- -
- 100%
- +
Глава 1. Лика
Я замерла у входа в кофейню, едва успев сделать шаг к двери. Вдруг — резкий толчок, глухой удар, и по блузке расползается горячее пятно. Кофе. Чёрт возьми, весь кофе — на меня.
— Простите, пожалуйста, — выпаливаю машинально, поднимая глаза на виновника.
И тут же жалею, что вообще открыла рот.
Передо мной — парень. Высокий, поджарый, с такой чёткой линией плеч, что даже в этой дурацкой ситуации я невольно отмечаю:
«Фигура — огонь».
Но взгляд… Взгляд — как лезвие. В нём ни капли раскаяния, только кипящая злость.
— Блядь… Смотри, куда идёшь! Сука! — его голос — низкий, с хрипотцой — режет воздух. — Нельзя что ли под ноги смотреть?
Внутри вскипает раздражение. Я и так в дерьме — блузка испорчена, настроение на нуле, а он ещё и орёт.
— Я же извинилась, в чём проблема? — отвечаю резче, чем хотела. — Посмотри, я в такой же ситуации, как и ты!
Он окидывает взглядом моё платье, потом своё — на рукаве тёмное пятно. Скрипит зубами.
— Дерьмо, — выплёвывает сквозь зубы.
Я делаю глубокий вдох. Ладно. Спокойно. Не поддаваться на провокации.
— Согласна. Что будем делать? Слушай, мне правда жаль, что так вышло. Давай оплачу химчистку или пришлёшь чек — переведу деньги.
Он вдруг замирает. Смотрит на меня — не в глаза, а будто сквозь них. Потом неожиданно спрашивает:
— Как тебя зовут?
Я теряюсь.
— Лика. Моё имя Лика. Зачем спрашиваешь?
— Не важно, — отрезает он. — Давай так: сделаем вид, что ничего не было. Забудь.
— Но… Я же… — пытаюсь возразить, но он обрывает на полуслове.
— Ты тупая? Сказал же — проваливай! Вопрос закрыт.
Кровь приливает к щекам. Вот это наглость.
— Придурок, — вырывается у меня, — вежливости не учили в детстве? Какого чёрта ты оскорбляешь? Или с рождения такой мудак?
И тут я понимаю: перегнула.
Его глаза — холодные, жёсткие — впиваются в меня. В ноздрях бешено пульсируют жилки, кулаки сжимаются. Он делает шаг вперёд, сокращая дистанцию до опасной.
Вокруг нас уже собираются взгляды. Посетители кофейни, прохожие — все следят. Кто‑то шепчется, кто‑то откровенно пялится. Если это попадёт в сеть, родители увидят. А я этого не хочу.
Но отступать поздно.
Он наклоняется ближе, почти касаясь моего лица. Голос — тихий, но от этого ещё страшнее:
— Знаешь, что самое смешное? Ты даже не понимаешь, во что ввязываешься.
Я хочу ответить, огрызнуться, швырнуть в него что‑то колкое. Но слова застревают в горле. Потому что в его взгляде — ни тени шутки. Он не просто злится. Он опасен.
И впервые за весь этот дурацкий день мне становится не по себе рядом с ним.
Я снова перевожу взгляд на шкаф, что стоит передо мной — и невольно задерживаю дыхание.
Он… внушительный. Не просто высокий — а подавляюще высокий. Под два метра, не меньше. Стоит чуть в стороне, но всё равно будто заполняет собой пространство. В толпе такой не затеряется: даже без лишних движений видно — он здесь центр гравитации.
Широкие плечи, словно высеченные из камня. Мощная шея, на которой играют мускулы при малейшем повороте головы. Майка облегает торс, не скрывая того, над чем явно поработали сотни часов в зале: рельефные руки, где вены проступают так чётко, будто прорисованы чернилами. Не перекаченный, нет — всё в меру, но с явным отпечатком дисциплины и силы.
