Правила забытых теней. Том 1

Точка отсчета

воздух в конце августа пах пылью, спелыми яблоками и тихим отчаянием. Отчаянием, подумал Даня, растянувшись на спине в сухой, колючей траве пустыря, потому что настоящая свобода всегда заканчивается именно так — осознанием, что ты потратил ее впустую. Солнце, багровое и расплывчатое, как акварельное пятно, медленно тонуло между серыми панельками спального района. От его лучей металлический каркас старой качели, на которой когда-то катался еще его отец, отбрасывала длинную, уродливую тень. Она тянулась через весь пустырь, прямо к забору с прогнившими досками, за которым стояло самое уродливое здание на свете. Десятиэтажка на Орлиной, 10. Местный монстр. Притча во языцех. Даня прикрыл глаза, чувствуя, как тепло уходящего дня приливает к векам. Где-то кричали дети, играя в догонялки. Где-то хлопала дверь подъезда. Обычный вечер. Последний обычный вечер.

— Клиническая смерть мозга, — раздался голос Ромы. — Констатирую в восемнадцать сорок три. Причина — острая нехватка событий. Если в течение пяти минут не произойдет инъекции адреналина, наступит полный распад личности.

Даня не открывал глаз. Он знал, что Рома балансирует на ржавой железной балке, оставшейся от какой-то недостроенной детской горки. Знал, что Ярослав в двух шагах от него, методично строгает палку перочинным ножом. Знал, что Никита сидит, свернувшись калачиком, и тихо дышит себе в колени. А еще он знал, что Катя лежит в метре от него, по ту сторону невидимой, но ощутимой границы. Он чувствовал ее присутствие кожей. Как тихое магнитное поле.

— Инъекцию можно сделать внутривенную, — отозвалась Катя. Ее голос был низким, немного хрипловатым от долгого молчания. — Препарат «Рома, заткнись». Побочный эффект — тишина и всеобщее ликование.

Даня усмехнулся про себя. Он приоткрыл один глаз, и солнечный луч, пробиваясь сквозь ресницы, раздробился на миллион искр. В этом сияющем мареве он увидел ее волосы. Они были растрепаны ветром и разметались по поблекшей траве, как расплавленная медь. Одна прядь упала ей на щеку, и ему дико захотелось протянуть руку и убрать ее. Он, конечно, не сделал этого. Между ними был всего метр. И целая пропасть. Эта пропасть возникла месяц назад, на выпускном. Вернее, не возникла, а проявилась, как проявляется фотография в химикатах. Они танцевали под какую-то заунывную балладу, потому что больше не с кем было. Потому что все уже разбились по парам, а они остались — он, застенчивый и вечно все продумывающий, и она, колючая и язвительная, спрятавшая свою неуверенность за броней сарказма. Он помнил, как пахли ее волосы — клубникой и дымом от костра, на котором они жарили зефир неделей ранее. Помнил, как ее рука лежала у него на плече, легкая и в то же время невыносимо тяжелая. Помнил, как их взгляды встретились и застряли, и в глазах Кати, всегда таких насмешливых, он увидел ту же растерянность, что клубилась у него в груди. А потом песня кончилась. Они отпрянули друг от друга, как от раскаленной плиты. Что-то промямлили. Разбежались. И с тех пор этот метр между ними стал то бесконечностью, то смешной условностью, которую боялся разрушить каждый.

— Распад личности — это слишком оптимистично, — флегматично произнес Ярослав.

Даня открыл второй глаз и повернул голову. Ярослав сидел, прислонившись спиной к бетонному основанию качели, и его перочинный нож с мягким шуршанием снимал с березовой ветки длинные, аккуратные стружки.

— Я предлагаю более радикальное лечение. Физическое. Один удар — и сознание перезагружается. Гарантия тишины на пятнадцать минут. — Не поможет, — тихо, почти шепотом, сказал Никита. Он сидел, обхватив колени руками, и его худенькая спина была сгорблена, будто под невидимой тяжестью.

