По ту сторону трассы

***

Тот вечер в придорожном комплексе я расписала на пол тетради. Я упомянула все детали уже сразу после него. Я боялась, что какая-то важная деталь выскользнет из моей головы, что-то сотрется под напором впечатлений. Я сидела на задних сидениях машины как сейчас, и светила себе фонариком зажигалки в дневник. Я описывала абсолютно все. Уже тогда я боялась просрать то, что обрела. Пусть хоть это приобретение было разовой акцией. Такое везение бывало лишь раз.

Я помню, как Икарус уехал. Красный старый автобус. Это был вечер в конце марта, и я стояла на остановке, держа наплечную сумку в одной руке, а другую я сжимала так сильно, что ногти оставили на ладони следы в форме полумесяцев. Мой багаж был невелик: немного одежды, ручки, тетрадки, сигареты, и пятьсот рублей во внутреннем кармане в паспорте. Этих денег хватило бы на обратный рейс до Пухты, но я тогда не хотела возвращаться к тому, от чего бежала. И в Рысьегорск я не хотела. Там мне некуда идти, ничего делать. Поэтому я вышла здесь, так как смысла ехать дальше не было.

Было уже темно и ветрено. От остановки я прошла десять метров до перехода, и перешла дорогу на другую сторону: ближе к заправке и гостинице. Какое-то время я посидела на скамейке у входа заправки, и просто наблюдала за посетителями. Кто-то заправлялся, кто-то что-то покупал внутри — полки за панорамным окном были заставлены пестротой сладостей и всего того, что могло бы понадобиться автомобилисту. Я уже хотела есть, но все таки не спешила тратить деньги. Мне казалось, что я могу потратить их на что-то более необходимое. Рядом крутились две девчонки в нелепых одеждах, и несмотря на запрет курения на заправке — обе изящно пыхтели папиросками, и обсуждали что-то жуткое:

— Они все страшные как смертный грех, — говорила азиатка с желтыми волосами. — Всех их надо показать косметологу, а потом психиатру.

— Сама там покажись вначале, — сказала миниатюрная девочка в цыганской юбке и с рыжими кудрями. — Мы ни одного клиента не сделаем, пока у Сулико тусуются эти идиоты из столицы.

— Их там человек двадцать. И они что-то уже разбили. Поражаюсь тому, что Сулико с Рафиком еще не рехнулись. — сказала азиатка, затушив окурок о подошву своей туфли.

— Рафик уже с Тамарой потрахался. Его после секса даже атомной войной не смутишь, — устало пояснила рыжая.

— Черт. Сегодня тогда выходной, — выдохнула азиатка, и посмотрела на меня, — Тебе чем-то помочь?

Я замотала головой, а потом виновато улыбнулась. Азиатка цокнула языком, и удалилась, взяв под руку свою подругу по несчастью. Почувствовав себя одинокой еще больше, я прижала сумку к груди и вздохнула.

Я просидела так час, пока на заправку не пришла высокая худая девушка в обтягивающем черно-золотистом платье. Она покачивалась, по пути ища что-то в маленькой сумочке. Девушка бубнила что-то себе под нос, и зашла на заправку. Вышла она уже с купленными сигаретами. Плюхнувшись рядом со мной, она открыла пачку, и жадно закурила. Ее бусы из красного стекла отражали свет заправки.

— Проклятье, — сказала она. — Черт.

Я старалась не обращать на нее внимание, но она взъерошила свои волосы, и посмотрела на меня. Прищурилась, и выдала:

— Этот цвет волос тебе не идет.

— Что, простите? — нахмурилась я. Девушка двинулась ближе, и приблизила лицо к моему уху. Она крикнула:

— У тебя мышиный цвет волос. Сейчас никого не заинтересуешь натуральностью.

Я ничего не сказала. Девушка протянула мне пачку сигарет, и чуть поколебавшись, я взяла одну папиросу и понюхала ее. Затем подкурилась. Я посмотрела вокруг — вдруг кто-то начнет возмущаться, но всем было плевать.

— Там, — девушка махнула рукой в сторону кафе за заправкой, — Лютое месиво. Все пьют и горланят песни. У меня кончились сигареты, и я пришла сюда. А еще голова болит. От водки со снотворными всегда так.

— Вы из столицы? — спросила я, вспомнив разговор двух девушек.

— Я похожа на москвичку?

— Ну, вы очень красивая. Эффектная.

