По ту сторону трассы

Я кое как справляюсь с котлетой, но мне хочется больше пить. Но банку кока-колы я не открываю, так как хочу осушить ее за сигареткой. Понимаю, что уже сыта, и двигаю нетронутый салат своему путнику. Он справляется с ним так-же быстро, и довольно вытирает губы о край своей клетчатой рубахи.

— Ну что, поехали?

— А покурить? — спрашиваю я, достав пачку красного винстона, заблаговременно купив ее еще утром.

— Как скажешь.

Мы курим у его машины, а когда отъезжаем, Шерхан берет мою руку и сжимает ее. Мое сердце пропускает несколько ударов, и я делаю вид, будто ничего не происходит. Пялюсь в окно, за которым все чаще и чаще мелькают рекламные вывески, верно предупреждающие нас о приближении к Рысьегорску. Его рука горячая и влажная, будто поглощает мою руку, обхватывает ее, и одно неверное движение — и мои пальцы будут сломаны. Но мы сцепляемся пальцами, что мне кажется слишком интимным. Я одергиваю руку.

— Прости, — говорит он. — Просто я думал, что это снимет напряжение, а получилось наоборот.

— Да не, все нормально, — пытаюсь я заверить его, хотя у самой сердце по ощущениям бьется где-то в области задницы.

— Ты только скажи, и мы просто не будем друг друга касаться. Просто набухаемся, поболтаем, или по телеку что-нибудь посмотрим.

— После такого будет глупо друг друга не касаться.

— Тебе тогда не понравилось. Знаю.

— Вроде да, но... Я чувствовала себя как-то грязно.

— Люба, точно все хорошо? Ты побледнела.

Блять, блять, блять, — неоновой бегущей строкой пробегает в голове, и в панике я пытаюсь придумать какой-нибудь убедительный ответ. Но теряюсь еще больше, и думаю о том, что было бы славно на полном ходу выехать на встречку под фуру, чтобы красный пикап расплющило всмятку вместе с содержимым. Я киваю головой, достаю свои спасательные сигареты, и выдыхаю дым в приоткрытое окно. Хотя бы он будет свободным от неловкости, которая полноправно царит в салоне.

Наконец-таки мы въезжаем в Рысьегорск, вторгаясь в его серость промзон, и пестроту реклам автомастерских и оптовых магазинов. Я жадно разглядываю город, пытаюсь впитать в себя его суть, его ленивую энергетику товарных поездов. Шоссе серой шелковой лентой выводит нас ближе к центру с его сталинками, но мы едем дальше, останавливаясь лишь на многочисленных светофорах. Район "Кукино" приветствует нас девятиэтажками, у подножия которых мы и останавливаемся. Мы выходим из машины. Мои ноги и задница изрядно затекли.

Мы заходим в подъезд, поднимаемся на седьмой этаж. Моя душа куда-то отлетает, когда Шерхан открывает передо мной дверь, еле удерживая пластинки и проигрыватель. Пахнет окурками и мужским одеколоном.

Скидываю свои туфли на каблуке и чуть ли не обнимая сумку, прохожу в большую комнату, где из мебели только кресло, диван, кофейный столик, телевизор на тумбочке, и все. Шерхан говорит, что сейчас переоденется, и придет. Я сажусь на край дивана, и разглядываю унылые желтые обои. Кажется, что если их скрутить и скурить, то будет не хуже обычных сигарет. Взглядом ищу пепельницу, но не вижу ее. На кофейном столике валяется мелочь, чеки, и ручки.

Шерхан появляется в серой майке и в шортах, держа в руках старый проигрыватель для пластинок. Он ставит его на пол, подключает вилку к розетке. Затем снова уходит, и возвращается с пачкой конвертов для винила и бутылкой "Белой лошади".

— Короче. Вот тебе проигрыватель, вот тебе пластинки. Включай. Я пока найду рюмки и закусить.