— Тоска… она ведь не снаружи. Она тут. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Она как… фоновый шум. Тихий, но постоянный. И от него никуда не деться. Он потянулся к клетчатому пластиковому пакету, стоявшему рядом, и достал оттуда аккуратную коробочку, перевязанную бечевкой. — Печенья, кто хочет? Мама сегодня пекла.

Он произнес это с такой наивной, трогательной надеждой, что у Дани сжалось сердце. Никита всегда был таким — тихим пристанью в их шумной компании. Тот, кто приносил еду, кто утешал, кто замечал, если кому-то плохо. Его доброта была безоружной и потому особенно хрупкой. Печенье взяли только Настя и Даня. Настя — потому что никогда никому не отказывала, стараясь сохранить мир. Даня — потому что хотел поддержать Никиту.

— Спасибо, Никит, — сказала Настя, бережно разламывая круглую песочную половинку. Ее улыбка была мягкой, успокаивающей. — Ты наша совесть и наш продовольственный атташе. Без тебя мы бы давно умерли от голода в духовном и физическом смысле.

Она сидела, поджав под себя ноги, и ее светлые волосы были собраны в небрежный хвост. Настя была гением компромисса. Когда ругались Катя и Рома, она находила слова, которые остужали пыл. Когда Ярослав лез на рожон, она осторожно оттягивала его за рукав. Она верила в логику, в диалог, в то, что все проблемы можно решить, если просто спокойно поговорить. Даня ценил ее за это. Она была клеем, который скреплял их разношерстную компанию.

— Продовольственный атташе, — фыркнул Рома, спрыгивая с балки. Облако рыжей пыли поднялось у его ног и медленно поплыло в сторону заката. — Великолепно. Пока он раздает печенье, наша молодость тихо скукоживается от невостребованности. Нам нужен финал, ребята! Грандиозный, эпический финал лета! Нечто, о чем мы будем вспоминать в ноябре, когда за окном слякоть и душа ноет по ушедшему солнцу. А не о печенье!

Он встал в театральную позу, обводя взглядом компанию. Его глаза, всегда блестевшие азартом и легкой бедовой искрой, остановились на томном силуэте за забором.

— Взгляните! — Он протянул руку, словно представлял публике великого иллюзиониста. — Наш естественный враг. Наш финальный босс. Заброшенная крепость на Орлиной, десять. Легенда городского фольклора.

Все, даже Катя, повернули головы. Дом стоял, поглощая последние лучи солнца. Его окна были слепыми, черными глазницами. Штукатурка облупилась, обнажив кирпичную кладку, похожую на струпья. На стене, обращенной к пустырю, чьей-то нетвердой рукой было выведено баллончиком: «Не входить. Смерть». Буквы поплыли от дождей, превратившись в зловещие, нечитаемые руны.

— Легенда о крысах и плесени, — равнодушно произнесла Катя, снова опускаясь на спину. Но Даня заметил, как ее взгляд на секунду задержался на темном провале подъезда.

— Говорят, там даже бомжи не ночуют. Слишком сыро и пахнет безнадегой.

— Тем лучше! — воскликнул Рома, загораясь. — Значит, место чистое! А история… О, вы слышали историю?

Он понизил голос, приобретая таинственный, заговорщический тон. Настя вздохнула, предчувствуя очередную страшилку. Никита съежился еще сильнее. Ярослав перестал строгать и насторожился.

— Девяностые годы. В эту самую десятую квартиру на пятом этаже вселяется молодая семья. Муж, жена, маленькая дочь. Живут тихо. А через полгода — раз!

Рома хлопнул в ладоши, заставив Никиту вздрогнуть. — Исчезают. Все трое. Не собрали вещи. Не попрощались с соседями. Просто… испарились. Милиция, говорят, ничего не нашла. Ни следов борьбы, ни тел. Пустая квартира.

