все остальное остается внутри – ни одна трещина на лице, ни дрожи в пальцах, ни малейшего движения. Я – эрида, я сдержанна. Так нужно. Так учили. Учили… служить людям, учили забирать их эмоции. Нас готовили к тому, что мы не принадлежим себе. Холодное серебро на фоне золота.

Но никто не объяснял, как выживать рядом с тем, чьи чувства могут убивать. Никто не рассказывал, что имфирион, которым мы питаемся, может стать смертельным и хватит одного прикосновения, чтобы сердце остановилось. И теперь каждый проклятый день я буду обязана прикасаться к нему. Прикасаться к тому, кто выбрал меня для того, чтобы вытаскивать его из собственного пламени.

– Серебро служит, золото правит. – Повторяю про себя, будто это должно меня утешить. Но вдруг внутри отзывается тихое и упрямое: пока серебро служит – золото правит. А если серебро перестанет служить, что тогда останется от всего их величия? Что останется от власти, если некому будет стоять в тени?

Глава 8. Хладная трапеза

Вода в ванне приятная и теплая, словно кто-то заботливо добавил в нее больше кипятка, чем нужно. Я погружаюсь по плечи, чувствуя, как тепло входит в кожу, расслабляя мышцы.

В Ордонансе ванн не было. Там мы мылись в большом каменном зале и обливались холодной водой под строгим взглядом наставниц. Сейчас я не тороплюсь и просто лежу. Вода слегка движется, держа меня на поверхности.

Служанка стоит в стороне. Она низкого роста с длинными русыми волосами, заплетенными в тонкую косу. На ней простое серое платье служанки, чистое, но уже немного поношенное. Лицо худое, глаза большие и бронзовые. Кажется, ее зовут Мира. Она представилась шепотом, и с тех пор смотрит только в пол, боясь сделать что-то не так.

Я закрываю глаза и расслабленно опускаюсь под воду, смывая остатки мыла. На миг хочется просто исчезнуть в этом тепле, позволить ему унести всю усталость, все, что было вчера и сегодня.

– Простите, госпожа… – Мира все-таки решается заговорить. – Я должна напомнить, что вам еще нужно успеть высохнуть и переодеться, а до ужина осталось мало времени.

Я открываю глаза, медленно выныривая и поворачиваю голову к ней. Она тут же вздрагивает и делает шаг назад, словно мой взгляд может ее ранить.

– Я успею, – отвечаю коротко.

Так не хочется вылезать из этой воды. У меня еще есть время. Я успею.

Мира переминается с ноги на ногу, крепко сжимая в руках полотенце, так что пальцы белеют. Чтобы напугать ее, мне хватило бы одного слова, но я не хочу этого. Эта человеческая девушка здесь явно давно. Я видела, как уверенно она двигалась по покоям, знала, где лежат полотенца, где стоят флаконы с маслами, куда ставить поднос. И если она здесь уже давно, ходит по этим коридорам, слышит обрывки разговоров старших слуг, видит, кто приходит и уходит, то возможно, она знает больше о принце Адарисе. Я не могу упустить этот шанс.

– Мира, – мягко произношу ее имя, – скажи, почему в Веларроне никто не знал о принце Адарисе? Во всем замке много людей и слуг. Почему о нем не говорили? Как можно скрывать такое столько лет?

– Я… мне не положено обсуждать… госпожа… – отвечает она тонким голосом, губы у нее дрожат, глаза расширяются, руки сильнее сжимают полотенце. – Нас наказывают, если… если мы говорим о господах. Особенно о тех, о ком… нельзя.

Смотрю на нее сквозь пар. Чего я, собственно, ожидала? Что она тут же засыплет меня объяснениями, начнет рассказывать тайны, как будто мы лучшие подруги? Глупо. Эту девочку запугали так, что страх стал частью ее дыхания. Король приказал бросить служанку в темницу за пролитое вино. После такого неудивительно, что Мира смотрит на меня так, словно я способна одним словом сломать ей жизнь. Она не трусиха, просто выживает, как умеет. Но я не могу не попытаться убедить ее рассказать мне.

