ЖИТЬ

КРИЗИС (СОБЫТИЯ)

От постановки диагноза до операции прошло полтора года, из которых год болезнь меня почти не беспокоила, а потом вдруг начала бесконечные атаки с кровотечениями, меня постоянно госпитализировали, я потеряла контроль над здоровьем и жизнью.

Организм постепенно отключал функционал по мере необходимости: снизил уровень энергии, отключил менструацию, снизил когнитивные возможности, отключил эмоции, оставил лишь инстинкт самосохранения, который со временем тоже постепенно угасал.

На фоне бесконечных кровотечений я быстро потеряла возможность бороться из-за плохого самочувствия и абсолютной слабости. Я лежала в постели, одна в квартире, слабая, худая и голодная, и не находила сил встать и приготовить еду.

Когда мне звонили сестра или брат, я говорила, что все в порядке, хотя уже понимала, что мне нужна помощь, но попросить о ней не могла. Я не могла себе представить, как можно взять и повесить себя на них, у них дети, работа, дела, планы. Рассказать маме я тоже не могла, я боялась, что эта новость вызовет у неё сердечный приступ. С друзьями и приятелями по теперь непонятным для меня причинам я перестала общаться.

Я решила, что пусть всё будет так, как сложится само, если я никак не могу повлиять на ситуацию.

Сейчас, оглядываясь назад, я не узнаю себя в этом поведении. Это совершенно непохоже на меня. Будто вместе с кровью из меня вытекла часть моей личности: я вместе с кровью потеряла решительность, смелость, жизнелюбие, жизнеспособность, целеустремлённость.

Наверное, почувствовав мою апатию, моя сестра и ее муж позвонили мне с вопросом о самочувствии, я сказала, что все в порядке, а они ответили, что, судя по голосу, ничего не в порядке, что они ждут меня к себе, а если я не приеду, то приедут сами и заберут меня. Я собрала последние силы, нарядила свои сорок килограмм в одежду, вызвала такси, попросила водителя подняться за мной на этаж, чтобы забрать мою сумку, водитель увидел меня и сказал, что в таком состоянии лучше остаться дома и вызвать скорую помощь, я ответила, что очень надо, и мы поехали на вокзал. Дальше мало помню, всю дорогу спала.

Я приехала к ребятам. Они лечили меня, ухаживали, кормили, госпитализировали, забирали из больницы, снова госпитали-зировали. У меня была жёсткая анемия, я была совсем без сил. Все дни я только ела и спала, мало говорила, не смотрела фильмы, не слушала музыку, не читала. Начинала ненавидеть такую бессмысленную бессодержательную жизнь.

Вес стремительно снижался, иногда на весах я видела шокирующую цифру тридцать четыре. В какой-то момент я не смогла самостоятельно залезть в ванну, потому что ноги не могли осилить такую высоту, поэтому сестра помогала мне забираться в ванну и принимать душ.

Я боялась одна выходить на улицу, меня буквально сдувало ветром. Я вспоминала шутки про дистрофиков наподобие

«Очень худенькая девочка теперь знает, куда улетают шарики с гелием» и думала, что неплохо бы носить в кармане камень, чтобы не унесло ветром. Я боялась даже детей на улице, потому что чувствовала себя совершенно беззащитной.

Так продолжалось несколько месяцев, врачи не смогли ис-править ситуацию, и порекомендовали сделать операцию. Все это происходило будто во сне. Я потеряла двадцать килограмм, а вместе с ними и основные жизненные силы. Из отражения в зеркале на меня смотрел бледный дистрофик. Лицо, мимика, глаза не выражали никаких эмоций. Эмоции, мысли пропали.

После очередной госпитализации, где мне сделали несколько переливаний крови (точнее, заливаний её в меня), я почувствовала, что могу осилить небольшую дорогу, и решила поехать к маме, чтобы дать сестре отдохнуть. Врачи меня предупредили, что нужно делать операцию, результатом которой будет инвалидность, но, вероятнее всего, жизнь продолжится, а в противном случае высока вероятность летального исхода. Я подписала информирование о последствиях отказа от операции, выписалась из клиники, и купи-ла билет на поезд. Сестра меня отговаривала изо всех сил, но я решилась и поехала.

Я переоценила свои силы. За время в пути я совсем развалилась.