Руки украшены татуировками — не хаотичными, а продуманными. Что‑то замысловатое, с переплетением линий и символов. Я не разбираю деталей, но вижу, как это дополняет его образ: не показуха, а часть его сути.
Лицо… не классически красивое, но притягательное в своей резкости. Насыщенно‑зелёные глаза — как два осколка леса в глубине. Взгляд тяжёлый, цепкий. В нём нет приветливости, только холодная сосредоточенность. Словно он постоянно оценивает, просчитывает, готов к любому повороту.
Губы средней полноты, но с чётким, почти геометрическим контуром — будто кто‑то специально вычертил их идеальной линией. Когда он сжимает их, на лице проступает жёсткость, от которой внутри что‑то ёкает.
Волосы тёмно‑коричневые, стрижка «кроп» — аккуратная, строгая, подчёркивающая черты лица. Ни намёка на небрежность: всё на своём месте, всё подчинено порядку. Он словно создан для мира, где ценятся сила и контроль.
И вот он смотрит на меня. Не украдкой, не мельком — прямо, без тени смущения. В его зрачках вспыхивает огонёк интереса, быстрый, почти неуловимый. Но я успеваю заметить.
Я ловлю себя на том, что разглядываю его слишком пристально. И тут же чувствую, как внутри поднимается волна неловкости. Почему я вообще так вглядываюсь? Почему отмечаю каждую деталь?
Он словно чувствует мой взгляд. Мгновение — и маска возвращается: суровость, непроницаемость, лёгкая угроза в изгибе губ. Шаг вперёд. Слишком близко. Настолько, что я невольно отступаю.
Воздух между нами будто сгущается. Его аура — тяжёлая, напористая — давит, заставляет сердце биться чаще. Я пытаюсь собраться, но мысли путаются. Он пугает. Да, именно пугает — своей уверенностью, своей необузданной энергией, тем, как легко он заполняет собой всё пространство.
Мне становится страшно.
— Лика‑а‑а, — его голос звучит низко, тягуче, словно раскатывается по пустому залу тяжёлыми волнами. — Девушке не стоит бросать оскорбления первому встречному. Особенно если этот встречный — мужчина.
Он делает шаг ближе, и я невольно замираю. В его взгляде — ни тени шутки, ни намёка на снисхождение. Только холодная, расчётливая твёрдость.
— Понимаешь, в чём дело, — продолжает он, чуть склоняя голову, — некоторые люди реагируют на хамство предсказуемо: усмешка, пара колких слов, и всё. Но я не из их числа.
Ещё шаг. Теперь между нами — едва ли полметра. Я чувствую тепло его тела, слышу размеренное дыхание. И от этого становится не по себе.
— Если ты продолжишь в том же духе, — говорит он почти шёпотом, но каждое слово врезается в сознание, как лезвие, — я могу повести себя… неразумно. Очень неразумно.
Его глаза не отпускают моих. В них — ни гнева, ни ярости. Только ледяная уверенность, от которой по спине бегут мурашки.
— Я не люблю, когда со мной разговаривают в таком тоне. Не терплю. И обычно не даю второго шанса. Но тебе… — он делает паузу, будто взвешивает слова, — сделаю исключение.
Молчание. Тягучее, давящее. Я хочу что‑то сказать, но голос будто застрял в горле.
— Считаю до трёх, — произносит он спокойно, почти ласково.
— Один.
Я не двигаюсь.
— Два.
Внутри всё сжимается. Хочется отступить, но ноги будто приросли к полу.
— Три.
Тишина.
Он медленно улыбается — не тепло, не дружелюбно. Это улыбка хищника, который знает: жертва уже в его власти.
— Ну что ж, — тянет он, — видимо, поблажка не сработала.
И в этот момент я понимаю: он не шутил. Ни насчёт «неразумного поведения», ни насчёт того, что не любит, когда с ним так разговаривают.
