Одержимый. Игра без правил

Λμӄα

Утро наступило слишком быстро.

Я почти не спала. Если это вообще можно было назвать сном — обрывки, тревожные провалы, резкие пробуждения от каждого шороха, от собственного дыхания, от ощущения, что кто-то стоит рядом и смотрит. Свет в комнате так и не выключила. Он бил в глаза, раздражал, но темнота пугала сильнее. Я лежала, уставившись в потолок, и чувствовала себя отвратительно. Грязно. Будто после всей этой истории с «Сашей» у меня внутри что-то сломалось, и теперь я сама себе была противна.

Какая же дура.

Я поверила. Я, которая всегда чувствовала ложь за километр, поверила в пару правильных слов, в это фальшивое «я рядом», в чужую заботу, которой даже не существовало. Меня не просто обманули. Меня раздели морально. Вывернули наизнанку. И самое мерзкое — я сама это позволила.

Я резко села на кровати и потёрла лицо ладонями.

Хватит.

Нужно было собраться. Просто прожить этот день. Один. Потом следующий. И ещё один. Так люди и выживают.

Я встала, машинально проверила замок на двери комнаты. Потом ещё раз. И только потом вышла в коридор.

На кухне пахло кофе и тостами. Мама что-то тихо напевала у плиты, отец листал новости в телефоне, уже в рубашке, собранный, спокойный. Обычное утро. Настолько обычное, что от этого хотелось плакать.

— Доброе утро, — мама сразу повернулась ко мне и нахмурилась. — Господи, Лика, ты вообще спала?

Я заставила себя слабо улыбнуться.

— Конечно.

— Врёшь, — спокойно сказал отец, даже не поднимая глаз от телефона.

Я закатила глаза.

— Пап.

Он наконец посмотрел на меня. Внимательно. Слишком внимательно.

Иногда мне казалось, что от него невозможно спрятать вообще ничего.

— Он снова появлялся?

И вот тут сердце неприятно сжалось.

Мама замерла у плиты.

Я ненавидела этот момент. Когда ложь уже стоит в горле, а правда слишком тяжёлая, чтобы её выпустить.

— Нет, — соврала я.

Отец молчал.

Просто смотрел.

А потом медленно отложил телефон.

— Лика.

Тихо. Без давления. Но именно поэтому хуже.

— Я не буду вытаскивать из тебя слова клещами. Но если кто-то заставляет тебя бояться — это уже моя проблема тоже. Поняла?

Горло сжалось.

Я кивнула, опуская взгляд в чашку.

— Поняла.

Мама подошла ближе, осторожно коснулась моего плеча.

— Ты же знаешь, что можешь сказать нам всё?

Вот это было почти невыносимо.

Потому что они правда любили меня. Без условий. Без игр. Без манипуляций.

Просто любили.

И на фоне всего остального это ощущалось почти болезненно.

— Знаю, мам.

Я быстро допила кофе, лишь бы закончить этот разговор.

Телефон на столе завибрировал.

Я вздрогнула так резко, что чашка звякнула о блюдце.

Мама и отец переглянулись.

Я медленно взяла телефон.

Сообщение.

От Матвея.

«Я подъехал. Спускайся».

Я выдохнула так, будто всё это время не дышала.

— Это Матвей, — сказала тихо. — Я выйду.

Отец поднялся сразу.

— Я сам с ним поговорю.

— Пап, нет.

— Лика—

— Пожалуйста.

Он остановился.

Посмотрел на меня. Потом коротко кивнул.

— Десять минут.

Это было его «я всё равно рядом».

Я вышла из дома, и холодный воздух ударил в лицо так резко, что стало легче. Матвей стоял у машины, опираясь на капот. Руки в карманах. Челюсть напряжена. Под глазами тени. Он выглядел так, будто тоже не спал.

Когда увидел меня — сразу выпрямился.

— Привет.

— Привет.

Пауза.

Тяжёлая.

Он смотрел внимательно. Не как обычно. Не с привычной лёгкостью.