В городе меня встретила подруга со своим молодым чело-веком. Они посадили меня в инвалидную коляску и довезли от поезда до машины. Я на автомате разговаривала с ними, а в голове стучала мысль: «Неужели это все происходит на самом деле?». Эта мысль впоследствии станет частой гостьей.

Мама увидела, как меня практически заносят в квартиру, контролировала себя, но было видно, как она была ошарашена, и все время повторяла «Все будет хорошо, все будет хорошо».

Хорошо не стало, на следующий же день меня госпитализи-ровали с перитонитом и сделали операцию. Восстановили. Терпеливо уговаривали сделать основную операцию, которая была необходима, но привела бы к инвалидности.

Надо сказать, что врачи и вообще весь медперсонал во всех больницах, в которых я была, это невероятные люди. Каждый их рабочий день — это настоящий подвиг. Некоторые пациенты, и я в их числе, капризничают, хамят, потому что им больно и страшно, а медики всё это терпят и относятся с пониманием. В отделении реанимации медсестры обращаются по имени к людям, которые находятся без сознания, пытаясь добраться до их сознания, говорят им «просыпайся, уже пора, возвращайся к нам», а ведь они их совсем не знают, они просто по-человечески желают им добра и стараются помочь всем, чем могут. Поразительные люди, меня восхищает их великоду-шие.

Несмотря на уговоры и аргументацию докторов, я отказалась от операции, подписала отказ и меня отправили домой.

Спустя несколько дней, после очередного кровотечения, я попала в отделение скорой помощи, где мне выписали направление на очередную госпитализацию. В тот период я в основном видела только потолки квартир, больничных палат и коридоров, ветви деревьев за окном, а иногда, когда меня перевозили из дома в больницу и обратно, любовалась небом. Была жизнь лёжа — очень угнетающая, она ограничивается периметром комнаты и все события жизни сжимаются до её размеров. Это беспросветное существование: физическая боль, психическое переутомление от болевого стресса, непонимание перспектив. Время растягивается до бесконечности, один день по ощущениям длится как неделя. К тому моменту я уже настолько устала от клиник, мне так хотелось побыть одной, без посторонних лю-дей, без капельниц, без инъекций, что я отказалась от госпитализации.

Врач скорой помощи принёс мне форму для отказа от оказания медицинской помощи и сказал: «Если вы надеетесь, что чудесным образом кровотечение остановится и вы будете жить, то вы заблуждаетесь. Я вам скажу как будет: у вас анемия и сей-час вы потеряли много крови, поэтому в течение нескольких ча-сов давление упадёт до критических цифр, и жизнь завершится. Это ваше дело, но заканчивать жизнь в сорок лет, когда можно ее продолжить, как-то странно». Слова доктора произвели на меня впечатление, стало немного жутко, но знание о том, что я стану инвалидом в результате операции и накопившаяся усталость от болезни была так велика, что я всё равно хотела подпи-сать отказ. Рядом стояла мама, она всё это слышала, и подписать отказ в её присутствии было бы равноценно тому, чтобы здесь же перерезать себе вены.

Кстати, прогноз доктора начал сбываться через час. Артериальное давление упало, и это было необычное ощущение, будто у меня села батарейка: я стала говорить и двигаться в три раза медленнее, чем обычно, а окружающую действительность я ста-ла видеть так, будто приглушили яркость. Мне не было страшно. Мне было безразлично.

Когда я думала о том, что, наверное, не выживу, я начала вспоминать свою жизнь: с какими я была людьми, кого любила, какой я была с людьми, что нас связывало, что мы вместе пере-живали, над чем смеялись и о чём плакали, о чём говорили, о чём мечтали. Я совершенно точно не вспоминала, какую одеж-ду я носила, что покупала, где бывала и что ела. Вспоминаются только люди, эмоции и отношения. Перед лицом смерти всё становится на свои места, всё приобретает свою истинную цен-ность.

Меня госпитализировали, предупредили, что шансы умереть на операционном столе равны шансам умереть, если операцию не сделать. В какой-то момент я почувствовала бесконечную усталость от происходящего и начала говорить о том, что хотела, чтобы все быстрее закончилось, и чтобы после госпитализации я уже не вернулась обратно. До этого момента я отказывалась от операции в надежде, что найду способ вылечиться и пробовала разные варианты, а в тот момент окончательного отчаяния я согласилась на операцию, и у меня была маленькая надежда, что тогда всё закончилось бы на операционном столе. Я дала согласие на операцию, и меня прооперировали.

