Одержимый. Любовь, что ломает и лечит

В нём не было стратегии. Не было просчёта.Только гнев. Чистый, необузданный, всепоглощающий.

Он отшвырнул Матвея в сторону, тот врезался в куст, но тут же вскочил на ноги.

– Слабовато, – хрипло бросил он. – Или это всё, на что ты способен?

Артемий зарычал – буквально зарычал, как зверь – и снова бросился вперёд.

На этот раз они упали на землю, сцепившись, катаясь по гравию. Удары, хрипы, рычание – всё смешалось в один дикий звук.

– Хватит! – я бросилась к ним, пытаясь оттащить Артемия. – Остановитесь! Вы убьёте друг друга!

Но они не слышали.

Артемий схватил Матвея за горло, прижал к земле.

– Последний шанс, – выдохнул он. – Убирайся. И больше не смей к ней приближаться.

Матвей усмехнулся – даже в таком положении он улыбался.

– Или что? – прохрипел он. – Убьёшь меня? Так давай. Убей. Потому что иначе она всё равно будет моей.

Что‑то во мне оборвалось.

Хватит.

Я схватила Артемия за плечо и с силой дёрнула назад.

– Отпусти его! – закричала я. – Сейчас же!

Он обернулся.

В его глазах – пустота.

Нет больше человека.Только ярость.

Но когда он увидел моё лицо – что‑то изменилось.

Дыхание сбилось. Пальцы разжались.

Матвей, хрипло дыша, поднялся на ноги.

– Видишь, – прошептал он, глядя на меня. – Он не может без тебя. И никогда не мог.

Артемий резко поднялся.

– Заткнись, нахуй. – тихо, почти беззвучно.

Но Матвей не остановился.

– Она нужна тебе так сильно, что ты готов убить за неё. Но при этом ты никогда не скажешь ей этого. Потому что ты боишься?

Артемий замахнулся.

Я бросилась вперёд и встала между ними.

– Достаточно! – голос дрожал, но звучал твёрдо. – Вы оба – остановитесь.

Они замерли.

Оба тяжело дышали. Оба были в ссадинах, с разбитыми губами, с глазами, полными ярости.

Но теперь они смотрели не друг на друга.

А на меня.

– Вы думаете, это обо мне? – я говорила тихо, но каждое слово отдавалось в тишине сада, как удар. – Но это не так. Вы сражаетесь не за меня. Вы сражаетесь за своё эго. За гордость. За то, кто из вас сильнее.

Матвей открыл рот, но я оборвала его:

– Молчи.

Повернулась к Артемию:

– И ты.

Сделала шаг назад.

– Что тут, чёрт возьми, происходит?! – голос отца резанул воздух, как выстрел.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Отец стоял в нескольких шагах – высокий, напряжённый до предела. Челюсть сжата так, что на скулах заходили желваки. Рядом – мама, побледневшая, с глазами, полными настоящего страха. Снежана застыла чуть поодаль. Коршунов-старший – холодный, как мраморная плита.

Мы. Привлекли. Всех.

Чёрт.

Артемий медленно выпрямился. Грудь тяжело вздымалась, кулаки всё ещё были сжаты так, что побелели костяшки. Его взгляд – тёмный, бешеный – по-прежнему был прикован ко мне.

Он ещё не остыл.

Ни на грамм.

Отец быстро оглядел картину: Матвей с разбитой губой, Артемий – взъерошенный, с горящими глазами, и я – между ними, с дрожащими руками.

Лицо отца потемнело.

– Матвей. Лика. В дом. Сейчас же.

Это был не просто приказ. Это была сталь.

Матвей фыркнул, утирая кровь тыльной стороной ладони.

– Да он сам на меня кинулся, – бросил он зло, даже не думав снижать голос.

– Закрой рот, – тихо, но так, что по коже пошёл холод, сказал Артемий.

Матвей резко повернулся к нему:

– А то что? Снова полезешь?

И вот тут…

Я увидела.

Как у Артемия щёлкнуло.

Он сделал шаг вперёд – резкий, хищный.

– Я тебе сейчас объясню, кто на кого полез, – процедил он сквозь зубы. – Только в этот раз без свидетелей. Понял меня?

– Артемий, – жёстко бросил мой отец.

И это сработало.

Не полностью.

Но достаточно, чтобы он остановился.

Медленно.

Неохотно.

Коршунов-старший шагнул вперёд, его губы искривились в холодной усмешке.

– Ну разумеется, – протянул он ядовито. – Стоило отвернуться на пять минут – и ты уже устроил цирк.

Артемий перевёл на него взгляд.

И в его глазах вспыхнуло такое…

Меня пробрало до костей.

Это была не просто злость.