Жёстче. Серьёзнее.

— Он был у меня вчера.

Я замерла.

Конечно.

Конечно, был.

Потому что Артемий не умеет останавливаться.

— Что он сказал?

Матвей усмехнулся. Без радости.

— Что у меня хорошая сестра.

Холод мгновенно прошёл по позвоночнику.

Я закрыла глаза на секунду.

— Боже.

— Вот именно.

Он сделал шаг ближе.

— Лика, хватит. Ты должна сказать мне правду. Он что-то сделал?

Я отвела взгляд.

Смотрела куда угодно — на машину, на асфальт, на свои пальцы.

Только не на него.

— Лика.

Тише.

— Он что-то сделал?

И вот тут трещина пошла. Потому что держать это внутри становилось уже физически невозможно.

— Это был не Саша.

Голос прозвучал хрипло.

Матвей нахмурился.

— Что?

Я сжала пальцы до боли.

— Все эти сообщения. Фотографии. Всё это это был не Саша.

Он молчал.

Я продолжила, уже почти шёпотом:

— Это был Артемий. Он писал мне с фейка. Он знал всё. Где я. С кем я. Когда. Он он специально довёл меня до того состояния, чтобы я сама пришла на эту встречу.

Тишина.

Настоящая. Та, в которой даже воздух становится тяжёлым.

Матвей смотрел на меня так, будто пытался не сорваться прямо здесь.

— И ты пошла одна?

Я нервно усмехнулась.

— Звучит тупо, да?

— Это не смешно.

— Я знаю.

Он провёл рукой по лицу.

Злой. Не на меня. На ситуацию. На себя. На него.

— Почему ты не сказала сразу?

Я подняла на него взгляд.

И вот тут было самое честное:

— Потому что мне стыдно.

Голос предательски дрогнул.

— Мне стыдно, что я поверила. Что я ждала его сообщений. Что мне было легче, когда он писал. Что я я нуждалась в этом.

Слёзы подступили снова, и я ненавидела себя за это.

— Он сделал из меня идиотку.

Матвей резко подошёл ближе.

— Нет.

Твёрдо.

— Нет, Лика. Идиот — это он. Психопатический, больной ублюдок — это он. Не ты.

Я смотрела на него, и в этот момент мне впервые за долгое время захотелось просто поверить кому-то. Просто на секунду. Что я не одна. Что меня можно защитить. Что это можно остановить.

Но жизнь, видимо, любила издеваться красиво.

Потому что в этот момент за спиной хлопнула калитка.

Мы оба обернулись. На пороге дома стояла мама. А у её ног — небольшая чёрная коробка. Без подписи. Без адреса. Просто коробка.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

Нет.

Нет.

Только не это.

Мама нахмурилась, поднимая её.

— Лика, это тебе?

— Не трогай — слишком резко. Слишком громко.

Она застыла.

Отец уже вышел следом.

Матвей первым подошёл к коробке и аккуратно забрал её из рук мамы.

Напряжение стало почти осязаемым.

Он медленно открыл крышку.

И внутри лежал мой старый телефон. Тот самый. Разбитый. Тот, который я выбросила, когда ушла из парка. Сверху — аккуратно сложенная записка. Матвей развернул её первым. Его лицо изменилось мгновенно. Стало жёстким. Ледяным.

— Что там? — голос отца прозвучал уже опасно.

Матвей молча передал записку мне.

Руки дрожали.

Я прочитала.

«Ты всё равно отвечаешь только мне».

И в этот момент я поняла одну страшную вещь.

Он не закончил.

Он только начал.

Дверь в мою комнату захлопнулась слишком громко.

Так, будто вместе с ней я пыталась отрезать весь этот вечер. Парк. Дениса. Ложь. Артемия. Его голос. Его взгляд. Его спокойное, почти ласковое:

Ты же умная девочка, Лика. Ты ведь уже всё поняла.

Меня трясло.