— Спасибо, я знаю. — она запрокинула голову назад и выпустила дым через нос. — А ты москвичка?

— Нет. Я с поселка, — сказала я. И занервничала. Мне 17 лет, я в ста километрах от дома. И я совсем одна. — Из Пухты.

Девушка нахмурилась и спросила:

— А тут ты что делаешь?

Я пожала плечами. Девушка достала из пачки еще несколько сигарет, и подала их мне. Махнув на прощание рукой, она нетвердой походкой на высоченных каблуках ушла на шум музыки и веселых криков. Я убрала сигареты в сумку, и подумала о том, что у меня было бы меньше проблем, будь я такой красивой и сексуальной. Изучив свои сальные патлы, я всерьез задумалась о покраске волос в такой-же жгуче черный как у той незнакомки, но мне негде было красить волосы. И нечем. Я сидела на заправке одна, и лишь водители смотрели на меня, наверное думая, что я кого-то жду. А я действительно ждала, но сама не знала, кого. Я искала спасения в каждом прохожем, и наверное походила на котенка, которого оставили где-то на обочине трассы.

Я неспешно прогулялась по комплексу. Дошла до парадной двери гостиницы, окунувшись в красный свет светодиодной вывески. Подошла к пристроенному мотелю в два этажа, и скурила сигарету. Заинтересовавшись тусклым куполом часовни, я с удивлением обнаружила, что это была лавка сувениров. Закрыто. Я уселась на ее ступеньки, и записала происходящее в тетрадь, пользуясь светом уличного фонаря.

Здесь было красиво.

То есть, не так красиво как в пятизвездочном отеле, где красота общепринятая и будто симулятивная. Тут было грязно, где-то валялся мусор, но сосны на фоне темно-феолетового неба подсвечивались фонарями, и это было красиво. На парковке у гостиницы блестели стекла от битых бутылок, а за сувенирной лавкой в зарослях прошлогодней полыни щебетали какие-то маленькие птички. Это место обладало красотой уюта. Несмотря на свое бедственное положение, я чувствовала себя здесь спокойно. Мне было все равно на то, что будет завтра, и что было вчера.

Я прокручивала в голове причины своего побега, и думала, что скорее всего я была не одной такой. Такой дефектной, странной, не от мира сего. Такие как я стояли в очереди к иконе Николаю Угоднику, чтобы поставить свечу за упокой души своих родителей. Такие как я обычно лучше всех учились, но после школы пропадали, и зачастую никогда не съезжали от родителей. Я из тех девушек, которые никогда не пользовались косметикой, а при первых месячных падали в обморок, потому-что думали, что умирали. Быть пугливой тихоней все семнадцать лет, а потом сбежать из дома — это, наверное, настоящее сумасшествие. Но в чем я виновата? Виновата ли я в том, что сейчас на улице мне было гораздо лучше, чем дома?

"Этот цвет волос тебе не идет."

Я приблизилась к кафе "У Сулико". На террасе были люди, и они курили, держа в руках бокалы с алкоголем. Из колонок ревел "Отель" группы Нэнси, и среди всех я увидела ту незнакомку, которая поделилась со мной сигаретами. Она танцевала, гладя себя по бедрам, и трясла головой. Несколько мужчин аплодировали ей, а сзади ее обнимал высокий мужчина в черной рубахе.

Это — самое прекрасное, что я видела в последнее время. Мне так хотелось туда, к ним. И так-же танцевать, и обращать на себя внимание пьяных москвичей.

Но что-то произошло. Девушка вырвалась из объятий мужчины, и что-то ему сказала. Она закурила сигарету, и схватилась за лоб. Затем села на ступеньки террасы, и заплакала. Мужчина в черной рубашке сел рядом с ней, и устало опустил голову на колени.

Я стала свидетельницей какой-то драмы.

Девушка подняла голову, и увидела меня. Мужчина тоже посмотрел в мою сторону, и я замерла словно косуля при виде львиного прайда. Что-то сказав мужчине, она подошла ко мне. Действительно, она плакала. Ее тушь потекла.

— Ты чем-то занята сейчас?

— Эмм, нет. Я просто...

Она схватила меня за руку, и поволокла за собой. Мы очутились внутри кафе, и заняли самый дальний столик. Пододвинув ко мне тарелку с остывшим шашлыком и стакан с яблочным соком, она сказала:

— Мне нужно, чтобы меня кто-то отвлек. Расскажи мне о себе. Почему ты оказалась здесь? Почему ты смотрела на меня, когда я танцевала?