Теперь мне действительно страшно.
Я никогда не умела вовремя замолчать — это точно не про меня. Когда надо бы прикусить язык, я, наоборот, включаю режим «не сдерживайся».
— Слушай, ты совсем больной? — вырывается у меня прежде, чем успеваю подумать.
— Лика, держи рот закрытым хотя бы сейчас, — его голос ровный, но в глазах уже мелькает что‑то тревожное.
Плевать. Я не собираюсь съёживаться.
— Перед тобой извинились. Не раз. А ты всё равно ведёшь себя как идиот. Мне что, на колени встать? — слова летят, как острые камешки, и я даже не пытаюсь их поймать.
Он вдруг смеётся. Резко, отрывисто. От этого смеха по спине пробегает холодок.
— А ты забавная, Кошка, — произносит медленно, склоняя голову набок. — Ты не замечаешь собственных ошибок, зато чужие видишь в микроскоп. Нечестно, знаешь ли.
Его взгляд становится тяжёлым, цепким. Я чувствую, как воздух между нами сгущается, словно перед грозой.
— Подняла мне настроение, — продолжает он, и в голосе уже нет и тени веселья. — Идея с коленями… забавная. Оценил. Но давай‑ка я объясню ещё раз. Только теперь — по‑настоящему.
В этот момент я наконец осознаю: перегнула. Сильно.
Его лицо меняется мгновенно — будто кто‑то щёлкнул выключателем. Спокойствие сменяется холодной, расчётливой твёрдостью. В глазах — ни намёка на шутку, только жёсткая решимость.
Я хочу отступить, но ноги будто приросли к полу. Попытка сохранить лицо кажется теперь нелепой и жалкой.
Бежать уже бессмысленно.
Парень резко окидывает взглядом пространство, хватает меня за руку — так стремительно, что я даже пикнуть не успеваю. Тянет за угол кофейни, прочь от чужих глаз.
— Что за… — вырывается у меня, но он уже прижимает меня к стене.
Ладонь ложится на горло — не душит, но давит ровно настолько, чтобы я ощутила: это не игра. Внутри всё обрывается. Паника бьётся в груди, как пойманная птица.
С вызовом поднимаю глаза — хочу показать, что не дрогну. Но взгляд его прошивает насквозь. В этих глазах — ни тени сомнения, ни капли жалости. Только холодная, расчётливая твёрдость, от которой по спине ползёт ледяной пот.
«Что он сделает? Насколько далеко готов зайти?»
Пытаюсь удержать контроль, но тело уже предаёт: пальцы дрожат, дыхание сбивается. Гнев вскипает внутри — горячий, жгучий, — но он тонет в волне страха. Я хочу ответить, огрызнуться, швырнуть в него что‑то едкое… но слова застревают в горле.
Каждый его вдох — тяжёлый, размеренный — будто отсчитывает секунды моего поражения. Вены на руках вздулись, лоб покрылся испариной. Он не просто зол — он взбешён. И причина этого гнева — я.
Тишина давит, как пресс. Я чувствую, как трещит по швам моя бравада. Где‑то на краю сознания мелькает мысль: «Надо сдаться. Сказать, что виновата. Сгладить углы». Но гордость — упрямая, глупая — не позволяет.
— Ну? — его голос — низкий, тягучий — разрезает тишину. — И что теперь скажешь?
Я открываю рот, но вместо колкой фразы вырывается лишь судорожный вздох. Впервые за долгое время я действительно не знаю, что ответить.
В этот момент до меня доходит: я перегнула палку. Сильно. Не просто задела его — а ткнула пальцем в открытую рану. И теперь он не отступит. Не простит. Не забудет.
Страх и гнев сплетаются в один клубок, разрывая меня изнутри. Я хочу кричать, бить, вырываться — но тело словно парализовано. Остаётся только смотреть в эти ледяные глаза и понимать: я в ловушке.