Я не включала свет. Просто сползла по двери вниз, прямо на пол, прижимая колени к груди, будто это могло удержать меня от окончательного падения.

Телефон лежал рядом. Чёртов телефон. Источник всего этого ужаса. Я смотрела на него так, будто это была граната с выдернутой чекой.

Внизу хлопнула входная дверь.

Голоса.

Мамин — встревоженный. Отца — резкий, напряжённый. И ещё один. Низкий. Спокойный. Тот, от которого в детстве становилось легче.

Кирилл.

Мой брат.

Я зажмурилась.

Нет.

Нет, только не сейчас.

— Лика дома? — его голос прозвучал уже ближе.

— Она у себя, — тихо ответила мама. — Сынок, с ней что-то происходит. Она почти не ест, не спит, сегодня вышла вся белая, заперлась и...

— Мам, — голос брата стал мягче, — я сам.

Шаги по лестнице. Медленные. Тяжёлые. Каждый — будто прямо по моим нервам.

Я смотрела в дверь так, словно она сейчас не выдержит.

Тихий стук. Один. Пауза. Ещё два.

— Лик.

Господи.

Я закрыла рот ладонью, чтобы не издать ни звука.

— Это я.

Конечно, это он. Кто ещё мог говорить так спокойно, когда у меня внутри всё уже давно горело.

— Открой дверь.

Я молчала. Слёзы снова потекли сами. Тихо. Беззвучно. Просто потому что сил держать это внутри больше не было.

— Лика.

Теперь голос стал тише. Не приказ. Не давление. Просьба.

— Если ты сейчас плачешь, я хочу быть рядом.

Я зажмурилась сильнее.

Нельзя.

Нельзя открывать. Если я открою — я сломаюсь окончательно. Если расскажу — начнётся война. А если промолчу. Я уже в ней.

Телефон в руке завибрировал. Я вздрогнула так резко, будто меня ударили током. Экран загорелся в темноте.

Новое сообщение.

Без имени. Без фото. Без души.

Я уже знала, кто это. Я уже ненавидела себя за то, что открываю. Сообщение было коротким. Всего одна строчка.

«Брату расскажешь про нас, Лика?».

У меня перестало хватать воздуха.

Нет.

Нет.

Нет.

Я резко поднялась, отшатнулась к кровати, будто сообщение могло физически дотянуться до меня. Пальцы дрожали так сильно, что телефон чуть не выпал.

Он знает.

Он, блядь, знает.

Он знает, что брат здесь. Он знает, что я дома. Он знает всё.

За дверью снова голос:

— Лика, если тебя кто-то обидел, я должен знать.

Я смотрела в экран, и внутри всё медленно проваливалось куда-то вниз.

Потому что вот он — выбор. Сказать. И тогда брат пойдёт за ним. Найдёт. Уничтожит. Начнётся ад. Или промолчать. И остаться один на один с человеком, который умеет превращать страх в искусство.

— Лика.

Я подошла к двери. Медленно. Будто шла на казнь.

Положила ладонь на холодное дерево.

С другой стороны стоял брат.

Мой брат.

Человек, который всегда вытаскивал меня из любой тьмы.

— Скажи хоть что-нибудь.

Голос предательски сорвался.

— Я.

Тишина.

Я не могла.

Я просто не могла произнести его имя. Потому что тогда всё станет настоящим. Тогда это перестанет быть кошмаром и станет войной.

Слёзы снова сорвались.

— Я не знаю, что делать.

И вот тогда за дверью стало тихо.

Очень тихо.

А потом:

— Хорошо.

Спокойно.

Собранно.

Опасно спокойно.

— Тогда слушай меня внимательно. Сейчас ты открываешь дверь. И дальше с этим разбираюсь я.

Я закрыла глаза.

А телефон в руке снова завибрировал.

Ещё одно сообщение.

«Только попробуй, Кошка».

Телефон жёг ладонь.

Я смотрела на экран, на эти четыре коротких слова, и мне казалось, что стены комнаты медленно сдвигаются.

Только попробуй, Кошка.