Я сползаю на пол к проигрывателю. Поднимаю пластмассовую прозрачную крышку, и включаю его. Листаю конверты с пластинками, и нахожу "Зигги Стардаста". Срываю пленку, и достаю драгоценный новенький винил. Шикарно. Ставлю его, и как раз Шерхан приносит колонку. Подключаю ее, отсчитываю дорожку, и плавно опускаю иголку на пластинку.

И мое сердце обливается кровью. Чертов Дэвид Боуи даже в объятиях смерти может растопить меня. И звук такой четкий, объемный. Поднимаю голову, и вижу радостного Шерхана. Кажется, ему понравилось, что мне пришелся по вкусу такой подарок. Он снова убегает куда-то, и возвращается с коробкой вишневого сока, и холодными чебуреками в фольге. Разливает "Белую лошадь" по рюмкам, и мы чокаемся под унылое: "За новую машину".

Алкоголь прожигает меня. Алкоголь, словно огонь, облизывает языками пламени мои внутренности, и я понимаю, что этот виски гораздо лучше водки. Виски исцеляет мою душу, гонит страх и неуверенность прочь. Я улыбаюсь. Волшебство снова рядом — я далеко от проблем. Ничто не важно. Гром лишь бывает во время дождя. Я не помню, что было, и что суждено потерять.

— Еще. — говорю я, и Шерхан наливает целую рюмку. Опрокидываю ее в себя, прижимая язык как можно ниже. Это не опьянение, но я знаю, что самовнушение играет со мной злую шутку. Я хочу прочувствовать это наедине, но он что-то говорит, что-то спрашивает. Зигги Стардаст орет с колонки, и я знаю слова каждой песни, я знаю его концепцию. Я знаю, чем все это кончится.

— Сколько мы уже в пути? — спрашивает он, закинув ногу на ногу. Он раскидывает руки по спинке дивана, и напоминает не то борзого мудака, не то атланта, удерживающего на могучей спине нашу гребаную планету.

— Три недели.

— Я рад, что тебе понравился мой подарок. Я постарался подыскать как можно больше пластинок, но я даже не знал, что сейчас это дефицит.

— Надеюсь, тебе нравится такая музыка. — говорю я, — Никто не любит Боуи так, как я. Он гений. Если бы не он, музыка сейчас была бы иной.

Сейчас не хотелось бы расплакаться, ибо повторюсь: алкоголь действует на меня двояко. Либо я сентиментальная, либо мне весело и насрать. Я смотрю на своего мучителя, и начинаю снова ощущать это отвращение, которое чувствовала. Будто меня бьют разрядами тока по центрам отвращения в головном мозге. Изо всех сил я пытаюсь подавить в себе слезы, но мне придется поцеловать Шерхана. Снова ощутить его объятия, его царапающую лицо бороду, и запах. Это противоестественно. Это не должно со мной происходить. И будет очень глупо, если выяснится, что весь этот флакон ощущений исчезнет в не нужное время.

Мы пьем еще. Я подползаю ближе к кофейному столику, ближе к Шерхану. Нечаянно задеваю рукой его волосатую ногу, и он машинально одергивает ее. Что-то происходит. Незаданные вопросы и признания домокловым мечом парят над нашими грешными головами. Мы слишком пьяные, чтобы поворачивать назад, но слишком трезвые, чтобы двигаться дальше.

Мне жизненно необходимо обратиться к своему страху за поддержкой, но его нет. И нет благоразумия, чтобы просить у нее помощи. Я ставлю пластинку великих хитов группы The Cure, и вроде становится лучше.

Я беру бутылку и пью с горла. Стараюсь делать вид, будто мне нисколько не горько, но лицо само кривится, и это, наверное, выглядит смешно со стороны. Забираюсь на диван, отдаю бутылку, и кладу голову на колени Шерхану. Забавно смотреть на него снизу вверх. Борода, и кончик носа.

— Надеюсь, тебе удобно, — говорит он, тоже хлебая с горла.

— Безусловно.

— Мы почти прикончили на двоих бутылку. Что ты скажешь на этот счет?

— Больше нет? — не на шутку пугаюсь я и приподнимаю голову.

— Не ссы. В холодосе есть еще одна.

— Костик, только не...

