Одержимый. Игра без правил

Матвей резко дёрнулся, вырываясь из захвата.

— А на кого она должна смотреть? На тебя? — он сделал шаг вперёд, почти вплотную к Артемию. — На того, кто играет с ней, как с игрушкой? Кто заставляет её чувствовать себя никем?

Артемий ударил.

Резко, без предупреждения. Кулак врезался в скулу Матвея с глухим звуком. Тот отшатнулся, но устоял.

— Вот теперь интереснее, — выдохнул он, вытирая кровь с губы. — А то всё разговоры да разговоры.

И бросился вперёд.

Они сцепились — два разъярённых зверя, потерявших контроль. Удары сыпались один за другим: глухие, тяжёлые, полные ярости.

Я застыла на месте.

Это не игра.

Матвей бил жёстко, расчётливо — он не просто дрался, он доказывал что‑то. Артемий же…

В нём не было стратегии. Не было просчёта.Только гнев. Чистый, необузданный, всепоглощающий.

Он отшвырнул Матвея в сторону, тот врезался в куст, но тут же вскочил на ноги.

— Слабовато, — хрипло бросил он. — Или это всё, на что ты способен?

Артемий зарычал — буквально зарычал, как зверь — и снова бросился вперёд.

На этот раз они упали на землю, сцепившись, катаясь по гравию. Удары, хрипы, рычание — всё смешалось в один дикий звук.

— Хватит! — я бросилась к ним, пытаясь оттащить Артемия. — Остановитесь! Вы убьёте друг друга!

Но они не слышали.

Артемий схватил Матвея за горло, прижал к земле.

— Последний шанс, — выдохнул он. — Убирайся. И больше не смей к ней приближаться.

Матвей усмехнулся — даже в таком положении он улыбался.

— Или что? — прохрипел он. — Убьёшь меня? Так давай. Убей. Потому что иначе она всё равно будет моей.

Что‑то во мне оборвалось.

Хватит.

Я схватила Артемия за плечо и с силой дёрнула назад.

— Отпусти его! — закричала я. — Сейчас же!

Он обернулся.

В его глазах — пустота.

Нет больше человека.Только ярость.

Но когда он увидел моё лицо — что‑то изменилось.

Дыхание сбилось. Пальцы разжались.

Матвей, хрипло дыша, поднялся на ноги.

— Видишь, — прошептал он, глядя на меня. — Он не может без тебя. И никогда не мог.

Артемий резко поднялся.

— Заткнись, нахуй. — тихо, почти беззвучно.

Но Матвей не остановился.

— Она нужна тебе так сильно, что ты готов убить за неё. Но при этом ты никогда не скажешь ей этого. Потому что ты боишься?

Артемий замахнулся.

Я бросилась вперёд и встала между ними.

— Достаточно! — голос дрожал, но звучал твёрдо. — Вы оба — остановитесь.

Они замерли.

Оба тяжело дышали. Оба были в ссадинах, с разбитыми губами, с глазами, полными ярости.

Но теперь они смотрели не друг на друга.

А на меня.

— Вы думаете, это обо мне? — я говорила тихо, но каждое слово отдавалось в тишине сада, как удар. — Но это не так. Вы сражаетесь не за меня. Вы сражаетесь за своё эго. За гордость. За то, кто из вас сильнее.

Матвей открыл рот, но я оборвала его:

— Молчи.

Повернулась к Артемию:

— И ты.

Сделала шаг назад.

— Что тут, чёрт возьми, происходит?! — голос отца резанул воздух, как выстрел.

Я вздрогнула и резко обернулась.

Отец стоял в нескольких шагах — высокий, напряжённый до предела. Челюсть сжата так, что на скулах заходили желваки. Рядом — мама, побледневшая, с глазами, полными настоящего страха. Снежана застыла чуть поодаль. Коршунов-старший — холодный, как мраморная плита.

Мы. Привлекли. Всех.

Чёрт.