— Я...

— Меня зовут Мари. Ты помнишь меня? Я — твоя старшая сестра. Сейчас подойдет мой парень. Он тоже хочет послушать твою историю. А пока ешь.

Мне показалось, что я уже где-то видела ее. Ее черты лица были столь знакомыми, что мне показалось, будто она мне снилась когда-то давным давно. И ее серые холодные глаза... Она смотрела на меня, и практически рыдала, вымучено улыбаясь. И я начала говорить. Я рассказала о том, что сбежала из-за страха того, что в моей жизни ничего не будет хорошего. О том, как каждый день я мечтала поступить так-же как и Мари — просто сбежать.

После веселья и моего долгого пересказа жизни, Мари и Костик предложили мне переночевать в их машине до утра. Я устроилась на задних сидениях, и стала записывать все то, что со мной произошло. Костик храпел, волосы Мари укрыли ее лицо. В салоне пахло сигаретами, перегаром, парфюмом. Мне очень сильно хотелось пить.

Утром, когда все проснулись, из новостей по радио мы узнали, что половину Пухты смыло от наводнения. Я буквально замерла от осознания, что этим побегом спасла себе жизнь. Ведь дом бабки находился у реки совсем рядом с шлюзом, и понятно, что ни его, ни бабки — больше нет. Мари встревоженно посмотрела на меня, а я просто держала глаза закрытыми, пытаясь переварить то, что произошло. За ночь я лишилась дома и опекуна. Но Мари сказала, что теперь, раз мне больше некуда деваться, я могу поехать с ней. Если захочу, конечно же. И я захотела.

***

На следующий день мы поехали в Пухту, чтобы убедиться в том, что шлюз прорвало, и мое прошлое к чертовой матери смыло водой. Всю дорогу я держала скрещенными пальцы, а еще молилась всем святым и не святым о том, чтобы моя бабка утонула. Конечно, эти мысли сопровождались укором совести, стыдом, но и вы поймите меня правильно — если бы выяснилось, что дом и бабка уцелели, Мари оставила бы меня в Пухте, и укатила с Костиком на поиски новых приключений. А ведь я поставила буквально все на этот побег. Я поклялась себе, что больше никогда в Пухту не вернусь.

И чем ближе к Пухте подъезжал наш форд какого-то года выпуска, тем больше мы встречали машины спасателей и волонтеров. Уже с трассы я заметила, как обмелело Пухтинское водохранилище. Его объемов воды хватило бы на то, чтобы смыть четыре Пухты, и я уже поняла, что мне некуда возвращаться.

— Не высовывайся, — сказала мне Мари, когда мы застряли перед разрушенным мостом через шлюз. С окна я видела, как туда уже согнали строительные краны, и как рабочая техника расчищала бетонные завалы у невыдержавших огромных железных ворот.

Костик припарковал машину на обочине, и велел нам ждать его. Он подошел к волонтерам, и что-то начал спрашивать. Когда он вернулся, он лишь улыбнулся, и сказал мне:

— Скорее всего теперь ты мертвая. Твое имя числится в списке пропавших, как и имя твоей сумасшедшей старухи.

Я заплакала. Страшнее всего то, что я могла тогда выйти из машины, подойти к волонтерам и сказать, что со мной все хорошо. Мной занялись бы органы опеки, и до совершнолетия поместили бы в детский дом. А после него? Я пошла бы учиться, и скорее всего государство выделило бы мне какую-нибудь квартирку как полной сироте. Горевала ли я по бабке? Конечно же нет. Я столько лет мечтала о ее смерти. Это неизбежно гарантировало мне свободу.

Но еще страшнее было то, что Мари могла решить все за меня, и если быть до конца откровенной, я хотела остаться с ней.

Костик тяжело вздохнул. Он посмотрел на меня через зеркало заднего вида, и кажется, что он все понял. И Мари тоже все поняла. Форд какого-то года выпуска резко развернулся, и поехал прочь из Пухты, уже навсегда.

***

Это судовой журнал. Но кто я на нашем корабле? Мне кажется, что нами управляет зловещий рок, он же нас и истощает. Когда мы приезжаем в Рысьегорск, Мари забирает мой рюкзак, и уходит с ним, не говоря ни слова. Я смотрю на Костика-Шерхана.

— Что? — спрашивает он, подняв бровь.