Сердце колотилось где-то в горле.

Он знал.

Он, чёрт возьми, знал, что брат стоит за дверью. Знал, что я дома. Знал, что я почти сломалась. Это было хуже слежки. Хуже фотографий. Это было ощущение, будто он сидит где-то совсем рядом. В темноте. И улыбается.

За дверью стоял Кирилл.

Ждал.

Не давил. Не стучал снова. Просто ждал. И именно это убивало. Потому что если бы он начал ломать дверь, если бы злился, если бы повышал голос — было бы проще. Но он просто был рядом. Как всегда. Как старший брат, который с детства вытаскивал меня из всего дерьма, даже когда я сама туда радостно прыгала.

А сейчас я стояла и понимала: если открою дверь и скажу правду — всё. Начнётся война.

Отец.

Кирилл.

Матвей.

Артемий.

Все.

И хуже всего — я даже не знала, кто из них страшнее.

Я быстро вытерла лицо ладонями, глубоко вдохнула и заставила себя открыть дверь. Кирилл стоял напротив, опершись плечом о косяк. Домашняя куртка, усталый взгляд, чуть нахмуренные брови. Он приехал просто проверить родителей. А теперь смотрел на меня так, будто уже понимал: что-то сломалось.

Очень сильно.

Его взгляд медленно скользнул по моему лицу — покрасневшие глаза, дрожащие пальцы, телефон, который я сжимала так, будто он мог меня спасти.

Или добить.

— Кто?

Одно слово.

Тихо.

Спокойно.

Но от него внутри всё оборвалось.

Я опустила взгляд.

— Никто.

Он тяжело выдохнул.

— Лика.

Вот это «Лика» всегда было хуже крика.

Я закусила губу.

— Правда. Просто просто дерьмовый день.

Он молчал. Смотрел. Ждал. И я поняла — если сейчас не дам хоть что-то, он не отстанет. А если не отстанет — полезет глубже. Туда, куда нельзя.

Я сглотнула.

— Помнишь ту историю в универе?

Он чуть нахмурился.

— Какую именно?

Я заставила себя усмехнуться.

Получилось жалко.

— Их много, да?

Кирилл не улыбнулся. Конечно, не улыбнулся.

— Лика.

Я отвела взгляд.

— Кто-то выложил мою фотографию в анонимную группу.

Пауза.

Тяжёлая.

— Какую фотографию?

Господи.

Стыд ударил сильнее страха.

— Неудачную.

Он ждал.

Пришлось договаривать.

— Я облилась кофе. Белая блузка. Всё выглядело так себе.

Кирилл медленно выпрямился. И вот теперь в его глазах появилось то, чего я боялась.

Холод.

— Кто выложил?

— Я не знаю.

Это уже была правда.

Почти.

— Начались тупые комментарии, пересуды, кто-то начал писать. Ничего особенного. Просто мерзко.

Он смотрел на меня слишком внимательно. Будто примерял мои слова на правду.

— И из-за этого ты неделю не спишь?

Я сжала телефон сильнее.

— Кирилл, это унизительно.

— Это не всё.

Не вопрос.

Утверждение.

Я покачала головой.

— Всё.

Ложь. Снова. Но уже лучше. Увереннее.

Он провёл рукой по затылку, явно сдерживаясь.

— Почему ты сразу не сказала?

Я усмехнулась.

Горько.

— Потому что ты бы пришёл в этот университет и устроил там массовое убийство.

— Звучит как неплохой план.

Вот теперь я всё-таки улыбнулась. Слабо. Почти по-настоящему. И это, кажется, немного его успокоило. Но не до конца. Никогда не до конца.

Он сделал шаг ближе.

— Лика, если действительно только это — хорошо. Мы разберёмся.

Я кивнула. Молча. Потому что если бы попыталась заговорить, снова бы расплакалась. Он коснулся пальцами моего подбородка, заставляя поднять голову. Как в детстве.

— А если ты мне врёшь.

Я замерла.