Артемий медленно выпрямился. Грудь тяжело вздымалась, кулаки всё ещё были сжаты так, что побелели костяшки. Его взгляд — тёмный, бешеный — по-прежнему был прикован ко мне.

Он ещё не остыл.

Ни на грамм.

Отец быстро оглядел картину: Матвей с разбитой губой, Артемий — взъерошенный, с горящими глазами, и я — между ними, с дрожащими руками.

Лицо отца потемнело.

— Матвей. Лика. В дом. Сейчас же.

Это был не просто приказ. Это была сталь.

Матвей фыркнул, утирая кровь тыльной стороной ладони.

— Да он сам на меня кинулся, — бросил он зло, даже не думав снижать голос.

— Закрой рот, — тихо, но так, что по коже пошёл холод, сказал Артемий.

Матвей резко повернулся к нему:

— А то что? Снова полезешь?

И вот тут…

Я увидела.

Как у Артемия щёлкнуло.

Он сделал шаг вперёд — резкий, хищный.

— Я тебе сейчас объясню, кто на кого полез, — процедил он сквозь зубы. — Только в этот раз без свидетелей. Понял меня?

— Артемий, — жёстко бросил мой отец.

И это сработало.

Не полностью.

Но достаточно, чтобы он остановился.

Медленно.

Неохотно.

Коршунов-старший шагнул вперёд, его губы искривились в холодной усмешке.

— Ну разумеется, — протянул он ядовито. — Стоило отвернуться на пять минут — и ты уже устроил цирк.

Артемий перевёл на него взгляд.

И в его глазах вспыхнуло такое…

Меня пробрало до костей.

Это была не просто злость.

Это была старая, глухая ненависть.

— Он сам начал, — глухо сказал Артемий.

— Да пошёл ты, — огрызнулся Матвей. — Ты первый…

Он не договорил.

Артемий даже не повысил голос.

— Я сказал. Закрой. Рот.

Тихо.

Страшно.

Матвей дёрнулся, но отец уже выставил руку перед ним.

— Хватит, — отрезал папа.

И впервые за всё это время он посмотрел прямо на Артемия.

Не мягко.

Не дружелюбно.

По-взрослому.

Жёстко.

— Я не знаю, что между вами произошло, — сказал он ровно. — Но я точно знаю одно.

Пауза.

Тяжёлая.

— Ты больше не повышаешь голос на мою дочь. И не подходишь к ней в таком состоянии. Мы друг друга поняли?

Воздух между ними натянулся.

На секунду мне показалось, что Артемий сейчас взорвётся.

Но…

Он только медленно выдохнул через нос.

— Я. Её. Не трогал, — раздельно произнёс он.

— Но напугал, — спокойно, но жёстко парировал отец.

И положил руку мне на плечо.

Тёплую.

Надёжную.

Родную.

Этот жест…

Он был как щит.

И Артемий это увидел.

Я заметила, как у него на долю секунды дёрнулась челюсть.

Снежана осторожно шагнула вперёд:

— Может, не стоит так давить на мальчика, он просто…

— Не лезь, — резко бросил Артемий.

Она замерла.

— Артемий… — тихо начала она.

И вот тут его сорвало.

По-настоящему.

Он резко повернулся к ней — глаза полыхнули такой яростью, что у меня внутри всё сжалось.

— Я сказал. Не лезь, — голос низкий, опасный. — Не строй из себя заботливую. Тебе самой не противно?

— Я пытаюсь помочь…

— Ты? Помочь? — он коротко, зло усмехнулся. — Серьёзно?

Шаг к ней.

Снежана побледнела.

— Я прекрасно слышал, как ты называешь меня проблемой, — каждое слово — как удар. — Так что давай без этого дешёвого спектакля. Не моя ты мать. И никогда ею не будешь.

Тишина рухнула тяжёлой плитой.

Снежана отшатнулась, будто её ударили.

Коршунов-старший даже не попытался её поддержать.

Наоборот.

Он смотрел на сына с холодным раздражением.

— Неблагодарный щенок, — процедил он. — Всё тебе не так.