И самое жуткое — я не уверена, что хочу из неё выбраться.
— Отпусти, пожалуйста. Я поняла ошибку. Хорошо? Ты меня пугаешь, — выдавливаю из себя, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо.
Но он дрожит. Предательски, неумолимо. И это сводит с ума — я не должна показывать слабость. Только не ему.
Он чуть приподнимает бровь, и в его взгляде мелькает что‑то холодное, почти хищное.
— «Поняла ошибку»? — повторяет он, растягивая слова, будто пробует их на вкус. — Пять минут назад ты была куда смелее. Где вся эта бравада?
Я сжимаю челюсти. Внутри всё горит от унижения, но я удерживаю взгляд. Не опущу глаза. Ни за что.
— Научись вовремя затыкаться, — продолжает он, и каждое слово бьёт, как пощёчина. — Это не так сложно. Но ты предпочла поиграть в дерзкую. А теперь вдруг стала «понимающей». Забавно.
Его ладонь всё ещё давит на горло — не сильно, но достаточно, чтобы я чувствовала: он держит меня. Контролирует.
Я пытаюсь вдохнуть глубже, но воздух застревает в лёгких. Страх пробирается под кожу, заполняет каждую клетку. Но где‑то глубоко, под этим паническим холодом, тлеет упрямая искра: «Не сдавайся».
— Ты прав, — наконец выговариваю я, и голос звучит тише, чем хотелось бы. — Стоило послушать тебя. Но прошу… прекрати. У меня останутся следы. Давай просто… поговорим.
Фраза обрывается. Потому что я чувствую это — горячую каплю, скользящую по щеке. Слеза. Одна. Но она всё решает.
Время будто останавливается.
Я вижу, как его взгляд меняется. В нём больше нет холодной ярости — только что‑то неуловимое, почти человеческое. Пальцы разжимаются. Он делает шаг назад.
Я хватаю воздух, как утопающий — судорожно, жадно. В ушах шумит кровь. Слёзы застилают глаза, но я моргаю, прогоняя их.
Когда зрение проясняется, я вижу его по‑другому.
Он стоит в двух шагах — напряжённый, словно натянутая струна. Плечи чуть приподняты, кулаки сжаты до белизны костяшек. На лбу — капли пота. Дышит тяжело, будто после боя.
И в глазах — борьба. Не со мной. С самим собой.
Я медленно провожу ладонью по шее, ощущая призрачное давление его пальцев. Тело дрожит, но не от страха — от странного, необъяснимого напряжения.
— Пошла отсюда, — бросает он, даже не глядя в мою сторону. Резко отворачивается, словно я — пустое место.
Внутри всё обрывается, но я не могу просто уйти. Нужно сказать. Объяснить. Хоть как‑то восстановить равновесие.
— Прости ещё раз. Я была не права, — слова даются тяжело, будто продираются сквозь невидимую стену. — Но я всего лишь защищалась. Ты начал… Оскорблял, а я подхватила. Так нельзя. Ты мужчина, а я… просто девушка. Вы так любите давить, доминировать, не думая, что за этим стоит. Мне правда стыдно за свои слова. Искренне. Но и ты…
Не успеваю закончить фразу — он резко оборачивается.
И мир замирает.
Его глаза… Они больше не зелёные. Они — тёмные, почти чёрные, как бездонные колодцы ярости. В них нет ни капли человечности — только холодная, расчётливая злость. Я невольно отшатываюсь, чувствуя, как по спине ползёт ледяной пот.
Что не так? Что я опять сделала не так?!
— Я. Сказал. Убирайся. Живо. Блядь.
Голос — низкий, с хрипотцой, от которой внутри всё сжимается в комок. В нём нет ни тени сомнения, ни намёка на компромисс. Только голая, неприкрытая угроза.
Я не жду повторения. Разворачиваюсь и бегу. Ноги подкашиваются, дыхание сбивается, но я лечу к машине, будто за мной гонится сам дьявол.