— Харе оправдываться. Лучше слезь с меня, — говорит он, и пытается руками приподнять мою голову.

И я понимаю. Только сейчас я начинаю чувствовать затылком то, что у него встает. Я поворачиваюсь лицом к его животу, задираю вверх футболку, и целую чуть ниже пупка, где растут волосы. Левой рукой забираюсь выше, трогаю его волосатый крепкий торс.

— Люба...

Я встаю, и сажусь к нему на колени. Обхватив ладонями его лицо, я целую его. Целую, пока его руки не начинают прижимать меня к себе.

— Люба, ты же говорила, что не хочешь...

— Ты ведь знал, чем это кончится, — говорю я, и мы снова целуемся. Мне хочется прижаться к нему еще ближе, почувствовать его тело, но эта чертова одежда мешает мне. Когда Шерхан скидывает футболку а я платье, мы какое-то время замираем в объятиях. Мне тяжело дышать, ведь он обнимает настолько сильно, будто хочет впечатать меня в себя. Еще немного, и его грудная клетка раскроется огромной кровавой пастью дабы поглотить меня и сделать частью себя.

Мы снова целуемся, и мне кажется, что губы Шерхана солоноватые на вкус. Лишь потом я вспомню, что это были мои слезы.

***

Ранним утром я стою в ванной комнате и смотрю на свое отражение в отвратительном желтом свете. Несколько минут назад я хорошенько проблевалась, а сейчас смотрю себе в глаза. Смотрю на синяки на шее, и на взъерошенное черное каре. Включаю холодную воду, и умываюсь. Тру лицо так, будто хочу содрать с черепа скальп, но лучше, чтобы получилось содрать то омерзительное чувство, с которым я проснулась. Водой это не исправить.

От каждой мысли тошно. Но становится еще хуже от понимания, что совратили не меня, а я. Что же, Люба — как бы там ни было, поздравляю тебя. Давным давно от нечего делать я смотрела вместе с бабкой те самые передачи, в которых люди признавались, что до них домогались какие-то незнакомые мужчины, а те самые мужчины говорили, что это их соблазнили. Я еще тогда думала: какой дуре придет в голову по своей воле спать с насильником?

Я не берусь отвечать за других, но со мной все ясно. И я не знаю, что делать дальше. Уходить, или все-таки мне остаться с Шерханом, пока он не убил меня? Это не тот случай, когда мне уже стоило бы чего-то бояться, но мне становится страшно. Я, будучи заложницей чудовища, переспала с ним по своей пьяной воле. Я могла бы остановиться в любое время, но я не останавливалась.

"Так и он не останавливался" — голосит здравый смысл, но мне так дурно, что я хочу остаться в этой ванной навсегда. Если об этом кто-то узнает...

Что мне делать? Он до сих пор в спальне, спит голый. Я хочу дождаться его пробуждения, и поговорить. Но еще я хочу одеться, и тихо уйти. Я забуду об этом, а если не получится, я буду напиваться до тех пор, пока мои мозги не поплавятся. Или же наоборот — я попробую бросить все это, состричь волосы, сменить одежду, и стать другой.

По утрам всегда холодно. Даже кажется, будто бы рассвет забирает тепло, а не дарит его. Я прокрадываюсь на кухню в поиске второй бутылки "Белой лошади" и снова пью. Если я брошу пить, то не сегодня. Сегодня я и минуты не пробуду трезвой. Но алкоголь лишь делает хуже, он пробуждает во мне рыдания, и я сгибаюсь пополам, слыша, как слезы капают на потертый линолеум. Мне холодно. Я обнимаю себя, но не могу согреться. Я иду в большую комнату и нахожу свое платье. Снова иду в ванную, и смотрю на себя. Я понимаю, что мне было бы не так мерзко, если бы мне происходящее ночью не нравилось. Мне не было бы столь гадко на душе, если бы меня опять изнасиловали. Но я задавала правила игры, я дразнила, и я делала все так, будто Шерхан был и вовсе не первым.

Проклятая пьяная шлюха.