Ветер, гулявший по пустырю, внезапно усилился, завыв в ржавых ребрах качели. Тень от дома стала длиннее, почти дотянувшись до них.

— А потом, — продолжал Рома, наслаждаясь вниманием, — туда повадилась всякая шваль. Бродяги, панки, сатанисты, ищущие место для своих обрядов. И знаете что? Многие из них… тоже переставали выходить. Местные ребята говорили, что иногда ночью в тех окнах видели свет. Свечение, такое зеленоватое, мертвенное. А утром — опять тишина и пустота.

Он закончил. Наступила пауза, наполненная только свистом ветра в ушах. — Бред, — первой нарушила тишину Катя, но в ее голосе не было прежней уверенности. — Городские сказки для впечатлительных идиотов. — Может, и бред, — парировал Рома. — Но факт в том, что мы, выросшие на хоррорах и экшенах, ни разу не столкнулись с реальным вызовом. Вот он. Прямо перед нами. Испытание на прочность. Не в виртуальной реальности, а в самой что ни на есть настоящей.

Ярослав встал, отряхивая стружки с джинсов. В его движениях была твердая, решительная плавность.

— Дверь наглухо заварена, — констатировал он. — Проверял на прошлой неделе. — Значит, есть другие входы, — не сдавался Рома. — Разбитое окно на уровне первого этажа. Люк в подвал. Мы же не просто так все детство лазили по стройкам и чердакам? Навыки должны же на что-то пригодиться. Это наш выпускной экзамен. Экзамен на право называться не скучными овощами, а хоть кем-то. Даня смотрел на дом. На эти черные глазницы-окна. В них было что-то гипнотическое. Звало. И одновременно предостерегало. Он чувствовал холодок у основания черепа — древний, животный инстинкт, кричащий «беги». Но он также чувствовал взгляд Кати. Она смотрела на него. Ждала. И тогда Даня поднялся. Трава зашуршала под его ногами.

— Пошли, — сказал он просто. Все обернулись к нему. Удивление, одобрение, тревога — все смешалось в их взглядах.

— Что? — переспросил Рома, не веря своему счастью.

— Сказал — пошли, — повторил Даня, отряхивая штаны. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, но голос его звучал ровно. — Не забираться же нам на верхние этажи. Просто… посмотрим. На пять минут. Чтобы лето закончилось не здесь, не на этой пустой поляне, а на какой-то… черте. Пусть даже глупой.

Он наконец встретился взглядом с Катей. Она смотрела на него пристально, изучающе. Искала в его глазах сомнение, браваду. Но он смотрел прямо. Потом ее губы дрогнули. Не в улыбке. В чем-то более сложном. В уважении? В вызове?

— Пять минут, — четко проговорила она, поднимаясь. — Только до порога. И если там пахнет хотя бы намеком на реальную опасность — не на выдуманную Ромой, а на настоящую — мы разворачиваемся и уходим. Мгновенно. Без споров. Договорились?

— Договорились! — сразу же согласился Рома, уже подбегая к забору в поисках дыры.

— Ладно, — вздохнул Ярослав, сунув заточенную палку за пояс. — Раз уж так.

— Ой, ребята, — простонала Настя, но тоже встала, пыля коленки. Никита молча кивнул, побледнев, но послушно потянулся за своим пакетом. Даня шагнул вперед. Когда он поравнялся с Катей, она слегка задела его плечом. Намеренно? Случайно?