Может быть, стоило рискнуть, и ещё раз отложить операцию.

Не знаю, правильный ли я сделала выбор.

В чем лёгкость бытия? В том, что любой выбор — это навсегда. Нет возможности сравнить, ты никогда не узнаешь, верный ли выбор был сделан.

В чем невыносимость бытия? В том, что любой выбор — это навсегда. Нет возможности сравнить, ты никогда не узнаешь, верный ли выбор был сделан.

На операционном столе я ощущала себя диким подопытным зверьком. Хотя я полностью осознавала, что происходит, но одновременно с этим мной овладела какая-то тёмная паника, буд-то я неподготовленная отправляюсь в неведомое.

Это был не первый опыт операции под общим наркозом в моей жизни, но в прошлые разы у меня не было таких чувств. Наверное, дело было в том, что меня предупредили о высоком риске не пережить операцию, так как физические ресурсы мое-му организма на тот момент практически иссякли.

Когда я пришла в себя после операции, я обрадовалась и огорчилась. Обрадовалась, потому что жить всё же хочется. Огорчилась, потому что понимала, что тогда нужно было снова готовиться к новым порциям моральной и физической боли. Хи-рург сказал, что операцию пришлось бы делать в любом случае, так как произошли необратимые органические изменения, пол-ностью нарушившие функции органа.

После операции я была шокирована своим физическим совершенно бессильным состоянием, подавлена тем, как выглядит тело со швами и дренажами. У меня не было сил, и казалось, что не будет уже никогда, что из того состояния, в котором я находи-лась, выбраться невозможно, тяжело было быть обузой, не хоте-лось думать о том, как все изменилось, что теперь мне не все доступно, что теперь я инвалид.

Я не интересовалась прогнозами врачей, актуальными анализами, игнорировала советы доктора. Я окончательно отупела эмоционально и поведенчески, молчала, и у меня не было мыс-лей, внутри была тишина, но не та нейтральная тишина, к кото-рой все стремятся через медитации, а зловещая безысходная тишина.

Тогда я не знала, что у тела свои задачи, оно имеет свои инструкции. Я не знала, что инстинкт сохранения жизни так силён, что он работает на выживание, не обращая внимание на твоё настроение и состояние, он прорывается сквозь всё твоё упадничество, опустошение, отчаяние, горе.

Поначалу инстинкт особенно активно пользуется воспоми-наниями о любимой еде, чтобы начать питать клетки тела, чтобы включить, оживить человека. Возможно, это только у меня так, но мысли о родных и друзьях, воспоминания о совместных счастливых моментах и желание встретиться, обнять, провести время вместе, пришли много позже, когда я немного окрепла, вернулась из своей драматичной тишины обратно в живой мир, а поначалу иногда появлялось и слабенько маячило только же-лание самого доступного удовольствия — любимой еды, другие желания не маячили вовсе.

Потом, когда появляется хоть какое-то количество энергии, инстинкт воскрешает в памяти воспоминания, вызывает простые желания: погулять, ощутить дождь или ветер на лице, почувствовать аромат цветов, услышать пение птиц, погреться на солнце. Желание получить эти простые ощущенческие удовольствия за-ставляет тебя включиться в жизнь, начать думать о том, как ско-рее выйти из больницы.

Когда меня перевели из отделения реанимации, мама подключилась к вытаскиванию меня из безразличия не слабее, чем инстинкт самосохранения. Она тоже пользовалась удочкой с едой, хотя я никогда не была ни гурманом, ни обжорой. Навер-ное, это самый действенный способ напомнить человеку об удо-вольствиях жизни. Кроме того, тогда мне больше нечего было предложить: ходить я тогда не могла, да и гулять там негде, род-ственники и друзья далеко, с ними нельзя было увидеться, чи-тать я не хотела, развлекательный контент не воспринимала совсем.