Только захлопнув дверь, позволяю себе выдохнуть. Но это не облегчение — это начало конца.
Тело бьёт крупная дрожь. Руки не слушаются, словно чужие. В глазах — пелена слёз. Я пытаюсь унять рыдания, но они рвутся наружу, разрывая грудь.
«Чертов псих… — мысли мечутся в голове. — Почему нельзя было просто принять извинения? Почему обязательно нужно было доводить до такого?»
Я никогда не чувствовала себя настолько уязвимой. Не просто испуганной — раздавленной. Как будто из меня вынули стержень, оставив только дрожащую оболочку.
В зеркале — отражение незнакомки. Растрёпанные волосы, размазанная тушь, губы, побелевшие от напряжения. Я судорожно достаю салфетки, стираю следы слёз, пытаюсь привести себя в порядок. Но внутри — хаос.
«Мужчина так себя вести не должен, — мысленно повторяю я. — Это не просто грубость. Это… патология».
Перед глазами снова его лицо — искажённое гневом, с этой пугающей, нечеловеческой холодностью во взгляде.
«Он наслаждался этим, — понимаю я с ужасом. — Ему нравилось видеть, как я дрожу. Нравилось чувствовать свою власть».
Эта мысль пронзает меня, как молния. Я вдруг отчётливо осознаю: передо мной был не просто вспыльчивый тип. Это человек, который умеет пугать. Который знает, как сломать чужую волю одним взглядом, одним словом.
«Пожалуйста, пусть это будет конец, — молюсь я про себя. — Пусть наши пути никогда больше не пересекутся».
Но даже произнося эти слова мысленно, я чувствую — не получится. Что‑то в его взгляде, в его интонации говорило: это не финал. Это только начало.
С трудом взяв себя в руки, завожу машину. В последний раз бросаю взгляд туда, где всё произошло. Его уже нет. Конечно. Он никогда не остаётся там, где оставляет после себя разруху.
Направляюсь в универ, хотя знаю — опоздала. В голове снова и снова прокручивается сцена: его голос, его глаза, его слова, бьющие, как плети.
«Больше никогда, — повторяю я как заклинание. — Больше никогда я не позволю себе оказаться рядом с таким человеком».
Но когда я вхожу в здание университета и замечаю на блузке пятно от кофе, понимаю: сегодня всё идёт не так. И это только начало моих проблем.
Пишу подруге краткое смс:
Лика Дёмина: «Аня, ситуация критическая. Нужно что— то другое».
При этом прикрепив фото для убедительности.
Моментально приходит ответ:
Анька Орлова: «Черт, подруга, ты где была? Бегом лети в аудиторию №343 пока наши не пришли, я тут. У меня есть майка, думаю пойдёт» .
Похвалив все высшие силы за такую подругу, выхожу из машины и бегу в кабинет психологии.
И где‑то на краю сознания, как набат, звучит его голос:
«Я. Сказал. Убирайся».
И я знаю — он не забудет. И не простит.
Артемий
Подойдя к тачке, я рывком достал из багажника сумку, прямо на улице сдёрнул грязную майку, натянул чистую. Сел за руль, врубил двигатель — и только тогда понял: нервы до сих пор натянуты, как струны.
Злость не отпускает. Она пульсирует в висках, давит на череп, заставляет пальцы сжиматься в кулаки. Блядство.
И надо же было ей открыть свой рот. Я же ясно сказал: «Забудь, ничего страшного». Но нет — надо показать характер. Только не там и не со мной.
В голове крутится один и тот же вопрос: зачем? Зачем грубить незнакомцу? Что за потребность рвать глотку, доказывая что‑то человеку, которого видишь впервые?
Её антагонизм меня и расстроил, и позабавил одновременно. Не понимаю этих женщин. Почему они думают, что грубость — это сила? Что хамство и агрессия делают их круче? Нет. Это просто слабость. Попытка спрятать неуверенность за криком и острыми словами.