— Лидер, — тихо бросила она, и в этом одном слове прозвучала не насмешка, а что-то теплое. Почти нежность. И этот легкий толчок, это слово стали тем топливом, тем глупым мужским поводом, который заставил его заглушить внутренний тревожный вой. Он кивнул и пошел вперед, к дыре в заборе, которую уже нашел ликующий Рома. Они шли через пустырь, и трава хрустела под ногами, как тонкий лед. Тень от дома накрывала их, холодная и тяжелая. Солнце, спрятавшееся за крышей, окрасило небо в нездоровый, лилово-багровый цвет. Лето, настоящее, беззаботное лето, кончилось прямо сейчас, в этот миг. Пять минут, думал Даня, глядя на темный, словно склеенный из самой ночи, провал подъезда. Всего пять минут. Он не знал, что это последний раз, когда он чувствует ветер на лице как просто ветер, а не как послание извне. Последний раз, когда он видит закат просто как красивую картинку, а не как предзнаменование. Последний раз, когда думает о завтрашнем дне. Час спустя он бы отдал все — эту глупую гордость, этот миг одобрения в глазах Кати, все свои мечты о будущем — лишь бы вернуть эти пять минут. Вернуться на эту скучную, безопасную, бесценную поляну, где пахло пылью и яблоками, а не страхом. Но обратного пути не было. Они уже подходили к черному зеву подъезда.

Правило №0, которое они узнают слишком поздно: никогда не входи туда, куда тебя так настойчиво зовут.

***

Дыра в заборе оказалась узкой, будто ее проломили нарочно. Рома протиснулся первым, его темная куртка зацепилась за ржавую проволоку с противным скрежетом.

— Проход есть! — его голос, приглушенный забором, прозвучал торжествующе. — Добро пожаловать на темную сторону! Один за другим они пролезли внутрь. Даня пропустил вперед Настю и Никиту, машинально придерживая отогнутый лист металла, чтобы он не задел Катю. Когда она наклонилась, ее волосы пахли клубничным шампунем и чем-то еще — теплым и знакомым. Этот запах на секунду перебил запах сырости и запустения. Они стояли на узкой полосе вытоптанной земли между забором и глухой бетонной стеной дома. Тишина здесь была иной — глухой, давящей. Звуки улицы доносились словно из-за толстого стекла, искаженные и чужие. Сам дом вблизи казался гигантским надгробием. Грубая кладка, потрескавшаяся и покрытая зеленоватым мхом у самого основания. Окна первого этажа были забиты фанерой, но одно, ближе к углу, зияло черным провалом.

— Итак, — Рома потирал руки, — основной вход заварен. Но вот он идеальный лаз. Низко. Удобно. Ярослав подошел первым. Заглянул внутрь, щелкнул фонариком-брелоком. Луч света прорезал темноту.

— Пусто. Пол в хламе и пыли. Высота — метр. Прыгать можно. — Я не прыгаю первой, — тут же заявила Катя. — Кто предложил — тот и лезет. Рома, не дожидаясь, ловко ухватился за подоконник и скользнул внутрь. Через секунду его лицо появилось в проеме, освещенное снизу экраном телефона.

— Все чисто! Темно как в душе, но пол есть. По одному! Ярослав помог забраться Насте. Та, поморщившись, протиснулась внутрь. За ней — Никита, которого Ярослав буквально впихнул в окно. Потом Ярослав сам перемахнул через подоконник с тихой легкостью. Остались Даня и Катя. Она смотрела на черный проем, и в свете угасающего дня Даня увидел, как сжались ее губы. Не страх. Скорее, предельная сосредоточенность.

— После тебя, — сказал он. Катя бросила на него быстрый взгляд. — Рыцарство? В наше время? Удивительно.

— Не рыцарство, — честно ответил Даня. — Просто если ты сломаешь ногу, я тебя вытащу. А если я сломаю — ты меня не вытащишь. Это вырвало у нее короткий, хриплый смешок.