И вот теперь…

Артемий повернулся к нему медленно.

Очень медленно.

— А ты когда-нибудь пробовал быть нормальным отцом? — тихо спросил он.

У меня по спине прошёл холод.

Опасно.

Очень опасно.

Глаза Коршунова потемнели.

— Следи за языком.

— А то что? — усмешка у Артемия вышла злая, кривая. — Ударишь? Попробуй. Не впервой.

Воздух между ними вспыхнул.

Папа рядом со мной напрягся. Мама крепче сжала мою руку.

— Поедешь со мной. Сейчас же, — ледяным тоном приказал Коршунов.

— Как скажешь, — лениво бросил Артемий, но в голосе кипела злость. — Ты же у нас любишь командовать. Особенно когда поздно.

Это был удар.

Прямой.

Больной.

Лицо Коршунова на секунду перекосило.

— В машину, — процедил он.

Артемий перед тем как уйти…

Посмотрел на меня.

Долго.

Тяжело.

Так, что у меня внутри всё сжалось в тугой узел.

Потом развернулся и пошёл к машине.

Не оглядываясь.

Отец мягко, но уверенно притянул меня к себе.

— Всё, — тихо сказал он мне в волосы. — Я рядом. Пойдём домой.

И в этот момент…

На фоне всей этой ярости…

Я вдруг особенно остро поняла разницу.

Кто за кого готов рвать.

А кто — нет.

И почему взгляд Артемия до сих пор жжёт кожу.

Даже когда его уже нет рядом.

Когда мы с Матвеем и родителями вошли в дом, напряжение, которое царило в воздухе, стало почти осязаемым — густым, тяжёлым, будто пропитанным невысказанными словами и страхом. Отец стоял в центре гостиной, широкоплечий, сильный, и его взгляд был напряжённым. Но в глубине его глаз я заметила не столько злость, сколько беспокойство — такое знакомое с детства, когда он находил меня заплаканной после ссоры с подружками или испугавшейся грозы.

Мама, как всегда, была рядом с ним — чуть в стороне, но так, чтобы в любой момент оказаться рядом со мной. На её лице читалось лёгкое выражение тревоги, которое она не пыталась скрыть. В этом было что‑то родное, почти целебное: она никогда не притворялась, что всё хорошо, если видела — мне плохо.

— Лика, что происходит? — спросил отец, и в его голосе не было упрёка. Только волнение. Настоящее, живое. Такое, от которого внутри что‑то дрогнуло.

Я почувствовала, как напряжение в комнате растёт, и внутри меня что‑то сжалось — будто пружина, которую слишком долго держали в напряжении. Я не знала, с чего начать, как объяснить всё то, что произошло, но понимала: уже не могу скрывать правду. Больше не могу.

Матвей положил руку мне на плечо — осторожно, поддерживающе. Я положила свою руку поверх его и посмотрела ему в глаза. Он кивнул и шепнул:

— Начни с самого начала.

— Я… — голос дрожал. Я сглотнула, пытаясь унять дрожь в губах. — Я случайно налетела на Артемия в кафе. Не заметила его — он стоял рядом с моим столом. Кофе пролился на мою блузку. И он… он был груб со мной. Резко заговорил, будто я нарочно это сделала. Я не понимала, почему так.

Отец прищурился, явно не понимая, о чём я говорю. Я продолжала, пытаясь собраться с мыслями, чувствуя, как слова рвутся наружу — наконец‑то, после всех этих дней молчания.

— И потом, на банкете, он был резок. Я пыталась поговорить с ним, пыталась наладить какой‑то контакт, но он… не давал мне шанса. Будто я — пустое место. Будто меня нет.

Я почувствовала, как голос начинает срываться. Мама подошла ближе и села рядом со мной на диван, слегка коснувшись моего плеча. Это прикосновение дало мне ощущение безопасности. Она не осуждала. Она просто была рядом. И это дало мне силы продолжить.

