Дуэт для скрипки и альта

Дуэт для скрипки и альта

Полонез Огинского

Старенькое пианино в кабинете, заставленном книгами. Высокий круглый стул-вертушка. Когда папы днём нет дома, я тихонько пробираюсь к стулу, сажусь на него и кручусь, кручусь – вверх-вниз, вверх-вниз. Вечером папа приходит, садится в большое кожаное кресло и что-то пишет перьевой ручкой в толстой тетради. «Папа работает», – говорит мама. – «К нему нельзя». Я подхожу к двери и поворачиваю ручку, она скрипит. Папа кричит:

– Кто это?

Я молчу, но дверь открываю. Папа встаёт из-за стола, подходит ко мне, берёт на руки, потом сажает в своё кресло, открывает крышку пианино и наигрывает мелодию одной рукой. «Полонез Огинского», – поясняет он. Я думаю, кто такой Огинский, зачем ему полонез и почему музыка всегда грустная. Папа придвигает стул-вертушку, подкручивает под себя, садится, играет двумя руками. Музыка не становится веселее, она похожа на шум осеннего дождя, когда я стою у окна в детском садике и жду маму.

– Там-та-ра-ра-ра-рам-та-ра-рам… – Играй, папа, я прощаюсь с тонюсенькими косичками и неестественно большими синими бантами, завтра мы идём в парикмахерскую. Играй, папа, мы собираем вещи и уезжаем из старой квартиры, где в моей комнате за кроватью осталось нарисованное краской на обоях сердечко, а во дворе в лопухах зарыт секретик с цветными стёклышками. Играй, папа.

Мне двадцать два года и я выхожу замуж. Весёлая студенческая свадьба! Ленточки на стареньких «Жигулях», Грибоедовский ЗАГС, очередь из невест в платьях-близняшках, похожие на костюмы снежинок, серьёзные женихи в строгом тёмном курят на лестнице перед входом. Я в белом фраке, купленном у спекулянта за бешеные деньги и никакой фаты! Нам очень смешно – входим в зал, расписываемся в огромной книге, кольца, «вы можете поцеловать» и «объявляю Вас». Потом фотографироваться в Сокольниках, заехать в общагу Гнесинки, там ждут друзья! Мы входим в комнату, шампанское, конфеты, кто-то включает магнитофон.

– Там-та-ра-ра-ра-рам-та-ра-рам…

– Полонез Огинского, – бледнеет муж. – «прощание с Родиной». Муж – музыкант, он знает всё про Огинского.

– Да ладно тебе, – пытаюсь шутить. – С Родиной же, не с женой.

– Там-та-ра-ра-ра-рам-та-ра-рам… – Не выключайте магнитофон! Я успею подумать о стареньком расстроенном пианино, клавиши – натруженные пальцы, потрескавшийся лак на коричневой крышке. Его оставили в квартире, когда переезжали, полуразвалившийся хлам. Я вспомню любимый стул-вертушку в кабинете, заставленном книгами и папу, он наигрывает мелодию одной рукой.

Через десять лет в душном районном ЗАГСе мы подаём заявление на развод.

– Вы хорошо подумали?

Лето, жара, я остаюсь в пыльной Москве, он уезжает на гастроли. У нас нет детей, обязательств. Квартира благородно подарена, теперь друзья. У меня остался огромный мешок с фотографиями, старыми, плёночными. Он не захотел их брать, я понимаю, в новой жизни никому не нужно чужое бывшее счастье. Я сажусь в машину и включаю радио.

– Там-та-ра-ра-ра-рам-та-ра-рам… – Свадебное путешествие в Прибалтику, плотные волны белого песка, прибрежное кафе, крепкий коньяк и мороженое с тёртым шоколадом. – Пойдём купаться? – Смеёшься, там градусов пятнадцать!

Я открываю окно и закуриваю. Начинается дождь. Вспоминаю себя маленькую в детском садике. Я жду и жду маму. Она опаздывает.