Кирилл смотрел прямо в глаза. Спокойно. Жёстко. По-братски страшно.

— Я всё равно узнаю.

Сердце пропустило удар. Я знала. Конечно, узнает. Рано или поздно. Но не сегодня. Только не сегодня.

Я натянуто улыбнулась.

— Какой ты всё-таки зануда.

Он хмыкнул.

— А ты всё такая же плохая актриса.

И, наклонившись, коротко поцеловал меня в макушку. Тепло. По-настоящему.

Домом.

— Поспи хоть немного, катастрофа.

Он ушёл вниз, а я осталась стоять в дверях, слушая его шаги. Пока они не стихли. Пока дом снова не погрузился в тишину. И только тогда посмотрела на телефон. На последнее сообщение.

Только попробуй, Кошка.

Я медленно села на пол прямо у двери. Обняла колени. И впервые честно призналась себе: я не контролирую уже ничего.

Прошло почти полторы недели.

Десять дней.

Десять чёртовых дней тишины, которая давила сильнее любых угроз. Он не писал. Не звонил. Не появлялся. Никаких новых фотографий. Никаких сообщений. Никаких анонимных аккаунтов. Никаких «Кошка». И именно это было самым страшным. Потому что Артемий не из тех, кто исчезает. Он не отпускает. Не забывает. Не передумывает. Он просто ждёт.

И это ожидание медленно сводило меня с ума.

Я плохо спала. Почти не ела. Начала вздрагивать от любого незнакомого номера, от каждого взгляда на улице, от любого мужского силуэта со спины. Даже дома стало тяжело дышать.

Мама слишком внимательно смотрела.

Отец слишком часто спрашивал: — Всё нормально?

Кирилл слишком часто писал. А это значило — он что-то чувствует. Все чувствовали.

Кроме одного человека, которого я пыталась держать как можно дальше.

Матвей.

Но, конечно, это было невозможно.

— Ты вообще слышишь меня?

Я вздрогнула и подняла голову.

Мы сидели в кафе возле университета, и за последние десять минут я, кажется, не услышала ни одного его слова.

Матвей откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и смотрел на меня так, будто уже устал от моего вранья.

— Конечно, слышу.

— Тогда повтори, что я сказал.

Я молчала.

Он усмехнулся.

Коротко. Без веселья.

— Вот именно.

Я устало потерла висок.

— Матвей, пожалуйста, не начинай.

— Не начинай? — он наклонился вперёд. — Лика, ты выглядишь так, будто тебя неделю держали в подвале, а я не должен начинать?

— Не драматизируй.

— А ты перестань делать из меня идиота.

Это прозвучало жёстче, чем обычно.

Я подняла на него взгляд.

— Я не делаю.

— Правда? Тогда почему каждый раз, когда я спрашиваю, что с тобой, ты врёшь мне в лицо?

Я сжала чашку крепче.

— Потому что это не твоё дело.

Он замер.

На секунду.

А потом тихо переспросил:

— Не моё?

Я уже понимала, что зашла не туда. Но остановиться не могла. Потому что усталость, страх и злость — ужасный коктейль.

— Да, Матвей. Не твоё. Не всё в моей жизни должно проходить через твой личный допрос.

Он медленно кивнул. Очень спокойно. Слишком спокойно.

— Понял. То есть, когда тебе удобно — я нужен. Когда неудобно — иди нахрен, да?

— Не переворачивай.

— А как мне это понимать?

Его голос стал ниже.

Опаснее.

— Я таскаюсь за тобой, потому что вижу, что что-то не так. Я пытаюсь помочь, а ты смотришь мне в глаза и врёшь. Снова. И снова. И снова.

Я резко поставила чашку на стол.

— Потому что я не просила меня спасать!

Несколько человек за соседними столиками обернулись. Плевать.

Матвей смотрел на меня так, будто я только что ударила его.

— Вот оно что.

— Не начинай строить из себя жертву.

— Жертву? — он усмехнулся. — Нет, Лика. Жертва здесь явно не я.