— Я не могла понять, почему он так со мной, — прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Это было страшно. Я чувствовала себя… беспомощной. И тогда я пригласила Матвея. Мне нужна была поддержка. Я не хотела оставаться одна с этим чувством. Я думала, что если мой парень будет рядом, мне будет легче. Что я смогу… защититься.

Отец внимательно выслушал меня. Его лицо, ещё недавно строгое и напряжённое, смягчилось. Он присел напротив меня на низкий пуфик, так, чтобы наши глаза были на одном уровне. В его взгляде больше не было той настороженности, которая была раньше. Он понял — всё было не так однозначно, как ему показалось.

— Лика, — сказал он мягко, и в его голосе звучало такое искреннее беспокойство, что у меня защипало в глазах. — Ты могла бы нам всё это рассказать. Сразу. В любой момент. Мы всегда готовы тебя поддержать. Мы — твоя семья.

Мать положила руку на мою ладонь. Её пальцы были тёплыми, нежными. Я почувствовала, как она ободряет меня своим прикосновением — без слов, просто здесь, рядом.

— Ты не должна была чувствовать себя так, — сказала она тихо, и её голос был полон нежности и заботы. — Совсем одна. Ты не одна, Лика. Мы с отцом всегда рядом. Ты нам важна. Больше всего на свете.

Я не смогла удержать слёзы — они наворачивались на глаза, горячие, тяжёлые. Закрыла их на мгновение, чтобы скрыть свою слабость, но в тот момент я почувствовала, как мне становится легче. Злость, страх, тревога, которые так долго сидели во мне, начали отступать — будто кто‑то наконец снял с моих плеч огромный груз.

— Спасибо, — тихо произнесла я, сдерживая эмоции. — Я не знала, как вам всё это объяснить. Просто мне было страшно. Я не могла справиться с тем, что происходит. Я боялась, что вы подумаете, будто я сама виновата…

Отец вздохнул, встал и подошёл ко мне. Он обнял меня — так, как когда‑то в детстве, когда я прибегала к нему с разбитыми коленками или из‑за обидных слов одноклассниц. Его руки были крепкими, надёжными, а голос — тихим и твёрдым:

— Лика, — сказал он. — Мы всегда будем рядом. Всегда. Ты можешь рассчитывать на нас. Но тебе нужно понимать: мы сможем помочь только тогда, когда ты будешь открыта с нами. Когда доверишься. Ты не должна всё держать в себе. Никогда.

Я почувствовала его тепло, его силу, его любовь — и в этот момент весь страх, вся боль, всё напряжение, которое я носила в себе, стали немного меньше. Будто кто‑то выключил внутренний шторм.

— Мы тебя любим, — сказала мама, и её взгляд был полон такой заботы, такой нежности, что я наконец позволила себе расплакаться. — И всегда будем рядом. Не забывай об этом. Никогда.

Я кивнула, шмыгнула носом и улыбнулась сквозь слёзы. В груди стало легче — впервые за долгое время.

— Я поняла, — прошептала я. — Спасибо.

Отец слегка отстранился, вытер слезу с моей щеки большим пальцем и улыбнулся — тепло, по‑отцовски.

— А теперь, дети, — он посмотрел на нас с Матвеем, — можете подняться наверх и немного отдохнуть от всего этого. Мы с мамой тоже пойдём к себе. Доброй ночи.

Он наклонился и поцеловал меня в лоб — так, как делал, когда я была маленькой и боялась темноты. Мама обняла меня ещё раз, шепнула на ухо: «Всё будет хорошо», — и я поверила.

Матвей взял меня за руку и повёл наверх. Я даже не сопротивлялась. В первый раз за долгое время я чувствовала себя в безопасности.

Дверь в комнату закрылась, и Матвей остался стоять рядом, внимательно наблюдая за мной. В его глазах читался вопрос, который он пока не озвучивал, — но в этом молчании чувствовалась искренняя забота, а не любопытство.

— Лика, — наконец произнёс он, чуть склонив голову и опустив скрещённые руки, — я хочу услышать всю правду. Без недомолвок. Что на самом деле произошло между тобой и Артемием?