Это была старая, глухая ненависть.

– Он сам начал, – глухо сказал Артемий.

– Да пошёл ты, – огрызнулся Матвей. – Ты первый…

Он не договорил.

Артемий даже не повысил голос.

– Я сказал. Закрой. Рот.

Тихо.

Страшно.

Матвей дёрнулся, но отец уже выставил руку перед ним.

– Хватит, – отрезал папа.

И впервые за всё это время он посмотрел прямо на Артемия.

Не мягко.

Не дружелюбно.

По-взрослому.

Жёстко.

– Я не знаю, что между вами произошло, – сказал он ровно. – Но я точно знаю одно.

Пауза.

Тяжёлая.

– Ты больше не повышаешь голос на мою дочь. И не подходишь к ней в таком состоянии. Мы друг друга поняли?

Воздух между ними натянулся.

На секунду мне показалось, что Артемий сейчас взорвётся.

Но…

Он только медленно выдохнул через нос.

– Я. Её. Не трогал, – раздельно произнёс он.

– Но напугал, – спокойно, но жёстко парировал отец.

И положил руку мне на плечо.

Тёплую.

Надёжную.

Родную.

Этот жест…

Он был как щит.

И Артемий это увидел.

Я заметила, как у него на долю секунды дёрнулась челюсть.

Снежана осторожно шагнула вперёд:

– Может, не стоит так давить на мальчика, он просто…

– Не лезь, – резко бросил Артемий.

Она замерла.

– Артемий… – тихо начала она.

И вот тут его сорвало.

По-настоящему.

Он резко повернулся к ней – глаза полыхнули такой яростью, что у меня внутри всё сжалось.

– Я сказал. Не лезь, – голос низкий, опасный. – Не строй из себя заботливую. Тебе самой не противно?

– Я пытаюсь помочь…

– Ты? Помочь? – он коротко, зло усмехнулся. – Серьёзно?

Шаг к ней.

Снежана побледнела.

– Я прекрасно слышал, как ты называешь меня проблемой, – каждое слово – как удар. – Так что давай без этого дешёвого спектакля. Не моя ты мать. И никогда ею не будешь.

Тишина рухнула тяжёлой плитой.

Снежана отшатнулась, будто её ударили.

Коршунов-старший даже не попытался её поддержать.

Наоборот.

Он смотрел на сына с холодным раздражением.

– Неблагодарный щенок, – процедил он. – Всё тебе не так.

И вот теперь…

Артемий повернулся к нему медленно.

Очень медленно.

– А ты когда-нибудь пробовал быть нормальным отцом? – тихо спросил он.

У меня по спине прошёл холод.

Опасно.

Очень опасно.

Глаза Коршунова потемнели.

– Следи за языком.

– А то что? – усмешка у Артемия вышла злая, кривая. – Ударишь? Попробуй. Не впервой.

Воздух между ними вспыхнул.

Папа рядом со мной напрягся. Мама крепче сжала мою руку.

– Поедешь со мной. Сейчас же, – ледяным тоном приказал Коршунов.

– Как скажешь, – лениво бросил Артемий, но в голосе кипела злость. – Ты же у нас любишь командовать. Особенно когда поздно.

Это был удар.

Прямой.

Больной.

Лицо Коршунова на секунду перекосило.

– В машину, – процедил он.

Артемий перед тем как уйти…

Посмотрел на меня.

Долго.

Тяжело.

Так, что у меня внутри всё сжалось в тугой узел.

Потом развернулся и пошёл к машине.

Не оглядываясь.

Отец мягко, но уверенно притянул меня к себе.

– Всё, – тихо сказал он мне в волосы. – Я рядом. Пойдём домой.

И в этот момент…

На фоне всей этой ярости…

Я вдруг особенно остро поняла разницу.

Кто за кого готов рвать.

А кто – нет.

И почему взгляд Артемия до сих пор жжёт кожу.

Даже когда его уже нет рядом.

Когда мы с Матвеем и родителями вошли в дом, напряжение, которое царило в воздухе, стало почти осязаемым – густым, тяжёлым, будто пропитанным невысказанными словами и страхом. Отец стоял в центре гостиной, широкоплечий, сильный, и его взгляд был напряжённым. Но в глубине его глаз я заметила не столько злость, сколько беспокойство – такое знакомое с детства, когда он находил меня заплаканной после ссоры с подружками или испугавшейся грозы.

Мама, как всегда, была рядом с ним – чуть в стороне, но так, чтобы в любой момент оказаться рядом со мной. На её лице читалось лёгкое выражение тревоги, которое она не пыталась скрыть. В этом было что‑то родное, почти целебное: она никогда не притворялась, что всё хорошо, если видела – мне плохо.