Звучит Полонез Огинского. Только на этот раз я точно знаю, что за мной никто не придёт.

Держать ритм

Осенний Псков. Рядом с Великой, на набережной, мама учит сестру ходить. Получается не очень. Гипс мешает. Когда Машке исполнилось полгода, и врачи наконец-то поняли, что что-то не так, её положили в больницу, а оттуда привезли в гипсе, обе ножки, закованные в каменные белые сапоги, а ещё распорка, её снимали несколько раз в день, врождённый вывих бедра.

Сестра всегда была упрямой, поэтому ходить научилась. Врач сказал: «Необходимо держать ритм и тренироваться, каждый день утром и вечером по часу, будет больно».

Сентябрь, тепло, гуляют дети, играют в мяч. «Раз, два, раз, два», – повторяет мама. – Машенька, держи ритм, потихоньку, раз, два, раз, два, вот умница моя, вот молодец, ну потерпи ещё немножко, раз, два.»

Через два года Машка уже бегала, а когда я закончила началку, мама купила нам велосипеды – яркие, блестящие «Камы». Мне – зелёный, сестре – красный.

– Держи ритм! Раз, два, раз два! – кричу я. – Крути педали!

До одури наплескались в Пскове и поехали кататься. Дорога широкая, асфальт положили недавно, ветер в лицо, лето, пахнет полынью, скорость, лопухи на обочине, подорожники. Резкий поворот – и я лечу вниз. Велосипед сверху, коленка вдребезги!

– Хорошо, что не ты, Машка, хорошо, что не ты!

Плачу и размазываю кровь по ноге.

– Я повезу твой велик! Ты осторожно, Кать, медленно, раз, два, – говорит сестра.

Машка никому не рассказывала о своём диагнозе, не жаловалась, когда нога начинала ныть в дождь, и едва заметно прихрамывала после тяжёлого волейбольного матча в школе. А потом сестра сама себя записала в музыкалку, пришла, спела «Пусть бегут неуклюже», простучала ладонями замысловатую мелодию. Её записали на скрипку, в группе были свободные места. Учитель Юлиан Юрьевич предупредил сразу: «Заниматься много, каждый день по два часа и всегда стараться держать ритм. Понимаешь, Маша? Ты должна слышать внутри».

Сестра очень старалась, пилила и держала ритм: утро, подъём, школа, музыкалка, уроки, заниматься. Когда ей исполнилось шестнадцать, Машка уехала в Москву поступать в Гнесинку. Наверное, на экзамене она хорошо держала ритм, потому что прошла и даже получила место в общаге. Я приезжала к ней на весенние каникулы, мы устраивали экскурсию по метро: меняли кучу пятачков, выбирали линию и исследовали каждую станцию, смотрели «Четыре ноль в пользу Танечки» в кино и ели мороженое в цирке на Вернадского. А на Новый год сестра возвращалась домой, в Псков, втроём с мамой мы катались на лыжах, наряжали ёлку, пили шампанское.

Когда я выходила замуж, Машка позвала в ресторан свой ансамбль: «Катюха любит живую музыку», и весь вечер они играли, играли, играли.

Букет в воздух! Раз, два!

– Лови, сестра!

Смеётся: «Не сейчас!»

После свадьбы я перебралась в Москву, маму забрала к нам, сестра часто ездила на гастроли. На день рождения племянницы новоиспечённая тётя подарила ей маленький золотой кулончик-скрипку.

– На счастье! – сказала она.

Через три года мы с мамой провожали Машку в Израиль на ПМЖ. 1988 год. Мы прощаемся. В Шереметьево полно народу, объявляют посадку. Мама всё поправляет и поправляет воротничок своей безупречно отглаженной блузки, как будто он её душит. Сестра подходит ко мне: «Ты давай здесь, Катюха, держи ритм. Навсегда? Ты что? Увидимся, я верю».

Мы обнимаемся. Машка уходит. Я говорю маме: «Давай, мамулечка, потихоньку, пойдём, раз, два. раз, два, вот умница моя, вот молодец, ну потерпи, пожалуйста. Нам главное, что сейчас? Правильно, держать ритм.