Я сжала пальцы в кулак, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога. Но после всего, что произошло сегодня, скрывать правду больше не имело смысла. Я глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в голосе.

— Всё началось случайно, — начала я, подбирая слова. — Я столкнулась с ним в кафе, не заметила его — и весь мой кофе пролился на его рубашку. Он сразу начал грубить, будто я сделала это нарочно. Тогда я не придала этому большого значения, но потом… Потом была та ночь на банкете.

Я опустила взгляд, не в силах выдержать напряжённый, но полный участия взгляд Матвея.

— Он снова был груб? — тихо спросил он. Голос звучал ровно, но я чувствовала, как под этим ровным тоном закипает не ярость, а боль за меня.

— Да, — кивнула я. — Только хуже. Он… он унизил меня, назвал меня… — я запнулась, горло сжалось, — назвал меня шлюхой. Я не понимаю, за что он так, но мне было ужасно больно. Поэтому я попросила тебя прийти сегодня. Мне нужна была поддержка, мне было страшно оставаться с этим один на один.

В комнате повисла напряжённая тишина. Матвей сделал шаг ко мне, его лицо стало мягче, но в глазах читалась решимость. Он несколько раз сжал и разжал кулаки, явно стараясь держать себя в руках — не ради угрозы, а чтобы не дать эмоциям захлестнуть себя и напугать меня ещё сильнее.

— Значит, он не просто грубил, он издевался над тобой? — его голос стал тише, но не жёстче — в нём появилась какая‑то глубокая, почти отцовская твёрдость.

Я молча кивнула, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Чёрт, Лика, — Матвей провёл рукой по волосам, затем мягко выдохнул и сделал ещё шаг ко мне. — Думаешь, я теперь просто буду стоять в стороне? После всего этого?

Я подняла на него глаза, не понимая, о чём он говорит.

— Что ты хочешь сказать?

Он приблизился ко мне, но не резко — осторожно, давая мне время отстраниться, если я захочу. Его взгляд стал твёрдым, но не угрожающим, а защищающим.

— Я хочу сказать, что теперь наша игра выходит на новый уровень, — произнёс он, и в его голосе звучала не агрессия, а твёрдая уверенность. — Раз он думает, что может обращаться с тобой так, то пора показать ему, что у тебя есть защита. Слух о том, что мы пара, станет реальностью. И я не для показухи это сделаю. Я буду рядом — по‑настоящему. Не позволю ему снова делать тебе больно.

Я ошарашенно смотрела на него, не зная, что сказать. В его словах не было вызова или желания отомстить — только искреннее желание оградить меня от боли.

— Матвей… — начала я.

— Я не спрашиваю, Лика, — мягко перебил он, приблизившись ещё ближе, но не нарушая личного пространства. — Я говорю тебе, как будет. Ты не должна проходить через это одна. Я здесь. Я с тобой.

Хотела возразить, но в этот момент он осторожно, без напора, положил ладони мне на плечи. Тепло его рук передалось мне, успокаивая. Затем, всё так же медленно и бережно, он притянул меня к себе — не резко, а мягко, давая понять, что я могу отстраниться в любой момент.

Его губы коснулись моих — не жадно и не требовательно, а тепло, бережно, почти невесомо. В этом поцелуе не было страсти — только поддержка, обещание защиты и тихое «я рядом». Он словно говорил без слов: «Ты в безопасности. Я не дам тебя в обиду».

Я замерла, сердце бешено забилось, но не от страха — от неожиданного ощущения защищённости. В голове царил хаос, но я не отстранилась. Внутри меня что‑то взорвалось — не буря, а волна облегчения, тепла и благодарности. Впервые за долгое время мне не было страшно. Потому что его поцелуй был слишком настоящим. Слишком добрым. Слишком защищающим.

Матвей слегка отстранился, заглянул мне в глаза и улыбнулся — мягко, ободряюще.

— Всё будет хорошо, — прошептал он. — Я рядом.

И в этот момент я ему поверила.