Я просто лежала и молчала. У меня не было сил моральных и физических. Я очень плохо спала, ведь не было ни одной по-зы, в которой было бы не больно: то тянет шов, то бандаж впи-вается в кожу, то задела катетер; нельзя лечь на бок, потому что дренаж с обеих сторон; дистрофия и жира под кожей нет, поэтому кости соприкасаются непосредственно с жестким боль-ничным матрасом, это тоже больно; из-за продолжительного во времени и обильного кровотечения крови в теле мало, ноги постоянно сводит судорогой. Невозможность полноценно вы-спаться ещё больше расшатывала нервную систему.

Иногда мне становилось стыдно за то, как сильно я погру-зилась в себя, в свои переживания, потому что в клинике в одной палате со мной были смертельно больные люди, кото-рые держались как ни в чем не бывало. Хотя, вероятнее всего, они уже пережили свои чувства, смирились или, наоборот, на-строились на борьбу, и поэтому внешне были абсолютно спо-койны.

Я стала запрещать себе негативные эмоции, но вскоре обна-ружила, что заблокировать только негативные эмоции нельзя. Если блокируешь негативные, то нервная система блокирует и позитивные, и ты возвращаешься в состояние бесчувствия.

Я перестала себя укорять за негатив, я решила, что не хочу гасить чувства, от этого становилось все хуже и горше, поэтому я буду чувствовать то, что чувствую, и не буду себя контролиро-вать, и позволила себе все, что выдавала психика: истерики, слёзы, крики, отрешенность, холодность, грубость, депрессив-ность. Тогда все невыплаканные слёзы и крики начали выходить. Я была как невменяемая, у меня были претензии ко всему, чай слишком горячий — слёзы, подушка лежит неправильно — крик, перевязка болезненная — крики и слёзы, я просила принести не эту, а другую еду — агрессивное поведение. Я неосознанно искала повод выплеснуть всё, что накопилось. Близкие относи-лись к такому поведению терпеливо, с пониманием.

В этот период, да и позже тоже, я чувствовала себя ужасно одинокой. Все близкие люди были рядом, были на связи, но чув-ство одиночества не проходило.

Родные поддерживали меня молча. Они просто были рядом, и вытаскивали своими вопросами, разговорами. Они не говори-ли, что все будет хорошо, я была им за это благодарна.

В острой стадии все слова поддержки от других людей вы-зывали у меня гнев и ярость, они все не подходили, они все не успокаивали: «у других ещё хуже» — мне не лучше от того, что другим хуже; «не переживай» — я переживаю, я как раз ста-раюсь это пережить, зачем говорить, чтобы я не переживала это; «ты сможешь это пережить» — никто не может знать, переживу я это или сломаюсь; «всё будет хорошо» — никто не знает, бу-дет ли всё хорошо, к тому же, может быть, я не обо всём, а о чем-то конкретном переживаю.

Я прекрасно понимала, что люди говорят это из лучших побуждений, хотят поддержать, но мне хотелось закричать «Если вы всё знаете, то скажите, когда именно будет хорошо? Как именно будет хорошо? От чего мне станет лучше? Что я могу сделать, чтобы стало лучше? Вы через это проходили, чтобы так уверенно и спокойно говорить, что все будет хорошо? Вы хоть представляете, что у меня творится в мыслях и в чувствах?! Как вы смеете всё это мне говорить?!»

Осознание того, что жизнь изменилась, что тело изменилось, что нужно учиться с этим жить, адаптироваться к новым услови-ям, новым правилам игры, и все это мне нужно переварить од-ной, здесь не помогут ни родные люди, ни психологи, что это нужно принять мне, это не сможет сделать никто, кроме меня, и в этом смысле я была совершенно одна.

Потом я нашла в соцсетях блогеров с аналогичными проблемами, начала смотреть и слушать их. Они открыто рассказывали о своём отчаянии, прерывались слезами, записывали ролик в несколько заходов, с нескольких попыток, но находили в себе силы рассказать свою историю. Я увидела пример, что это можно пережить. Я восхищалась этими людьми. Я безгра-нично благодарна им за то, что они смогли найти в себе муже-ство поделиться своим опытом. Я черпала надежду из их слов. И это помогло, но не сразу.