Дуэт для скрипки и альта

Репетиция закончилась. Вера аккуратно положила альт в футляр и потёрла запястье левой руки. «Чёрт, кажется, всё-таки переиграла», – подумала она, поморщившись от тупой боли, такой знакомой и привычной после многочасового занятия. «Нет, только не сейчас, завтра концерт и вообще».

– Березина! – услышала Вера голос Вадика Лейгауза. – Ты куда сейчас? Может, в кафешку зайдём посидим?

– Не, Вадь, я домой, – вздохнула девушка. – Прости, я не в форме что-то, пойду, прогуляюсь.

– Ладно, – хмыкнул Лейгауз. – Как хочешь, я тогда Пучкову приглашу.

– Дура ты, Березина, – шепнула скрипачка Пучкова. – Второго шанса не будет.

Вера улыбнулась. Вадик Лейгауз был так же талантлив, как и красив. Про таких парней Верина бабушка говорила «парикмахерская морда». Скрипкой он владел виртуозно, участвовал в конкурсах и часто занимал призовые места, но Вере казалось, что с музыкой у Вадика несерьёзно, впрочем, как и с девушками, которые появлялись у него, а через некоторое время исчезали, всё происходило как-то легко и просто, сыграл на концерте, пригласили на телевидение, взяли интервью на радио, не было мучительных занятий, бессонных ночей в поисках того самого, единственного звучания. «Ты просто завидуешь», – говорили подружки. – «Не всем дано даже приблизиться к Лейгаузу, тем более тебе, Берёза».

Вера закрыла футляр, собрала ноты в папку, надела лёгкую курточку, спортивную кепку и вышла из здания. Она медленно пошла по Поварской, останавливаясь и подставляя лицо солнцу, оно проглядывало из-за облаков и, как ласковый кот, трогало мягкой лапкой Верино лицо, а потом снова пряталось.

«Наконец-то весна», – подумала девушка. – «Скоро каникулы и можно поехать домой после отчётного».

В Москве Березина поселилась в старой девятиэтажке Бибирева. Название района неизменно вызывало смех, а покосившийся облезлый дом был очень похож на тот, в котором Вера провела почти всю свою жизнь в городе С. Двор тоже напоминал, к чему она привыкла с детства: вздыбленный асфальт в трещинах, скамейка с бабушками в платочках и огромные лопухи, растущие на обочине дороги.

В доме, где она жила с родителями, бабушкой и младшим братом, пахло свежепокрашенными в густой бордовый цвет деревянными полами и пирогом с сочным ревенём, его мама покупала на рынке вместе с домашним жирным творогом, который нужно было непременно намазать на тёплый серый хлеб и съесть до того как пирог поспеет в духовке, а потом долго-долго пить чай с чабрецом и мятой в невероятных размеров кружке с отломанной ручкой, обжигая пальцы и рот, смакуя румяное, в меру пропечённое тесто с вытекающей яркой малиновой начинкой из кисленького ревеня.

Мама осталась в С., а в Москву Вера приехала одна и уже три года жила у приютившей племянницу одинокой пожилой тёти. У неё была своя комната с балконом, где можно заниматься строго до девяти вечера. Позже в стенку сразу начинал стучать сосед дядя Коля, слесарь-сантехник, он много работал и очень уставал, поэтому спать ложился рано и звуки «пилы», как он говорил, мешали отдыхать. Вера сначала спорила с сантехником, говорила, что из-за его храпа дрожат стены и невозможно заснуть, но потом привыкла к режиму и «пилила» по расписанию.

Вера была альтисткой. Вернее, она стала альтисткой, когда училась в музыкальной школе. Всегда высокая, крепкая, ширококостная, ловкая, с большими руками, сильными длинными пальцами, Вера просто переросла скрипку, инструмент казался неестественно маленьким, словно игрушечным на её могучем плече. Наблюдая за тем, как девочка, мучаясь, в очередной раз пытается уместить пальцы на грифе, учительница музыки, старенькая сухонькая Ирина Абрамовна, сказала, поправив изящные очки в тонкой золотистой оправе: «Всё, Веронька, с завтрашнего дня пробуем альт».