– Мира, – начинаю снова, проводя рукой по воде. – Я его хладница и если я не буду знать, с кем имею дело, это плохо закончится для меня и для всех, кто рядом. Ты теперь моя служанка. Не его. Моя. Если со мной что-то случится из-за того, что я не знала важного, наказывать будут всех, кто был рядом и тебя тоже. Нам будет проще, если мы будем помогать друг другу.

Мира напрягается еще сильнее, но я вижу, как в ней что-то меняется. Она все еще боится, но страх начинает спорить с желанием быть полезной и нужной.

Девушка переступает с ноги на ногу, потом слегка кивает.

– Хладница! – раздраженно кричит Киран за дверью. – До ужина меньше часа! Если ты сейчас же не выйдешь из ванной, узнаешь, как здесь наказывают за опоздание. Ты слышишь меня, Дарр?

– Через пять минут выйду, – спокойно отвечаю я в сторону двери.

В соседней комнате на мгновение становится тихо, будто Киран не сразу верит, что я осмелилась возразить.

– Никаких пять минут! Выходи сейчас! – снова кричит он еще громче.

Прикусывая губу, быстро выныриваю из воды, заворачиваюсь в полотенце, которое Мира подает мне дрожащими руками, и думаю, как здесь невозможно по-настоящему расслабиться. Тепло ванны еще не ушло из тела, но раздраженный голос Кирана за дверью все портит.

– Я выхожу! – кричу в сторону двери, стараясь звучать твердо и чтобы он не подумал, что я боюсь его угроз.

Мира отступает, когда я делаю пару шагов по мокрому полу, оставляя следы, и резко распахиваю дверь.

Киран стоит вплотную к проему, скрестив руки на груди, но увидев меня, он на миг теряет равновесие и едва не падает в проем. Несколько секунд он вообще не находит слов, смотрит то на мои ноги, то на плечи, не зная, куда деваться.

– Всевышний… – выдыхает он громко, хватая себя за виски и качая головой. – Это у тебя особое развлечение, каждый раз выбивать меня из равновесия? Сначала утром, теперь… – он мотает головой, уходя взглядом в сторону, в поисках стены, на которую можно смотреть, лишь бы не на меня. – В следующий раз хотя бы полотенце держи повыше, эрида. Здесь не принято устраивать такие… встречи.

– Ты же сам сказал выйти из ванной прямо сейчас, – отвечаю просто. – Я вышла. В чем проблема? Странный ты человек, капитан. То торопишь, то возмущаешься.

Он явно собирается что-то добавить, но только отмахивается и прикусывая губу, отступает на полшага. Я прохожу мимо, не обращая внимания на его смущение, сажусь у столика с зеркалом. Беру второе полотенце, начинаю вытирать волосы. В отражении замечаю, как Киран мечется, не зная, куда деваться – то ли выйти, то ли остаться и следить за порядком. Его брови сведены, губы плотно сжаты, но он сдерживается, чтобы не высказать еще что-то резкое.

– Не смотри на меня так, – бросаю не оборачиваясь, – через минуту я буду одета. Можешь доложить принцу, что его хладница в порядке и что к ужину я выйду вовремя.

Киран резко выдыхает, словно я лишаю его последнего аргумента. В отражении вижу, как он проводит ладонью по лицу, задерживается пальцами на переносице, пытаясь вернуть себе самообладание. Потом отворачивается к двери, вставая к ней боком, демонстративно глядя в стену.

– Ты невозможная, – бросает он глухо. – И я не понимаю, это у тебя врожденное или вас так учили.

– Нас учили молчать и подчиняться. Все остальное я додумала сама.