Было ужасное состояние безысходности, осознание необра-тимости. Пытаясь понять, что такое болезнь, ты думаешь «Это наказание? За что? Я никому не сделала зла. Почему я? Есть действительно ужасные люди, которые делают ужасные вещи, но они здоровы. Это судьба? Я могла что-то изменить или этот сценарий написан ещё при моем рождении?». Прекрасно осо-знавая, что ответа не получить, что уже поздно об этом думать, уже ничего не исправить, но все же вязнешь в этих безответных вопросах на несколько часов, чувствуешь опустошение, вытаскиваешь себя, отвлекаешь, развлекаешь, а на следующий день они снова всплывают с неменьшей настойчивостью и доставля-ют столько же боли, как и в первый раз.

Стараешься разобраться, почему и как это произошло с то-бой: «Когда это началось? Почему именно эта болезнь? Её спро-воцировало мое отношение к жизни или мой образ жизни, пита-ние, стрессы, плохие привычки? Я что-то неправильно делала? Я не делала то, что должна была делать? Кто виноват? Я сделала для выздоровления всё, что было возможно?».

Думаешь о том, какой урок ты должна вынести, осознала ли ошибки в своём взаимодействии с миром, изменилась ли ты по отношению к себе, правильные ли выводы ты сделала, ты ис-правляешь то, что нужно, или усугубляешь ситуацию. Никто не знает правильного ответа.

Появились новые чувства. Я никогда не была завистливой. Да, я могла подумать о чём-то «Как здорово, было бы неплохо и мне так!», и забыть, или начать делать что-то, чтобы у меня по-явилось то, что вызвало мое восхищение. Но я никогда не знала токсичной, ядовитой зависти, которая долго была бы со мной, а теперь я ее познала. Когда я, как бревно с трубочками, лежала на больничной кровати, я дико завидовала тем, кто ходят по улице под летним солнцем или под дождём, идут на работу, едут в отпуск, гуляют с детьми, идут в кино, гуляют в парке. За-висть душила меня, капали злые слёзы от несправедливости, что я так не могла. Отвратительное чувство, будто песок сыпется на грудь, становится тяжело и грязно.

Я менялась очень быстро и не замечала этого. Я потеряла чувство стыдливости. Я могла пользоваться судном на глазах всех соседей по больничной палате с полным безразличием, скандалить с мамой без малейшего дискомфорта, не думая о том, какое впечатление произвожу и доставляю ли неудобство окружающим. Надо сказать, что утрата стыда, отсутствие уважения к другим людям приводит и к утрате самоуважения и какого бы то ни было интереса к себе. Только позже, когда вновь появилось желание жить, я осознала, что забросила себя полностью, эмоционально и физически.

Я оскотинилась, перестала интересоваться тем, как я себя веду и как выгляжу. Я даже перестала расчёсывать волосы. Мама прикладывала много усилий, чтобы я выглядела более или ме-нее сносно, ухаживала за мной, когда я разрешала, а чаще всего я была против, меня раздражало всё, что заставляло соприка-саться с внешним миром.

Когда удушающая зависть отступила, я начала радоваться всем посетителям, даже если они пришли к моим соседям по па-лате. Люди извне были очень нужны. Они описывали бытовые трудности «там дорогу переделывают, перерыли, нас отправили в обход, мы там запутались, вход не могли найти», а я думала без иронии и без сарказма «вот это приключения: ходили, за-блудились, вход искали». Это воспринималось как приключения, потому что в палате ничего не происходило, а книги и видео не усваивались, даже не было желания к ним прикасаться.

Возникало ощущение, что мы все полностью отделены от других людей, и непонятно, когда это закончится и закон-чится ли вообще. И поэтому большую радость доставляло, ко-гда приходили люди и пахли улицей, а не больницей, и они были энергичные от ходьбы, и у них были события в жизни, и они могли о них рассказать, и хотелось сбросить с себя свою немощь и пойти с ними. Контакты с людьми из внешнего мира напоминали, что между нами и миром не глухая стена, а стена с выходами, и нужно только стараться и надеяться, и сможешь отказаться там, в жизни. Эти визиты подкрепляли желание жить.

Когда мне подписали выписку из клиники, я поверить не могла, что можно уехать. Из-за того, что в течение года я ле-жала в четырех больницах, из-за частых госпитализаций посто-янно оказывалась то в одной, то в другой, у меня всё это время сложилось в одно, и мне казалось, что после второй операции я провела в больничной палате год, а на самом деле — две неде-ли. Меня везли по коридору к выходу, а я всё боялась, как бы это не оказалось сном. Только когда меня погрузили в машину, а потом выгрузили и положили на домашнюю, а не больничную кровать, я поверила, что это явь.