Так в жизни Веры появились альт и нестерпимое желание доказать всем на свете, в том числе и себе, что она сможет стать настоящим музыкантом. Правда, чтобы осуществить его, пришлось бросить баскетбол. Родители были против, им казалось, что если дочка выберет спорт, перспектив в её жизни будет гораздо больше. «Веруша, ну что тебе далась музыка эта», – говорила мама. – «То скрипка, то теперь альт какой-то».

К окончательному решению подвела Ирина Абрамовна: «В Москву, Веронька, в Гнесинку, я уже и Кириллу Евгеньевичу позвонила, он тебя послушает. А что ты думала, талант просто так даётся? Нет, милая, работать надо, работать».

Солнце, коснувшись ещё раз лица Веры, ушло за большое серое облако, а оно очень быстро, приняв в гости парочку друзей, закружилось в хороводе, превращаясь в тяжёлую графитовую тучу, с резко очерченными краями.

– Так, ну конечно, – подумала девушка, ускоряясь. – До метро не успею.

– Вера! – услышала она сзади. – Подожди, у меня зонт!

Лейгауз бежал, смешно размахивая левой рукой, как будто хотел остановить машину, правда, со стороны кустов сирени, в правой он крепко держал скрипичный футляр. Капюшон модного бежевого худи слетал с головы от резких порывов ветра, но Вадик упрямо нахлобучивал его снова.

– Вадь, ты чего? – спросила Вера запыхавшегося Лейгауза. – А как же Пучкова?

– Вер, вот, зонт есть, я подумал, что…ну, в общем, короче, наверное, сейчас дождь…, – бормотал Вадик. – А ты промокнешь, и альт тоже, а завтра играть. Может, такси вызовем?

– Не успеем, – сказала Вера.

Как бы в подтверждение её слов край тучи пронизал яркий жёлтый свет, сверху что-то заурчало, заворочалось, завозилось и хлопнуло так, как будто разом открыли сто деревянных бочек с огурцами. Вера хорошо помнила этот звук – резкий, громкий, сочный. Бабушка по старинке солила огурцы в таких, пузатых, с плотными крышками. В воздухе разлился упоительный запах смородины, петрушки и вишни.

– Бежим! – крикнула Вера.

Лейгауз успел раскрыть огромный лиловый зонт за секунду до того, как на них обрушился поток воды, мгновенно превратив Поварскую в Амстердамский канал.

Крепко прижав к себе драгоценные инструменты, Вера и Вадик синхронно запрыгали к светофору. Машины стояли, включив аварийки и даже не пытаясь тронуться, дворники не справлялись, хлестало так, словно одну огромную, наполненную водой губку, выжимали сверху натренированной рукой.

В вестибюле метро толпились люди, отряхиваясь и фыркая. Вера посмотрела на Вадика.

– А поедем ко мне, – сказала она смело. – В Бибирево, я там живу у тёти. Я шарлотку вчера испекла.

– Давай, – согласился Лейгауз. – И чай горячий! – мечтательно произнёс он. – Ноги совершенно промокли. Как ты сказала, Бибирево? Смешное название, а я на Соколе с бабушкой, предки в Питере остались.

Вагон был полон людей, пахло сыростью, влажной одеждой. Вера протиснулась в середину, взялась за поручень. Вадик примостился рядом, пытаясь удержать равновесие, зонт и кофр со скрипкой.

– Мы с тобой одного роста, – заметила Вера. – Странно, хотя, нет, я ведь каланча.

– Угу, и рука у тебя, наверное, тяжёлая, – засмеялся Вадик.

– Вадь, а ты оказывается много занимаешься, а я думала, ты… – начала Вера.