– Лика, что происходит? – спросил отец, и в его голосе не было упрёка. Только волнение. Настоящее, живое. Такое, от которого внутри что‑то дрогнуло.

Я почувствовала, как напряжение в комнате растёт, и внутри меня что‑то сжалось – будто пружина, которую слишком долго держали в напряжении. Я не знала, с чего начать, как объяснить всё то, что произошло, но понимала: уже не могу скрывать правду. Больше не могу.

Матвей положил руку мне на плечо – осторожно, поддерживающе. Я положила свою руку поверх его и посмотрела ему в глаза. Он кивнул и шепнул:

– Начни с самого начала.

– Я… – голос дрожал. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в губах. – Я случайно налетела на Артемия в кафе. Не заметила его – он стоял рядом с моим столом. Кофе пролился на мою блузку. И он… он был груб со мной. Резко заговорил, будто я нарочно это сделала. Я не понимала, почему так.

Отец прищурился, явно не понимая, о чём я говорю. Я продолжала, пытаясь собраться с мыслями, чувствуя, как слова рвутся наружу – наконец‑то, после всех этих дней молчания.

– И потом, на банкете, он был резок. Я пыталась поговорить с ним, пыталась наладить какой‑то контакт, но он… не давал мне шанса. Будто я – пустое место. Будто меня нет.

Я почувствовала, как голос начинает срываться. Мама подошла ближе и села рядом со мной на диван, слегка коснувшись моего плеча. Это прикосновение дало мне ощущение безопасности. Она не осуждала. Она просто была рядом. И это дало мне силы продолжить.

– Я не могла понять, почему он так со мной, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. – Это было страшно. Я чувствовала себя… беспомощной. И тогда я пригласила Матвея. Мне нужна была поддержка. Я не хотела оставаться одна с этим чувством. Я думала, что если мой парень будет рядом, мне будет легче. Что я смогу… защититься.

Отец внимательно выслушал меня. Его лицо, ещё недавно строгое и напряжённое, смягчилось. Он присел напротив меня на низкий пуфик, так, чтобы наши глаза были на одном уровне. В его взгляде больше не было той настороженности, которая была раньше. Он понял – всё было не так однозначно, как ему показалось.

– Лика, – сказал он мягко, и в его голосе звучало такое искреннее беспокойство, что у меня защипало в глазах. – Ты могла бы нам всё это рассказать. Сразу. В любой момент. Мы всегда готовы тебя поддержать. Мы – твоя семья.

Мать положила руку на мою ладонь. Её пальцы были тёплыми, нежными. Я почувствовала, как она ободряет меня своим прикосновением – без слов, просто здесь, рядом.

– Ты не должна была чувствовать себя так, – сказала она тихо, и её голос был полон нежности и заботы. – Совсем одна. Ты не одна, Лика. Мы с отцом всегда рядом. Ты нам важна. Больше всего на свете.

Я не смогла удержать слёзы – они наворачивались на глаза, горячие, тяжёлые. Закрыла их на мгновение, чтобы скрыть свою слабость, но в тот момент я почувствовала, как мне становится легче. Злость, страх, тревога, которые так долго сидели во мне, начали отступать – будто кто‑то наконец снял с моих плеч огромный груз.

– Спасибо, – тихо произнесла я, сдерживая эмоции. – Я не знала, как вам всё это объяснить. Просто мне было страшно. Я не могла справиться с тем, что происходит. Я боялась, что вы подумаете, будто я сама виновата…

Отец вздохнул, встал и подошёл ко мне. Он обнял меня – так, как когда‑то в детстве, когда я прибегала к нему с разбитыми коленками или из‑за обидных слов одноклассниц. Его руки были крепкими, надёжными, а голос – тихим и твёрдым:

– Лика, – сказал он. – Мы всегда будем рядом. Всегда. Ты можешь рассчитывать на нас. Но тебе нужно понимать: мы сможем помочь только тогда, когда ты будешь открыта с нами. Когда доверишься. Ты не должна всё держать в себе. Никогда.

Я почувствовала его тепло, его силу, его любовь – и в этот момент весь страх, вся боль, всё напряжение, которое я носила в себе, стали немного меньше. Будто кто‑то выключил внутренний шторм.

– Мы тебя любим, – сказала мама, и её взгляд был полон такой заботы, такой нежности, что я наконец позволила себе расплакаться. – И всегда будем рядом. Не забывай об этом. Никогда.

Я кивнула, шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы. В груди стало легче – впервые за долгое время.

– Я поняла, – прошептала я. – Спасибо.

Отец слегка отстранился, вытер слезу с моей щеки большим пальцем и улыбнулся – тепло, по‑отцовски.