Интересно, каково же было Мари? Мне всегда казалось, что это ей приносило только удовольствие. Но я хочу сгореть заживо, лишиться рассудка, убить себя. Почему это происходит со мной? Это довольно таки странный вопрос учитывая то, что я с самого начала знала, чем это закончится.

Я иду на кухню, и махом пью половину виски. Снова сгибаюсь, но чтобы не стошнило. Запиваю все найденным в холодильнике вишнёвым соком. Мысли — уйдите пожалуйста. Дайте мне время прийти в себя, и понять, что мне делать дальше.

Опьянев, и не найдя никаких альтернатив, я возвращаюсь в постель. Прижимаюсь к его груди, и пытаюсь уснуть. Наконец-таки во мне просыпается равнодушие к происходящему. Я обнимаю его, и он в полудреме тоже обнимает меня. Целует в голову. Закидывает на меня ногу, и наваливается всем телом. Я пытаюсь раствориться. Я подумаю об этом когда-нибудь потом.

— Костик, — подаю я голос.

— Что? — открывает глаза он, и гладит меня по щеке.

— Мне пиздец хреново. От того, что произошло. Это не правильно. Этого не должно было со мной произойти.

— Успокойся, все нормально. Просто ты перебрала алкоголя.

— Да бля, я чувствую себя грязной. Я хочу сдохнуть. Что мне теперь делать? Как мне теперь жить?

— Ты же сама начала. Когда я брал тебя силой, ты так не истерила.

Чуть отстранившись, я заглядываю в его глаза, но не вижу усмешку, которую хотелось бы увидеть. Это такая шутка? Хочется закричать, разрушить все, испариться на атомы.

— Рано или поздно это случилось бы, — продолжает он, зевая, — Ты рано или поздно сама бы хотела меня, и может любила.

— Просто, — устало усмехаюсь я. — Мне теперь как быть?

— Как обычно. Ничего же не произошло плохого. Тебе и мне было хорошо, и я думаю, что ты достаточно взрослая, чтобы не заморачиваться по таким мелочам. Люди спят друг с другом, и это нормально.

— Но спят не с такими уродами, как ты. — шепчу я.

— Ты хочешь меня сделать виноватым? Но учти, что ты первая начала все это.

— Так почему ты это не прекратил? Почему ты не остановился? — спрашиваю я. Слезы опять подступают к глазам, а Шерхан отводит взгляд. Вздыхает, будто собирается с мыслями. И отвечает:

— Я не хотел тебя обидеть.

— Сейчас ты делаешь как раз таки это. — сев в кровати, я начинаю пальцами расчесывать свои волосы.

Он берет мою руку, и прижимает к груди. Я разбиваюсь на части. Сердце замирает, будто через прикосновение отдавая всю жизненную силу его огромному сердцу, мерно бьющемуся в груди. Во мне больше нет души, которую звали Любой Новоселовой. Это естество испаряется из меня, просачивается через пространство между атомов моего тела. Я Мари. Я Мари. Я Мари. Я теперь только красная помада, бусы, сигареты, и коварство. Это кончится, но сейчас я Мари. Сейчас я принадлежу самой себе, а не тому, кто лежит со мной рядом.

Я иду в комнату, чтобы включить музыку. Не могу попасть иголкой в дорожку, так как пластинка крутится слишком быстро. Лицо кажется тяжелым от опьянения, и я начинаю его разминать. Ничего не чувствую, и начинаю смеяться. Мне весело, но при этом я хочу как то вытравить из себя алкоголь, быстро отрезветь, чтобы опьянеть от того, что я хочу сделать. Мне не нравится, что все такое инертное. Тело напоминает смолу, а мысли — вязнущих в ней комаров. Чем больше я пытаюсь мыслить, тем сильнее все становится глупым, не имеющим смысла.

Руки, большие и сильные, теплые руки — обнимают меня. Я поваливаюсь назад, чувствуя спиной Шерхана. Он целует меня в висок, покусывает мочку уха. Я пытаюсь что-то сказать, но на ум ничего не приходит. Я расслабляюсь, и просто позволяю делать ему все, что он хочет. Под опьянением у меня мало сил, чтобы сопротивляться.