– Ты про это? – Лейгауз повернул голову, чтобы Березина лучше увидела плотную мозоль на шее. – Эх, надо, всё-таки, бороду отрастить, чтобы не так заметно было.

– А мне тогда что сделать? С бородой не получится. – Вера приподняла подбородок повыше, на шее, слева, красовалось точно такое же розовое пятнышко.

– Трудовая мозоль, – сказал Лейгауз. – Ничего, я уже и не замечаю. У тебя по жизни вообще какие планы? Замуж?

– Сначала музыку услышать, всё остальное позже, – Вера улыбнулась и подтолкнула Вадика к выходу.

Поезд остановился, двери вагона открылись, выпуская людей на станцию, как курильщик устало выдыхает облако дыма после тяжёлого дня. В Бибирево дождь уже прошёл, оставив после себя огромные лужи, в которых перекатывались водяные волны от проезжающих машин.

В квартире тёти было тихо, хозяйки не было дома.

– На дачу к подруге уехала, – объяснила Вера, сняла куртку и кепку. Длинный хвост густых каштановых волос тяжело плюхнулся на спину.

– У тебя брови красивые, – неожиданно сказал Лейгауз.

– Жаркое будешь? – спросила Вера. – Ещё осталось.

– Буду всё! – ответил Вадик. – Ты поиграешь потом? Знаешь, я давно хочу послушать тебя одну, без всех, мне кажется, ты музыку играешь, у тебя получается.

– Да ладно, Вадь! – Вера поставила на плиту казан внушительных размеров. – Кто бы говорил, ты – виртуоз.

– Я технарь, – поправил Лейгауз. – Музыка у меня не всегда получается, только когда я поле представляю.

– Какое поле? – не поняла Вера.

– Ромашковое, – вздохнул Вадик. – Мне дядя рассказывал, ему лет семнадцать было, гениальный ребёнок, все восхищаются, конкурсы, успех, первый сольный концерт, оркестр, а утром у него отец умер, на кухне, завтракали вместе, инсульт, отменить ничего нельзя. Он играл, понимаешь, в семнадцать лет.

В Вериной комнате стояло старенькое пианино и метроном на нём, пюпитр, письменный стол, пару книжных полок, небольшой диван и шкаф для одежды.

– Аскетичненько, – заметил Лейгауз.

– Нормально, – Вера махнула рукой. – Зато балкон есть. Мне главное, чтобы заниматься было где.

– Давай попробуем что-нибудь вместе? – вдруг предложил Вадик.

– Дуэт для скрипки и альта? – обрадовалась Вера. – Мой любимый! У меня ноты есть! Ты смотрел запись молодых Спивакова и Башмета? Вот только времени уже много, дядя Коля стучать в стену начнёт.

– Дядя Коля? – удивился Лейгауз. – Кто это?

– Сосед, сантехник, он устаёт, работает много, а тут я, пилю каждый день, – пояснила Вера.

– А мы тихонько, – шёпотом сказал Вадик. – Вдруг сантехнику понравится?

Они встали рядом, положили ноты на пюпитр. Вера посмотрела на Лейгауза, он кивнул: «Начали!»

Сначала очень осторожно, посматривая друг на друга. Вадик никогда не играл в дуэте, ему не нравилось присутствие рядом другого человека, мешало, не давало сказать и выразить в музыке то, что он чувствовал сам. Он посмотрел на Веру и вдруг услышал её партию, тихую, но сильную и уверенную. В горле стало очень горячо, он почувствовал, как нежность заполняет его целиком. Последнюю ноту тянули долго, постепенно уходя на диминуэндо. Закончили и ещё несколько секунд стояли, закрыв глаза.

Вера первой опустила альт.

– Вадь, а дядя Коля не постучал, – сказала она. – Приобщим к высокому?

– Может, он сегодня вообще не дома, – засмеялся Вадик, положил скрипку в футляр и взял левую руку Веры.

– Погадаешь?

– Болит, Вер? – Вадик погладил кончики её пальцев, на безымянном прорвалась мозоль. – Есть пластырь?