— Логично. Признаю. Она подошла к окну, примерилась. Даня, следуя внезапному порыву, сложил ладони замком, чтобы дать ей опору. Катя на мгновение замерла, потом кивнула, поставила ногу в его руки и легко взлетела на подоконник. Она зависла там на секунду, силуэт на фоне лилового неба, а потом исчезла внутри. Даня вдохнул. Он всегда был последним. Старая привычка — убедиться, что все прошли. Он схватился за холодный бетон подоконника, почувствовал под пальцами шершавую поверхность и острую кромку отколовшейся плитки. Оттолкнулся. Внутри пахло. Не просто сыростью и пылью. Пахло застоявшимся временем. Сладковатым душком старой бумаги, едкой химической нотой разбитых ламп, уксусной кислотой разложения. И под всем этим — холод. Не зимний, а внутренний, костяной холод помещения, которое годами не знало тепла. Лучи фонариков метались по просторному помещению. Это был бывший холл. На стенах — пятна плесени, расползающиеся причудливыми архипелагами. Пол покрыт слоем серой пыли, в которой виднелись четкие следы — их собственные и другие. Более крупные, стоптанные.

— Офисный центр? — предположила Настя.

— Жилой дом, — поправил Ярослав, светя на стену, где угадывались контуры закрашенной двери. — Но первый этаж, видимо, был под конторы. Он указал лучом на груду гниющего ДСП — бывшую стойку. На ней валялся осколок зеленого стекла от массивной пепельницы.

— Уютненько, — процедила Катя, светя себе под ноги. — Прямо как в моих кошмарах. Никита стоял, прижавшись спиной к стене у окна. Он не светил фонариком, а просто сжимал телефон в руке, белый от костяшек.

— Так, — Даня заставил себя говорить спокойно. Голос отдавался в пустоте странным эхом. — Пять минут. Осматриваем только этот холл. Никуда не углубляемся. Рома, не отходи далеко.

— Да-да, капитан, — буркнул Рома, но его фонарик уже шарил по дальнему концу зала, где темнел проем в коридор и зияла прямоугольная дыра лифтовой шахты. Двери лифта отсутствовали. Даня подошел к центру зала. Пыль лежала ровным слоем, как пепел. И на ней… он наклонился. Рядом со свежими следами их обуви виднелись другие отпечатки. Ботинки с грубым протектором. И много-много мелких, хаотичных точек.

— Крысы, — спокойно сказал Ярослав, подойдя сбоку. — Крупные. Следов много, свежих. Значит, они тут есть.

— Прекрасно, — вздохнула Катя. — Мне всегда нравились переносчики чумы. Добавляет антуража.

— А что это? — позвала Настя. Она стояла у стены и светила на полку, вмурованную в стену. На ней стояли несколько предметов, странно свободных от пыли. Пустая бутылка из-под портвейна с оплавленной свечкой внутри. Три ржавых гвоздя, сложенных треугольником. И смятая черно-белая фотография. Даня подошел ближе. На фотографии, выцветшей и потрескавшейся, была изображена семья. Мужчина, женщина и девочка лет пяти. Они стояли на фоне парка, улыбались. Но что-то было не так. Лица были смазаны, будто их старательно терли пальцем. А на обратной стороне, когда Настя перевернула снимок, было выведено синими чернилами: «Простите нас».

— Жутковато, — сказала Настя, но голос ее дрогнул. Она быстро положила фотографию на место.

— Чьи-то глупые игры. — Игры? — Рома подскочил к ним. — Это же алтарь! Классика! Сатанисты, я же говорил! — Алтарь из бутылки «Агонта» и гвоздей,

— язвительно заметила Катя. — Очень убедительно. Но шутка не удалась. Воздух, казалось, сгустился. Тишина стала звенящей. Далекий уличный гул пропал совсем. Оставался только шорох их дыхания и далекий звук… капель? Сверху, из темноты лифтовой шахты.

— Ладно, — Даня почувствовал, как холодок у основания черепа превращается в ледяную струйку по позвоночнику. — Хватит. Время вышло. Пора назад. Он обернулся к окну. Оно было по-прежнему там, серый прямоугольник сумеречного света. Но между ними и им теперь лежало все пространство зала, внезапно показавшееся огромным.

— Уже? — разочарованно протянул Рома. — Мы же толком ничего не увидели!