Я почти ушёл. Реально. Уже развернулся, сделал шаг — и тут её фраза: «В детстве этому не научили? Или с рождения мудак?»
Как обухом по голове.
Да что она, блядь, может знать о моём детстве?
Внутри что‑то щёлкнуло. Резко. Без предупреждения.
Я обернулся. Шагнул к ней. И в следующий момент уже держал её за горло. Не душил — но так, чтобы почувствовала: я могу. Чтобы поняла — это не игра.
Она замерла. Глаза расширились. В них — страх. Настоящий. Не наигранный.
И тогда я отпустил.
Сделал шаг назад. Смотрел на неё — и видел, как слёзы катятся по щекам. Как дрожит подбородок. Как она пытается собраться, но уже не может.
В этот момент внутри что‑то треснуло.
Сожаление. Оно накатило внезапно, как волна. Тяжёлая, холодная. Я понял, что перегнул. Сильно. Что она не заслужила этого — ни физического давления, ни той ярости, что сорвалась с моих губ.
Но…
Это не моя вина.
Она спровоцировала. Нарочно. Специально. Иначе зачем было лезть? Зачем тыкать носом в то, о чём не имеешь ни малейшего понятия?
Я пытался сдержаться. Реально пытался. Но её слова — как спичка, брошенная в сухую траву. Вспыхнуло всё. Сразу. Без остатка.
«Ты сама это начала», — мысленно говорю ей. Хотя она уже ушла. Скрылась за дверьми машины, оставив после себя только запах страха и мои разрозненные мысли.
Да, я перегнул. Но она тоже не ангел. И если бы повторилось — не уверен, что поступил бы иначе.
Потому что такие, как она, не понимают по‑хорошему. Им нужно показать границу. Даже если это больно. Даже если потом самому противно.
Плевать.
Завожу двигатель, резко выворачиваю на дорогу. Впереди — универ. А в голове — её лицо. Слёзы. Дрожащие губы.
И мой голос, который я сам не узнал:
— Я. Сказал. Убирайся. Живо. Блядь.
Сижу в кабинете по философии, а перед глазами — её лицо. Слёзы. Дрожащие губы. И этот взгляд… не испуганный даже — сломанный.
Чёрт.
Я до сих пор на взводе. Внутри всё ещё кипит, будто в венах не кровь, а расплавленный металл. Злость не ушла — она просто затаилась, ждёт повода вырваться снова.
Прокручиваю в голове каждую секунду той стычки. Детально. Кадр за кадром.
Почему она не замолчала? Почему не отступила, когда я дал ей шанс?
«В детстве этому не научили? Или с рождения мудак?»
Эти слова врезались в сознание, как нож. Я до сих пор чувствую, как внутри что‑то рвалось от них — не просто раздражение, а что‑то глубже, темнее. Что‑то, что я не люблю показывать.
И я сорвался.
Сейчас, трезво оценивая ситуацию, понимаю: перегнул. Сильно. Но…
Она сама напросилась.
Да, я мог сдержаться. Мог развернуться и уйти. Но она специально ткнула в больное место. Специально спровоцировала. Зачем? Чтобы доказать себе, что не боится? Чтобы показать характер?
Глупо.
Безумно глупо.
Она выбрала не того противника. Не то время. Не то место.
Я пытаюсь понять её логику. Может, это был защитный механизм? Может, за этой агрессией — страх? Неуверенность? Попытка доказать себе и окружающим, что она сильнее, чем кажется?
Возможно.
Но это не оправдание.
Потому что когда ты бросаешь вызов человеку, который действительно может ответить — будь готова к последствиям.
Я боялся, что не остановлюсь. Что переступлю черту, после которой уже не будет пути назад. Что эмоции взорвутся, как перетянутая струна, и я сделаю то, о чём потом буду жалеть.
А слухи… Они и так ходят. Лишние поводы мне не нужны.