– Нельзя пластырь, – Вера покачала головой. – Не буду струны чувствовать, у меня мазь хорошая есть. Хочешь, с тобой поделюсь?

– Хочу, – кивнул Лейгауз. – А потом?

– А потом спать, я тебе на кухне постелю.

Днём на репетицию Вера и Вадик пришли вместе с совершенно одинаковыми фиолетовыми кругами под глазами.

– Вадя, – противно протянула Пучкова. – Ну и как Берёза в постели? Соответствует названию?

– Тань, иди партию поучи, – предложил Лейгауз. – А то вдруг на концерте налажаешь.

– А вот это мы ещё посмотрим, кто налажает! – вспыхнула Пучкова.

Вечером большой зал Гнесинки был забит до отказа, мест не хватало, первокурсники уселись прямо на пол между рядами в проходах. Когда до начала отчётного годового концерта оставалось минута, и оркестранты с инструментами толпились перед выходом на сцену, кто-то тихо забрал папку с нотами Березиной, а она отвлеклась на мгновение, чтобы попить воды. Вера даже и не поняла сначала, что папки нет.

«На сцену, на сцену!» – скомандовал дирижёр Кирилл Евгеньевич. – «Выходим!»

Девушка привычно подошла к своему месту, подняла альт и стала настраивать его по первому «ля», данному гобоистом.

Концерт начался. Исполняли фрагмент из балета Адана «Жизель». Вступили скрипки, потом альты. Вера всё прекрасно выучила наизусть, казалось, разбуди её, она вскочит и сыграет, проблемы всегда были в анданте, где у неё соло и обязательно нужно смотреть в ноты.

После окончания первой части и паузы, Кирилл Евгеньевич вновь взмахнул рукой. Оркестр заиграл. И только сейчас Березина осознала, что пюпитр пуст. На мгновение ей показалось, что она теряет сознание: бросило в жар, сердце забилось где-то в районе шеи так, что дышать стало невозможно, а потом словно остановилось, пальцы стали влажными и скользкими, дирижёр превратился в расплывчатое тёмное пятно.

– Ноты есть? – одними губами спросила Вера своего соседа.

– Я наизусть, – прошептал тот в ответ.

У третьего альтиста, сидящего слева, ноты стояли на пюпитре, но были слишком далеко, и Березина не видела ничего, что в них написано.

Музыканты приблизились к тому моменту, который Вера не помнила наизусть. Ей показалось, что в сцене появилась огромная трещина, она становилась всё шире, туда падали стулья с сидящими на них, пюпитры с нотами, дирижёр, проваливался зрительный зал. Вера заставила себя сделать глубокий вдох, закрыла глаза и увидела ромашковое поле, то самое, о котором рассказывал Вадик, большое, до горизонта, сливающееся с небом, бело-жёлтое, пахнущее летом, травами, зноем. Тёплый ветер качал цветы: любит – не любит, сыграет – не сыграет? Сложный пассаж в соло вышел как-то сам собой, альт будто ожил, он волшебно запел своим низким голосом, потом партию подхватили другие струнные и духовые. Вера открыла глаза и в паузе тихонько промокнула мокрый лоб салфеткой, взятой с пюпитра соседа.

Когда концерт закончился, Кирилл Евгеньевич подозвал Веру к себе.

– Молодец, Березина, – похвалил он. – У тебя здОрово получилось сегодня, и соло тоже вполне прозвучало, а ты переживала, я же видел, побледнела вдруг, глаза закрыла. Нет, правда, очень вдохновенно играла, всё-таки, я прав, работать нужно больше на репетициях! – дирижёр похлопал девушку по плечу и быстро вышел из зала, крича в телефон: «Да-да, сейчас, пусть фотографы подождут!»

Вера вернулась к своему месту, аккуратно положила альт в защитный шёлковый чехол, потом в кофр, застегнула, проверила замок и выпрямилась. Перед ней стоял Лейгауз.

– Вер, – начал он.