— Мы так и будем жить дальше? — спрашиваю я, перевеводя взгляд на удаляющуюся по улице Мари. Мы стоим у какого-то торгового центра, но никто не спешит тратить деньги на развлечения.

— А ты знаешь как заработать большие деньги более честным способом? — спрашивает он.

— Ну не заниматься же всю жизнь перевозкой поддельных паспортов и оружия? Особенно в моем рюкзачке с моими журналами, — повышаю я голос. Не выдерживаю, и закуриваю сигарету из пачки Мари.

— Пизда малолетняя, — вдруг ударяет рукой по рулю Шерхан, скалясь на меня, — Что ты блять вообще знаешь?

— Да пошел ты, — шепчу я, затягиваясь сигаретой.

Если быть до конца откровенной, то это был не первый раз, когда я доводила Костика. Это было не сложно сделать, ибо он заводился с пол оборота от каждой херни. То, как он сжимает кулаки, и как он сжимает челюсть, будто сдерживая проклятья в мой адрес... Но абсолютно точно я знаю — он не может позволить себе сорваться на меня при Мари.

Тигр, которого посадили в клетку, и которому дают тапком по носу за каждый рык. Вот, что из себя представляет Шерхан. И успокоившись, он говорит. Он, на удивление спокойно мне сообщает:

— Она спасает не тебя. Неужели ты не понимаешь? Я был против того, чтобы она забирала тебя. Против и сейчас. Но не потому, что я тебя ненавижу, хотя порой ты нарываешься... Дело в том, что в своем горе она совершенно одна. Я могу быть как угодно рядом, но Мари будет все равно одинока.

— Что ты хочешь сказать? — я закуриваю вторую сигарету.

Шерхан вздыхает, и чешет затылок. Он шумно вздыхает.

— Ты не знаешь, через что она проходила. Разумеется, тебе она все распишет красиво, но на деле все было не так. Криминал, проституция, изнасилования, побои. Твоя сестра из этого делает культ, и иначе она жить не может.

— А ты можешь? — спрашиваю я.

— Могу. А может и нет. Но меня ничего не отравляет, в отличие от Мари.

— Что ее отравляет? — спрашиваю я.

— То, что затыкало и затыкает ей рот, — отвечает он. И не дав мне сказать и слова, он открывает дверь машины, и выходит.

Я остаюсь в машине одна. Со своими мыслями. Экипаж покинул судно, и мне совсем не хочется проводить аналогию с крысами, бегущими с коробля. Я испытываю ревность. Я чувствую себя дурой. Костик и Мари мне чего-то недоговаривают, и он гораздо ближе к моей сестре, чем я. И меня это так раздражает, так унижает, что я перебираюсь на задние сидения. Срываю с волос свои глупые розовые заколочки. Снимаю с себя свитер с Микки Маусом, и выкидываю его прямо на парковку. Согнувшись пополам, я начинаю рыдать. Я очень хочу домой, но у меня больше нет дома. Есть только этот автомобиль и мои тетради. Наконец-таки до меня доходит то, что я отрицала с того момента, как в моей жизни появилась Мари: даже несмотря на то, что она появилась, я все равно одинока. Я...

Я просто не расчитала свои силы, чтобы врать самой себе.

***

Вечером, когда возвращается сестра с набитым деньгами рюкзачком (она выкинула мои журналы, чтобы освободить место), мы снимаем посуточную квартиру. По обычаю я занимаю ванну, и крашу волосы в черный. Пока жду, когда чертовая краска проникнет в мои волосы, я с сигаретой в зубах листаю еще один журнал, купленный в том самом торговом центре, где я лишилась почвы под ногами. Слышу, как Мари опять орет на Костика за то, что он наговорил мне всяких "глупостей". Она сразу заметила, что я стала вести себя необычайно тихо.

Когда я выхожу из ванной с полотенцем на голове, Костик, едва держась на пьяных ногах, хлещет из горла водку. Он смотрит на меня, и говорит:

— Черный тебе не идет.

Мари, сидящая за столом за подсчетом денег, вдруг хмурится, и говорит:

— Придурок. Тебя не смущает то, что мы с ней как две капли воды? Хочешь сказать, что и мне черный не идет?

— Да пошла ты, — говорит он, и швыряет пустую бутылку в угол комнаты. Откинувшись в кресле, он запрокидывает голову, и я подхожу ближе, чтобы увидеть, как его острый тигринный взгляд мутнеет, тупеет.