Я встала резко.

Стул с неприятным звуком отъехал назад.

— Знаешь что? Если тебе так тяжело рядом со мной — не надо. Никто не заставляет.

— А если проблема не во мне?

Я замерла. Он тоже поднялся. Смотрел прямо. Жёстко.

— Это он?

Сердце ударилось о рёбра. Я ничего не сказала.

Матвей сделал шаг ближе.

— Это опять Артемий?

— Не впутывай его сюда.

— Значит, всё-таки он.

— Матвей—

— Ты серьёзно думаешь, что я не вижу? После того вечера ты будто живёшь с ножом у горла.

— Хватит.

— Он что-то сделал?

— Хватит!

Почти крик.

Почти срыв.

Я видела, как у него заходили желваки.

— Ты ещё его защищаешь?

Вот это ударило. Сильно.

Я подошла ближе.

— Не смей говорить так, будто ты что-то понимаешь.

— Тогда объясни!

— Я не обязана! Тебе тем более!

Тишина.

Острая.

Режущая.

И потом он тихо, почти зло:

— Иногда мне кажется, что ты сама бежишь в этот пожар, а потом удивляешься, почему горишь. Идиотка.

Я застыла.

Потому что это было больно. Потому что это было почти правдой. И именно поэтому я не смогла это простить.

— Пошёл к чёрту, Матвей. Серьёзно говорю, не смей приближаться ко мне.

Я схватила сумку и вышла раньше, чем он успел что-то ответить.

Просто ушла.

На улицу. В холодный воздух. В дрожащие руки. В ощущение, что внутри снова всё разваливается.

Я шла быстро, почти не разбирая дороги, злая, уставшая, пустая.

Телефон завибрировал в кармане.

Я остановилась не сразу.

Почему-то уже зная, что увижу.

Экран загорелся.

Неизвестный номер.

Одно сообщение.

Короткое.

Спокойное.

От этого ещё страшнее.

«Надеюсь, Кошка, ты набралась сил для следующей игры».

Я перестала дышать.

Люди проходили мимо. Машины ехали. Где-то смеялись. Мир продолжал жить. А я стояла посреди улицы, глядя в экран, и понимала только одно:

Он никуда не исчезал. Он просто ждал. И теперь снова мой ход.

Αρτεϻμύ

Я не исчезал. Я просто перестал шуметь.

Тишина — самый точный инструмент давления.

Сначала человек ждёт.

Потом — начинает бояться.

Потом — придумывает хуже, чем есть на самом деле. И ломается сам.

Полторы недели — идеальный срок. Достаточно, чтобы страх начал работать за меня. Чтобы ожидание стало ядом, который человек вводит себе сам.

Лика делала половину работы. И делала это красиво.

Я люблю паузы. Не удары. Не крики. А именно паузы. Когда ты не знаешь, где я — но знаешь, что я есть. Я не писал ей. Ни разу. Даже когда тянуло. Особенно когда тянуло. Импульс — слабость. Я давно вырезал из себя всё, что делает человека удобным.

Я наблюдал. Не постоянно — это дешёвка. Точечно.

Университет. Маршрут. Кафе по утрам. Окна её квартиры. Не потому что не мог без неё. Потому что хотел видеть эффект. Как меняется походка — осторожнее. Как она оглядывается — чаще. Как держит телефон — будто он может защитить.

Страх делает людей настоящими. Снимает всё лишнее.

И вот тогда — они интересны.

Телефон я нашёл почти сразу после парка. Даже не искал — просто знал, куда смотреть.

Люди в панике предсказуемы.

Поднял. Тёплый. С её отпечатками. С её дыханием на стекле. В тот момент вопроса «вернуть» не было.

Был другой.

Контроль.

Телефон — это не вещь. Это доступ. Я не копался в нём, как дешёвый вор. Включил. Проверил. Понял, что нужно. Выключил.

Содержимое — вторично.

Возможность — важнее.

Пустота ломает сильнее слов.