Но она ушла. В последний момент всё же включила голову. И это… радует?
Нет. Не радует.
Просто снимает часть груза.
Теперь сижу здесь, слушаю монотонный голос преподавателя, а сам не могу выкинуть её из головы. Её глаза. Её слёзы. Её голос, дрожащий, но всё ещё дерзкий.
Но в глубине души понимаю: не всё так просто.
Я мог остановиться раньше. Мог не давить. Мог не говорить того, что сказал.
Мог.
Но не стал.
Потому что где‑то внутри — там, куда я стараюсь не заглядывать — живёт тот самый зверь, которого я едва удерживаю на цепи. И она… она дёрнула за эту цепь.
Злость не ушла. Она просто ждёт.
Ждёт нового повода.
А он будет. Я в этом уверен. Я это чувствую.
От очередной порции мыслей меня вырывает голос Дениса. Вязевцев — мой сосед по парте с первого курса. Забавно: до универа мы вообще не пересекались, а тут — бац! — и сразу нашли общий язык. Теперь он сидит, крутит в руках ручку и пялится на меня с таким видом, будто у него в голове табло: «Хочу спросить, но боюсь».
Перевожу на него взгляд, усмехаюсь:
— Я же вижу, что ты что‑то хочешь спросить. Валяй. Сегодня я, на удивление, разговорчивый.
Он мнётся секунду, потом выдаёт:
— Тёмыч, а ты чего такой угрюмый? Что стряслось? Опять пахан что‑то сказал?
«Пахан». От этого слова внутри всё сжимается. Настроение, и без того ни к чёрту, улетает в бездну.
— Нет. Это мы посмотрим вечером. Я его не видел со вчерашнего дня — после клуба так и не поехал домой. Остался у Вики. Иначе бы просто не устоял на ногах. Ты же кинул меня, блядь. Выбора, как видишь, не было.
Денис морщится, будто я сказал что‑то неприятное.
— Только не говори, что трахался с ней.
В его голосе — странная надежда. И это подстёгивает. Хочется ещё. Хочется поиграть.
— Не переживай, — растягиваю слова, наблюдая за ним.
Он действительно выдыхает с облегчением. Губы чуть дрожат, плечи опускаются.
— Она лишь минет мне сделала. С окончанием.
Его реакция — как взрыв.
Мгновенная.
Неконтролируемая.
Ноздри раздуваются. Пальцы сжимаются в кулаки — костяшки белеют. Скулы напрягаются так, что кажется, кожа вот‑вот лопнет. Глаза темнеют, почти чернеют от злости.
Я усмехаюсь. Его лицо — как открытая книга. Ни тени самоконтроля.
«Точно как моя утренняя Кошка», — мелькает в голове. У Лики глаза становились огромными от страха. А у Дениса — от ярости.
Он смотрит на меня, будто пытается разглядеть ложь. Но я держу лицо. Улыбка — холодная, издевательская. Та самая, которая говорит: «Нет, я не шучу».
Знаю: он не верит до конца. Думает, что это блеф. Но я не стану его разубеждать. Пусть мучается. Пусть гадает.
В голове проносится мысль: «А ведь он не шутил, когда говорил, что имеет на неё виды».
Вика Огнева — его сводная сестра. Узнал недавно. Инцест — дело семейное, но у нас в стране не приветствуется. А Денис реально верит, что она когда‑нибудь посмотрит на него не как на брата.
Смешно.
Искушение подкинуть ему ещё пару грязных намёков почти непреодолимо. Знаю: если сделаю это, драки не избежать. Но…
Смотрю на него. На его сжатые кулаки, на напряжённые плечи. Он в хорошей форме, но я сильнее. Гораздо сильнее.
Бить друга — не круто. Особенно если он не заслужил.
— Выдохни, парень, — говорю, растягивая слова. — Буду знать, что сарказм ты ни хера не понимаешь.