После выписки я жила у мамы.

В тот момент она была и за врачей, и за медсестёр, и за сани-тарок. Она меня кормила, мыла, помогала учиться вставать и хо-дить, держала, чтобы я не упала. Всё, как с маленьким ребёнком. Я просто не понимаю, откуда она взяла силы моральные и физи-ческие для всего этого. Мама будто второй раз меня вырастила.

Мамина забота, стены дома, в котором выросла, домашняя еда, спокойная обстановка, полноценный сон меня расслабили, и я немного лучше стала себя чувствовать.

Приблизительно через месяц появился интерес к тому, что происходит вокруг. Я начала интересоваться миром. Начала смотреть видеоролики, читать. Стало возвращаться ощущение, что я тоже часть всего этого. Несколько месяцев до этого у меня не было такого ощущения.

Я не захотела ни с кем общаться, попросила маму говорить друзьям и родственникам, что не готова встречаться.

Я была очень худой, после операции во мне было тридцать шесть килограмм, для роста сто семьдесят сантиметров это катастрофически маленький вес.

За время, когда были кровотечения, мышцы истощились, а за то время, которое я провела в горизонтальном положении несколько месяцев до и после операции, нервная система разу-чилась воспринимать нервные импульсы, тело испытало шок и перегрузку всех систем от оперативного вмешательства, и ра-зучилось вставать и ходить.

Я пыталась совершить привычные движения телом, а оно не откликались. Это шокировало. То, что раньше делала без осо-бых усилий, стало недоступным. Это невозможно понять. Я смот-рела на тело и не верила в то, что оно не реагируют на мои уси-лия.

Прошло время, я постепенно начала вставать. Сначала при помощи близких: они раз за разом поднимали меня, помогая моему телу найти те мышцы, которые хотя бы слабо, но включа-лись в процесс. Спустя какое-то время, когда тело приблизитель-но уловило, как это надо делать, я смогла, предварительно поба-рахтавшись и максимально сосредоточившись, вставать. Потом я начала ходить по паре-тройке шагов, потом смогла проходить несколько метров в квартире. Когда я почувствовала смелость и силы, смогла в присутствии мамы, которая страховала и кон-тролировала процесс, начать выходить гулять с ходунками на улицу.

Однажды я шла с ходунками и увидела свою тень. Это было страшно, я разревелась, и поняла, что все это время я не смот-релась в зеркало, что намеренно избегала своего отражения, щадила себя, а тут неожиданно увидела тень скелета с ходунка-ми. Поистерила и успокоилась, приняла и это тоже. Потом при-выкла, перестала отворачиваться от зеркала.

Со временем даже смогла шутить на эту тему. В один из дней я была одета в футболку в горошек с рукавами-фонари-ками и коротенькие шорты, и эта женственная одежда так неуместно выглядела на взъерошенной, с клочками оставшихся волос, дистрофичке, которая так неестественно двигалась в непривычном вертикальном положении, непривычно пере-ставляя полусогнутые худющие ноги, что, проходя мимо зерка-ла, я сказала, что похожа на наряженного в человеческую одеж-ду медведя в цирке.

Только тогда, когда с моим телом произошло столько изме-нений, я смогла оценить, каким идеальным оно было до болез-ни. Мой плоский когда-то красивый живот теперь пересекал глубокий шов от груди до лобка; я выглядела без преувеличе-ния как ходячий скелет, были отчетливо видны очертания рё-бер и всех суставов; грудь уменьшилась с третьего размера до никакого, я была абсолютно плоской, я не знала, что такое возможно; от плотных мышц ног и рук остались воспоминания, даже мышцы задней поверхности бёдер полностью пропали вместе с ягодицами, ноги были отёкшими по колено, отёки бы-ли такими объемными, что голени были толще, чем бёдра; ко-сти рук и ног были покрыты сморщенной кожей, которая была будто на размер больше, чем нужно; кожа высохла и шелуши-лась везде, от пяток до макушки; мои когда-то густые гладкие волосы выпадали пучками, стали пористыми и тусклыми, посте-пенно они все выпали, а на их месте вырос густой короткий ёршик новых волос; сильно углубились морщины на лице, но появились прыщи в огромном количестве, это было лицо внезапно состарившегося подростка.