Я говорю, обратившись к Мари, но не отводя глаз от небритого лица Костика:

— Что ты в нем нашла?

— Я не знаю, — пожимает она плечами, облизнув палец, чтобы купюры не скользили, — Лучше отойди о него, а то он опять будет на тебя гнать.

Мне хочется коснуться пальцами его губ. Хочется коснуться его лба в капельках пота. Сняв полотенце с головы, я накрываю им лицо Костика, будто покойника. Затем роюсь в сумке, чтобы найти косметику. Мне хочется повторить макияж Мари, чтобы действительно убедиться в том, что мы с ней — как две капли воды. Но ее косметикой в своей тетради я рисую лицо. Подводкой очертания глаз. Тенями — серые холодные зрачки. Помадой вывожу тонкие но чувственные губы, которые дарили Шерхану столько удовольствий.

И ночью, прежде чем уснуть, Мари склоняется надо мной. Поцеловав меня в лоб, она улыбается и говорит, что теперь я — сильная девочка. Сняв с шеи бусы из красного стекла, она вручает их в мои руки, и поправив ремешок своей любимой сумочки на плече — расстворяется в темноте. Я прижимаю холодные бусины к губам и плачу навзрыд. Мой дневник подходит к концу. Наш корабль, груженный страхом, болью, и обманом — садится на мель.

***

Я — Люба Новоселова. Я перелистываю страницу своей истории, и начинаю судовой журнал с нуля. На утро, после того, как Мари исчезла, Шерхан готовит завтрак. С сигаретой в зубах и голый по пояс, он жарит яичницу, и увидев меня — улыбается. Я сажусь за стол, налив себе в стакан редбулл со льдом.

— Сегодня мы уезжаем в небольшой город по соседству, — говорит Шерхан, отделяя лопаткой яичницу от сковородки, — Я присмотрел новую машину.

— А что с этой будешь делать? — спрашиваю я, тоже закурив.

— Не знаю. Если получится, сегодня же ее продам. — он достает тарелку, и кладет на нее яичницу. Ставит на стол на против меня. Рядом кладет вилку.

— Мне с тобой придется ехать?

Шерхан ест прямо со сковородки, царапая вилкой антипригарное покрытие. Он ест стоя за моей спиной, и мне немного от этого не по себе. Он говорит:

— Я оставлю тебя за городом. Так меньше подозрений. О побеге даже не думай.

— Хорошо, — говорю я с набитым ртом.

— Ты какая-то сегодня странная, Люба. — замечает он, подойдя ближе. Оставив сковородку в покое, он встает позади меня, и кладет руки мне на плечи, от чего я замираю как кролик перед пастью питона. Он пальцами гладит красные стеклянные бусины на моей шее, дышит мне в затылок.

— Со мной все хорошо. — заверяю я его. Шерхан садится рядом со мной, и впивается в меня тигринными хищными глазами. Смотрит мне в глаза, а затем опускает взгляд на груди.

— Ты одела эти бусы... Определенно, с тобой что-то не так.

— Ты действительно так считаешь? — спрашиваю я его. Затем тушу окурок в недоеденном желтке. Резко встаю, и начинаю собираться.

— Я оставлю тебя в кафе у заправки. Подождешь меня там? — спрашивает он.

— Подожду, — отвечаю я, хотя могла бы легко сбежать. Но я должна кое что закончить. И когда Шерхан подходит ко мне чтобы поцеловать — я отвечаю на его поцелуй.

***

Я стою, курю, и добровольно на заправке ожидаю свою смерть. Кто я, если не сумасшедшая? Прекрасная жизнь, если быть убитой где-нибудь на трассе лучше, чем терпеть бабку. "Когда-нибудь тебя сгубит наивность" — говорила она, и я понимаю это. А кому какое дело? Не в моих силах просто так взять, и вырастить в своих мозгах инстинкт самосохранения.

Но все таки рядом со мной останавливается большой винно-красный автомобиль, и я думаю, что это просто путники. Когда я вижу его небритое довольное лицо за лобовым стеклом, я еще думаю просто убежать в лес.

Я улыбаюсь, и забираюсь в салон. Пристегиваюсь, и смотрю на него. У него засучены рукава. Видимо, чтоб было проще душить меня на задних сидениях.

И он говорит:

— Я до последнего думал, что ты сбежишь от меня.