Киран беззвучно фыркает, это признание явно задело его сильнее, чем любые мои выходки. Я продолжаю вытирать волосы и вижу через отражение в зеркале, как его плечи постепенно опускаются, а напряжение сменяется усталостью.

– Пятнадцать минут, – говорит наконец, уже без резкости. – Ни секундой больше. Я жду за дверью. Принц Адарис терпеть не может опозданий, советую не испытывать его терпение.

Он бросает на меня долгий, изучающий взгляд, еще раз проверяя границы моего упрямства, потом отворачивается и выходит за дверь.

Мира облегченно выдыхает и торопливо подает мне чистое белье. Я еще пару секунд задерживаю взгляд в зеркале, пытаясь рассмотреть в нем что-то новое – может быть, хотя бы намек на уверенность. Но отражение остается прежним: бледная кожа, глаза фиолетовые, волосы спутанные, и взгляд, в котором больше усталости, чем желания идти на этот ужин. Я провожу ладонью по щеке, по прохладной коже и на мгновение ловлю себя на мысли, что, возможно, это и есть мой настоящий облик: тень без права на тревогу, а только на долг.

– Говоришь, принц не любит опозданий? – спрашиваю, сверля взглядом дверь в комнату принца.

Киран бросает на меня быстрый взгляд, в котором мелькает что-то вроде предупреждения.

– Лучше тебе не шутить об этом вслух. Его Высочество сам решает, когда выходить.

– Значит, остальным опаздывать нельзя, а ему можно?

Капитан открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент дверь резко распахивается.

Адарис выходит, застегивая на ходу манжет темного камзола, волосы его слегка растрепаны. Он останавливается, окидывая взглядом сначала Кирана, потом меня. И замирает.

Его глаза медленно проходятся по мне сверху вниз и задерживаются на лице.

– Что это такое на тебе? Снимай немедленно.

Я на секунду теряюсь и не сразу понимаю, о чем он говорит. На мне хартан, волосы собраны в тугой хвост и аккуратно стянуты кожаным шнурком, который я нашла в комнате. Все выглядит правильно, без лишних деталей, как полагается.

– Я одета согласно правилам.

– Волосы, Элария. Распусти их.

– Но… устав… – вырывается у меня, и я тут же жалею о сказанном.

В коридоре повисает тишина. Даже Киран замирает на секунду, с приоткрытыми губами. Я стою, не сразу веря, что принц говорит это всерьез. Вчера, во время обряда избрания лента слетела случайно, я не хотела этого. Но сейчас если я выйду к королевской семье с распущенными волосами намеренно, это будет уже не случайность, а явное нарушение правил и прямое неуважение к порядку и к самому королю.

Адарис делает еще один шаг, сокращая расстояние до минимума, и наклоняется ко мне так близко, что я чувствую тепло его дыхания на своей щеке.

– Ты ведь сама этого хочешь, – произносит он, растягивая слова. Его голос опускается до низкого, томного шепота от которого по коже бегут мурашки. – Разве тебе самой не надоело все это? Все эти правила, которые держат тебя в узде. Эти вечные запреты, эти хвосты, узлы, шаги по линии. Ты ведь не глупая, Элария. Ты понимаешь, что это не про порядок.

Принц стоит совсем близко и даже не моргает, ожидая, когда я подчинюсь. Может, это просто проверка? Может, он нарочно толкает меня на грань, чтобы увидеть, насколько далеко я готова зайти в своем бунте? Сегодня – лента, завтра – хартан. Послезавтра что-то еще, чего я даже представить не могу. Он играет со мной, как с новой игрушкой, тестируя, где сломаюсь, где подчинюсь, а где взорвусь. Если я сейчас откажусь, он назовет меня слабой, трусливой тенью, недостойной его «тьмы». Если соглашусь, то переступлю черту, за которой уже не будет возврата к правилам Ордонанса. И весь двор увидит это нарушение как мой выбор, как мою дерзость. Отец… Всевышний, что скажет отец, увидев меня с распущенными волосами у королевского стола?