— Я знаю, что ты не до конца мне веришь, но я тебя люблю.

И я смеюсь. Какая ложь! Я много раз слышала это, чтобы знать контекст и правду. И оставив в покое проигрыватель, я прошу его лечь на диван. Сама иду на кухню в поисках остатков виски и моих сильнодействующих снотворных. Меня качает, но при мысли, что мне придется опоить Шерхана, голова быстро трезвеет. Главное — не пить алкоголь самой.

Когда я возвращаюсь, он лежит голый, обхватив рукой член. Я подношу бутылку к губам, делая вид, что глотаю, а потом даю бутылку ему. Жестом я заставляю выпить все, а потом ложусь на него, и затеваю свою игру.

— У тебя глаза такие коварные, — улыбается он, обхватив мое лицо руками, — Как тогда, в наш первый раз.

— Ты про то, когда ты изнасиловал меня в придорожном комплексе? — напоминаю я ему, укусив мочку его уха.

— Ты закрывала глаза, или отворачивала голову. Мне нужно было, чтобы ты смотрела на меня. И когда ты кричала, я запихал тебе твои бусы в рот, чтобы тебя не услышали. И тогда ты посмотрела в мои глаза.

— Я была пьяна, Шерхан, — улыбаюсь я. Отстранившись, я сажусь на него, и провожу руками по волосатой груди. — И это ты напоил меня.

— Я знаю, что поступил с тобой как мудак.

— Со мной, или Мари?

Шерхан хмурит брови, и смотрит на меня как на дуру. Я смотрю на него как на ничтожество, которое сейчас отрубится. И когда его глаза, отяжеленные действием снотворного закрываются, я укрываю его одеялом. В ванной вызываю рвоту, а затем умываюсь. Беру свою дорожную сумку, и на дно укладываю несколько пачек денег из рюкзака Шерхана. Сверху кладу необходимую одежду.

Я снимаю с себя бусы из красного стекла, и оставляю на его груди. Дневник я тоже оставлю ему. Можно сказать — самое ценное. Но на последних страницах пишу:

"Я больше так не могу. Я взяла свою долю со своих сделок. Знаю, что ты будешь меня искать, но все же я попрошу оставить меня в покое".

Стокгольмский синдром, не иначе, но я думаю о том, чтобы украсть у Шерхана еще что-нибудь себе на память. Колец он не носит, и в целом, для своих успешных криминальных предприятий ведет довольно скромную жизнь, чтобы тратить деньги на какие-то не обоснованно дорогие вещи. Но в углу прихожей валяется его кожаная куртка с красным шелковым подкладом. Чтож... Тебе, Шерхан бусы от меня на память, ну а мне — твоя косуха. Накинув ее на плечи, и взяв дорожную сумку с деньгами, я в последний раз смотрю на Костика. Когда он проснется, он будет рвать и метать, но я постараюсь, чтобы он не нашел меня.

Шерхан! Хоть я и называла его в своих тетрадях Костиком — так мягко и безобидно, будто он и вовсе не насиловал меня, чувства к нему у меня все таки довольно смешанные. Когда он проснется, то будет искать Любу Новоселову. Ту самую девочку, которую он напоил в придорожном комплексе, изнасиловал, а потом похитил. Без разницы, как я тогда себя звала, но он сам знает, что он тогда натворил. И я могу сочинять сказки в тетрадях для себя сколько угодно, но пора мне признать, что так больше продолжаться не может.

Мои тетради...

Хоть я и знаю правду, я все таки хочу, чтобы Шерхан прочитал мою ложь. Я хочу, чтобы он прочитал, как я спасала себя враньем о том, что якобы он и моя пропавшая сестра нашли и спасли меня. Все это время, что Шерхан принуждал меня к сексу, я воображала себя крутой и сильной девчонкой, какой могла бы быть моя пропавшая сестра. И в моменты, когда мне казалось, что я сломалась и полюбила его — это была Мари. Я берегла Любу Новоселову всеми силами от зверя, но так вышло, что я не смогла уберечь эту девочку от Мари.