— Мы договорились, — жестко сказала Катя. Ее фонарик был направлен на окно. Она сделала первый шаг. И в этот момент Никита вскрикнул. Коротко, сдавленно. Все фонарики рванулись в его сторону. Он стоял у стены, но теперь его лицо, освещенное снизу светом экрана, было искажено чистым ужасом. Он смотрел вверх, вдоль стены, в темноту потолка. — Т-т-т.. — его зубы выбивали дробь. Он поднял дрожащую руку и указал пальцем. Даня поднял луч своего фонарика. Свет скользнул по грязной стене, по пятнам плесени… и наткнулся на него. Над дверным проемом, на высоте около трех метров, сидело что-то. Сидело на карнизе, поджав длинные, тонкие конечности. Свет выхватил лишь часть: лоскут грязной ткани и бледное, вытянутое пятно, которое могло быть лицом. Глаз не было видно. Но было чувство — оно смотрело. Время остановилось. Потом оно пошевелилось. Плавно, с едва слышным скрипом. Его голова на неестественно длинной шее наклонилась набок.

— На… выход, — выдавил из себя Даня, и его голос прозвучал чужим шепотом. — Медленно. Не бежать. Ко мне. Они поползли, пятясь к окну, не отрывая взглядов от фигуры над дверью. Лучи фонариков танцевали по ней, но не могли осветить полностью. Рома первым достиг окна, вылез наружу. За ним — Настя, которую Ярослав вытолкал. Никита двигался как сомнамбула. Ярослав схватил его за куртку и потащил к выходу. Даня и Катя отступали последними. Катя шла спиной к нему, положив ему свободную руку на плечо, ее фонарик был направлен на существо. Оно не двигалось. Только следило. Ярослав втиснул Никиту в окно и вылез сам.

— Давайте! Быстро! Катя развернулась, вскочила на подоконник. Даня сделал последний шаг назад. Его фонарик на мгновение опустился. И в этот миг он услышал. Не ушами. Костями. Низкий, вибрирующий звук. Словно кто-то провел смычком по самой нервам. И в этом звуке было… приглашение. Он рванулся к окну, ударился коленом, вывалился наружу. Сразу за ним выскочила Катя. Они лежали на земле, задыхаясь.

— Что это было? — шепотом спросила Настя. Она тряслась. — Птица? Кукла?..

— Не птица, — хрипло сказал Ярослав, оглядываясь на черный квадрат окна. — И не кукла. Они молча смотрели на дом. Он стоял безмолвно. Ничего не двигалось в проеме.

— Пошли, — сказал Даня, поднимаясь. — Быстро. Отсюда. Они почти бежали к забору, не оглядываясь. Только когда выскочили на пустырь, почувствовали слабость в ногах.

— Я.. я домой, — тихо сказал Никита.

— Да, — кивнула Настя. — Всем домой. Завтра… поговорим. Они разошлись, не прощаясь. Катя задержалась на секунду.

— Дань, — позвала она тихо. Он обернулся. — Ты тоже это видел, да? — спросила она.

— Да, — ответил он. — Видел. Она кивнула, коротко, резко. Потом повернулась и пошла. Даня остался один. Ветер снова зашумел в траве. Но что-то изменилось. Мир стал тоньше. И сквозь эту тонкую пленку нормальности теперь проглядывало что-то иное. Он вздрогнул, когда телефон завибрировал в кармане. Сообщение от мамы: «Ужин на столе. Во сколько будешь?». Он посмотрел на эти слова. Потом поднял глаза на темный силуэт десятиэтажки. Окна были слепы. Он набрал ответ: «Скоро. Задержался». И пошел домой, чувствуя на спине тяжелый, неотступный взгляд, которого, по логике вещей, не могло быть.