Словно дурочка, я начинаю возиться с ремнем безопасности. Удивительно, что он сейчас добрый, и не стал беситься и орать. Наступает неловкое молчание, в котором мы просто улыбаемся, но я думаю о том, что если автомобиль тронется, хватит ли у меня смелости выпрыгнуть на полном ходу?

— Я думала, что это ты не приедешь, — говорю я.

— Ты же знаешь, что я тебя не брошу, — говорит он, дергая коробку передач, — Как тебе машина? Как по мне, этот пикап слишком большой.

— Как по мне, так хорошая машина, — говорю я. — Уютная, большая. И пахнет сигаретами.

— Тебе действительно нравится? — поднимает бровь Шерхан.

— Да. — говорю я. И он закуривает. И я закуриваю следом за ним, стряхивая пепел в банку пива, которую захватила с собой вместо пепельницы.

— Кстати, тебя ждет подарок, Люба. Я купил пластинки Дэвида Боуи и еще нескольких исполнителей. Как вернемся, можешь послушать.

— Когда ты успел купить машину и пластинки? — спрашиваю я.

— За пять часов можно многое успеть сделать. — он делает паузу, — А что ты будешь пить? Из алкоголя.

— Все, что можно пить. Важен не вкус, а состояние. Особенно с тобой, — говорю я.

— Может тогда вина? Просто я купил несколько бутылок White Horse, но меня предупредили, что оно не самое лучше.

— Пойдет.

— Люба...

— Что?

— Тебе разве не все равно? — спрашивает он, глядя на дорогу. Его глаза скрыты солнцезащитными очками, и когда я их не вижу — мне очень просто ему дерзить.

— Я уже привыкла, что все за меня решает насильник, — отвечаю я.

— Да твою ж мать.

***

Мы заезжаем в придорожное кафе чтобы перекусить. Я настаиваю на том, чтобы заплатить за обед, но Шерхан отбирает мою тысячу, которой я размахиваю в знак своей платежеспособности, и запихивает ее обратно в мою сумку. Я чувствую себя нахлебницей, и тащусь следом за ним.

Место, в которое мы приехали, мне знакомо. В этом придорожном комплексе моя жизнь поделилась на две части. Я чувствую странную оскомину в сердце, больше похожую на скуку по дому. Но я гоню ее прочь, и сажусь за столик напротив Шерхана. Он, не глядя в меню, заказывает поесть, и персонально мне банку колы из холодильника. Официантка запоминает заказ и уходит, наверное думая, что мы отец и дочь.

— Ну как, тебе нравится здесь? — спрашивает он, скрестив руки на груди.

— Тут ничего не меняется. — говорю я. Я стараюсь не смотреть в его глаза, и потому уткнувшись в стол, вывожу по нему узоры пальцем. Смотрю в окно, а там еловые леса и трасса, по которой хоть сейчас автостопом и до конца жизни.

— Устала? — спрашивает он.

Пожимаю плечами. Меня больше беспокоит то, что до Рысьегорска осталось совсем немного, и врятли мы будем гулять все время по набережной, или еще где-то. Я чую, чем это все попахивает. Но скоро я опять окажусь на его территории, и тогда неизвестно, что он опять будет делать со мной. Я ловлю себя на мысли, что мне действительно насрать, что он будет делать. Будет ли на этот раз все хорошо, или он опять напьется, и будет ко мне приставать. Я не чую страха, пока не увижу его воочию. Сейчас же все спокойно, и закатное солнце окрашивает скалы и леса в ярко оранжевый цвет. Дальнобойщики курят на открытой террасе, и если что, я могу закричать и сказать, что меня похищают.

"Зато ты не дома" — шепчет мне внутренний голос, и немного я успокаиваюсь. Все таки с людьми по близости я чувствую себя лучше и увереннее. К слову, мне даже нравится накручивать себя.

Нам приносят долгожданную еду. Замечаю, что он набрасывается на нее с какой-то хищной жадностью, и проглатывает куски почти не пережевывая. Он пачкает свою бороду, и мне хочется вытереть ему лицо бумажной салфеткой. Но заведение наполнено людьми, и с виду этот жест заботы будет выглядеть странно. Тем временем тарелка Шерхана уже пуста, когда я только притрагиваюсь к котлете и к салату.

— Ебать ты есть, конечно, — не сдерживаюсь я и фальшиво улыбаюсь.

— Что? — не понимающе спрашивает Шерхан.

— Ты так быстро ешь...

— Ну вроде да. Просто я слишком крупный, и "топлива" нужно больше.