Какой смысл притворяться, если я могу просто быть? Еще когда я перекрасила волосы в черный (что Шерхану не понравилось), я уже знала, что сбегу. Мне не хватало лишь смелости и четкого плана.

Дни насилия. Сексуального и психического. Я больше так не могу. Он заставил Любу Новоселову молчать и прятаться, но Мари это нельзя запретить.

Я уеду автостопом так далеко, как только смогу. Я не вернусь в Пухту, потому что в прошлую жизнь надо возвращаться хоть сколько нибудь прежней, а не такой, какой я стала сейчас. Я писала в тетради, что якобы моя сестра Мари так и поступала — сбегала, агрессировала, боролась, использовала свою красоту и обаяние как оружие, и я наконец таки могу себе признаться в том, что я об этом всегда мечтала.

Удивительно! В тех записях я расщепила себя на две составляющие. То, чем я хотела быть — я приписала Мари. То, что оставалось — я оставляла себе, боясь бабку, Шерхана и других.

Надеюсь, прочтя мой судовой журнал, Шерхан что-нибудь поймет, хотя я сама ничего не понимаю.

Прощай Костик.

С Любовью — Мари.

Глава 2

Грешная троица.

Это — судовой журнал, и меня зовут Мари. Или Люба Новоселова, хотя меня уже никто так не зовет. Когда Анюта впервые увидела меня, она сказала, что я немного похожа на бледную Покахонтас, которую морили голодом две недели. Нэнси утверждала, что издали я чем-то напоминаю Шалом Харлоу.

Мой постоянщик Виталий тоже зовет меня Мари, как и все. Я с поздней осени живу в его съемной квартире, и он ни разу не звал меня Любой, или игриво Любашкой, или Любочкой. Мари. В том, как он произносит это имя, я слышу почитание и боготворение. Моя фигура — его алтарь для поклонов, а мои ноги — колонны божественного храма, стерегущие вход в рай. Анюте он не нравится. Так как она тоже с ним спала когда-то, она чувствовала его слабохарактерность и золотое кольцо на безымянном пальце. Я понимала, что от женатых мужчин не стоило ждать чего-то хорошего, но Виталик снимает мне жилье, и приезжает чтобы потрахаться и дать денег. Его благоверная знает о моем существовании. Испытываю ли я вину? Ну разумеется. Но и поделать ничего с этим не могу. Если я брошу Виталика, то попросту окажусь на улице.

Если особо ничего не утаивать, то я стала проституткой. Весной, летом, и осенью я живу и работаю в придорожном комплексе "Рысья гора", а зимой кочую по теплым койкам клиентов. Денег зарабатываю достаточно.

Что я буду делать, когда стану старой? Стану сутенеркой, или примерной женой для своего будущего мужчины.

Еще будут вопросы?

Я выгляжу как типичная тощая модель из 90х. Волосы черные. Одеваюсь по разному. Анюта выглядит как рыжий ангелочек, с детскими чертами лица. Она носит цыганскую юбку, расшитую бисером и бусинами из полудрагоценных камней. С нами еще тусуется Нэнси, и вместе мы составляем трио самых молодых проституток в придорожном комплексе "Рысья гора". В теплое время года мы снимаем номер на троих, как и другие проститутки. Кто-то живет в кабинах у дальнобойщиков. Сейчас я подробней все расскажу.

В часе езды от Рысьегорска, у подножия скал между вековых сосен расположился придорожный комплекс "Рысья гора", в котором есть гостиница, заправка, кафе "У Сулико", стоянка для фур, а так-же небольшая сувенирная лавка со всяким барахлом для туристов. До кучи еще — летний мотель в два этажа. Это место, разумеется, пользуется спросом, и с весны до осени здесь постоянно останавливаются туристы и дальнобойщки чтобы отдохнуть, или посетить ту самую скалу, где был мужской монастырь. Здесь живем и мы — проститутки, под покровительством нашего сутенера Инессы. В рабочих отношениях мы свободны. Просто платим за проживание, и башляем часть заработка за защиту, и прочие бонусы. Я бы это назвала социальным пакетом. Но обо всем по порядку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.