– А теперь, дети, – он посмотрел на нас с Матвеем, – можете подняться наверх и немного отдохнуть от всего этого. Мы с мамой тоже пойдём к себе. Доброй ночи.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб – так, как делал, когда я была маленькой и боялась темноты. Мама обняла меня ещё раз, шепнула на ухо: «Всё будет хорошо», – и я поверила.

Матвей взял меня за руку и повёл наверх. Я даже не сопротивлялась. В первый раз за долгое время я чувствовала себя в безопасности.

Дверь в комнату закрылась, и Матвей остался стоять рядом, внимательно наблюдая за мной. В его глазах читался вопрос, который он пока не озвучивал, – но в этом молчании чувствовалась искренняя забота, а не любопытство.

– Лика, – наконец произнёс он, чуть склонив голову и опустив скрещённые руки, – я хочу услышать всю правду. Без недомолвок. Что на самом деле произошло между тобой и Артемием?

Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. Но после всего, что произошло сегодня, скрывать правду больше не имело смысла. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе.

– Всё началось случайно, – начала я, подбирая слова. – Я столкнулась с ним в кафе, не заметила его – и весь мой кофе пролился на его рубашку. Он сразу начал грубить, будто я сделала это нарочно. Тогда я не придала этому большого значения, но потом… Потом была та ночь на банкете.

Я опустила взгляд, не в силах выдержать напряжённый, но полный участия взгляд Матвея.

– Он снова был груб? – тихо спросил он. Голос звучал ровно, но я чувствовала, как под этим ровным тоном закипает не ярость, а боль за меня.

– Да, – кивнула я. – Только хуже. Он… он унизил меня, назвал меня… – я запнулась, горло сжалось, – назвал меня шлюхой. Я не понимаю, за что он так, но мне было ужасно больно. Поэтому я попросила тебя прийти сегодня. Мне нужна была поддержка, мне было страшно оставаться с этим один на один.

В комнате повисла напряжённая тишина. Матвей сделал шаг ко мне, его лицо стало мягче, но в глазах читалась решимость. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, явно стараясь держать себя в руках – не ради угрозы, а чтобы не дать эмоциям захлестнуть себя и напугать меня ещё сильнее.

– Значит, он не просто грубил, он издевался над тобой? – его голос стал тише, но не жёстче – в нём появилась какая‑то глубокая, почти отцовская твёрдость.

Я молча кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

– Чёрт, Лика, – Матвей провёл рукой по волосам, затем мягко выдохнул и сделал ещё шаг ко мне. – Думаешь, я теперь просто буду стоять в стороне? После всего этого?

Я подняла на него глаза, не понимая, о чём он говорит.

– Что ты хочешь сказать?

Он приблизился ко мне, но не резко – осторожно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Его взгляд стал твёрдым, но не угрожающим, а защищающим.

– Я хочу сказать, что теперь наша игра выходит на новый уровень, – произнёс он, и в его голосе звучала не агрессия, а твёрдая уверенность. – Раз он думает, что может обращаться с тобой так, то пора показать ему, что у тебя есть защита. Слух о том, что мы пара, станет реальностью. И я не для показухи это сделаю. Я буду рядом – по‑настоящему. Не позволю ему снова делать тебе больно.

Я ошарашенно смотрела на него, не зная, что сказать. В его словах не было вызова или желания отомстить – только искреннее желание оградить меня от боли.

– Матвей… – начала я.

– Я не спрашиваю, Лика, – мягко перебил он, приблизившись ещё ближе, но не нарушая личного пространства. – Я говорю тебе, как будет. Ты не должна проходить через это одна. Я здесь. Я с тобой.

Хотела возразить, но в этот момент он осторожно, без напора, положил ладони мне на плечи. Тепло его рук передалось мне, успокаивая. Затем, всё так же медленно и бережно, он притянул меня к себе – не резко, а мягко, давая понять, что я могу отстраниться в любой момент.

Его губы коснулись моих – не жадно и не требовательно, а тепло, бережно, почти невесомо. В этом поцелуе не было страсти – только поддержка, обещание защиты и тихое «я рядом». Он словно говорил без слов: «Ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду».

Я замерла, сердце бешено забилось, но не от страха – от неожиданного ощущения защищённости. В голове царил хаос, но я не отстранилась. Внутри меня что‑то взорвалось – не буря, а волна облегчения, тепла и благодарности. Впервые за долгое время мне не было страшно. Потому что его поцелуй был слишком настоящим. Слишком добрым. Слишком защищающим.

Матвей слегка отстранился, заглянул мне в глаза и улыбнулся – мягко, ободряюще.

– Всё будет хорошо, – прошептал он. – Я рядом.

И в этот момент я ему поверила.