отражения

Солнце билось в окно, настырное и плоское, вытягивая из-под век Дани липкие остатки ночного кошмара. Он открыл глаза. Потолок. Обычный, с мелкой паутинкой в углу. Его потолок. Его комната. Он лежал неподвижно, слушая, как за стеной возится на кухне мама, звенит посудой. Обычное утро. Но все было неправильным. Воздух казался густым, как сироп. Звуки — приглушенными, будто доносились из-под воды. А в груди сидело тяжелое, холодное ядро, оставшееся от того мгновения в холле, когда свет фонаря выхватил из тьмы это. Он сел на кровати. На колене, прямо над чашечкой, красовалась ссадина — края запеклись коричневой корочкой, синяк вокруг отливал сине-желтым. Доказательство. Не сон. Он ударился о бетонный подоконник, выбираясь наружу. Физическое подтверждение того, что пять минут вчерашнего вечера были реальны. Даня потрогал ссадину. Боль была тупой, далекой. Настоящей. За завтраком мама сразу насторожилась. — Ты как? На лицо воды не хватило? — Нормально, — буркнул он, утыкаясь в тарелку с глазуньей. Желтки смотрели на него упрекающими глазницами. — Как прогулка вчера? Весело было? — мама поставила перед ним стакан чая. Парок столбом поднялся в солнечный луч. — Да нормально, — повторил он и почувствовал, как слово «нормально» стало скользким и фальшивым, как пластиковая еда. Ложь горчила на языке. — Просто устал. Его взгляд упал на стол. Рядом с хлебницей лежал нож для масла с широким, туповатым лезвием. Он смотрел на него и видел не нож, а три ржавых гвоздя, аккуратно сложенных треугольником на полке в пыльном холле. И слышал не голос матери, а тот костяной, вибрирующий звук, что прошелся по его нервам в последний миг перед побегом. Он встал так резко, что стул скрипнул. — Мне надо. — Даня?.. Но он уже шел в комнату, хлопнув дверью. Прислонился лбом к прохладному дереву. Сердце колотилось где-то в горле. Страх — вот что это было. Чистый, неразбавленный животный страх, который он не испытывал, наверное, с тех пор, как в пять лет потерялся в лесу. Но тот страх был простым: темно, один, мамы нет. Этот — сложный, ядовитый. Он был не от неизвестности, а от узнавания. От понимания, что в привычный, выверенный мир вломилось нечто, для чего в этом мире нет ни названия, ни места. В кармане завибрировал телефон. Общий чат. Рома скинул скриншот какой-то креповой картинки с текстом: «Аномальные зоны города». Никита: «Ребят, я, кажется, заболел. Голова раскалывается. Сегодня никуда не смогу». Настя тут же ответила: «Отдыхай, Никит! Все будет хорошо. Это просто реакция на вчерашний стресс и недосып». Она добавила ссылку на статью про «панические атаки и массовые галлюцинации». Даня закрыл глаза. Нет. Это не галлюцинация. Они все видели одно и то же. Или нет? — - Настя целый день провела в тишине читального зала центральной библиотеки. Запах старой бумаги и пыли успокаивал. Здесь все было по полочкам. Упорядочено. Логично. Она просматривала подшивку местной газеты «Вестник» за 1998 -1999 годы. Дрожащие от волнения пальцы листали пожелтевшие страницы. И она нашла. Небольшую заметку на третьей полосе за октябрь 1998-го: «Пропала семья Смирновых. Вечером 12 октября не вернулись домой супруги Смирновы и их пятилетняя дочь Арина. Розыск продолжается». Все. Никаких подробностей. Никаких мистических намеков. В следующем номере — еще одна короткая сводка: «Поиски семьи Смирновых результатов не дали». А потом — тишина. Дело затерялось в ворохе других происшествий лихих девяностых. Настя выдохнула. С облегчением. Вот оно рациональное зерно. Реальная трагедия, обросшая за годы домыслами и страшилками для подростков. Фотография на полке? Чья-то больная шутка, циничный розыгрыш с использованием старого снимка. А существо в темноте? В полумраке, в состоянии стресса, они могли принять за нечто сверхъестественное крупную хищную птицу, которая могла свить гнездо на карнизе. Или тот самый макет, куклу, подвешенную на леске для того же розыгрыша.