– Вадя, я не выдержу ещё одного такого экстрима, если твоя очередная пассия решит отомстить мне и спереть ноты перед концертом!

– Вера, – повторил Вадик. – Я…ты…услышала, да?

А потом он подошёл ещё ближе и поцеловал её. Они стояли посередине сцены и целовались на глазах всего оркестра и не успевших выйти из зала гостей. Мимо них пролетела Пучкова с красным от ярости лицом. «Ладно, Берёза, не последний раз видимся», – процедила она, но Вера Березина её не услышала.

Партитура

Женя Стелькин поступил в Гнесинку в начале 90-х. Отучившись положенные 4 года в Челябинском музучилище, он неожиданно для родителей и для самого себя сорвался в столицу, блестяще сдал вступительные экзамены на историко-теоретико-композиторский факультет и торжественно въехал в гнесинскую общагу, получив маленькую комнатку пополам с соседом-гобоистом (вечно вытачивающим трости для инструмента из бамбука, купленного втридорога), старую продавленную кровать около окна с ужасающим видом на разваливающуюся стену грязно-красного кирпича и заваленный мусором пустырь.

Сосед Жени оказался весёлым свойским парнем и, что не менее важно в те времена, пару раз в месяц он получал продуктовые посылки от родителей из Чернигова. Студенты разом съедали пахнущее чесночком сало с маленькими домашними пирожками и копчёную курицу, заботливо завёрнутую мамой гобоиста в два слоя дефицитной фольги.

Михаил Грайлер, так звали соседа Жени Стелькина, был талантливым, подающим надежды музыкантом, но, как говаривал профессор курса, «в смутные времена ты, Мишка, учиться надумал, лучше бы на исторической родине попробовал!»

Времена и вправду были смутные, особенно для молодых парней, которые после многочасовых лекций и репетиций в институте хотели только одного – поесть и выпить. Пили, надо сказать, всякую дрянь – и много. Во время попоек из окон общаги вылетали разные предметы, в том числе и музыкальные инструменты. Однажды с балкона 11-го этажа на пыльный двор полный битого кирпича было сброшено пианино. Оно разбилось и долго ещё издавало жалобные израненные звуки при порывах ветра.

Cтелькин был старше Грайлера на пару лет, у него уже были серьёзные отношения с девушкой в родном городе, которые, правда, закончились сразу после отъезда Жени в Москву, а также опыт работы аккомпаниатором в районном Доме творчества в кружке вокала, посещаемым дамами постбальзаковского возраста. Женщины старательно пытались исполнять оперные арии, Стелькин играл на рояле, за работу он часто получал подарки в виде пирогов, банок с солёными огурцами, помидорами, грибами и компотом из сухофруктов, что давало очередной повод для бурной вечеринки в общаге с приглашением однокурсниц, часть из них жила здесь же: готовили ужин в маленькой кухоньке, где на электрической замызганной плите варили суп и жарили картошку. Отлучаться с кухни категорически было нельзя – картошку могли спереть прямо со сковороды, а суп цинично перелить из кастрюли в тазик для стирки белья.

Явной удачей молодые люди считали появление на таких сборищах девушек не из общаги, желательно москвичек из хороших семей – с возможной перспективой женитьбы.

Женя Стелькин был очень хорош собой: среднего роста, стройный брюнет, явно имевший кавказские корни, с удивительной красоты низким голосом. Маринке Пасечкиной, однокурснице Стелькина, папа привёз дорогой телефонный аппарат из Франции, и девчонки попросили Женю записать на автоответчик фразу: «Вы позвонили по телефону, но, к сожалению, никого из нас сейчас нет дома. Оставьте сообщение после длинного сигнала», а потом специально по сто раз набирали номер, чтобы только послушать чувственный бас Стелькина. А ещё Женя был близорук, но очки надевал только, когда играл на рояле и смотрел в ноты, поэтому взгляд его был немного застенчивым и беззащитным, что каждый раз давало девушкам надежду на возможность близких отношений с ним.