- -
- 100%
- +
– Так не действую на нервы?
– Только Валентине Георгиевне, – хмыкнул Дэн и скрылся под водой.
Катерина обернулась и увидела массивную фигуру тренерши, приближавшейся к их дорожке энергичным шагом. Завидев Катерину, Валентина Георгиевна выпустила из рук свой раскладной стул и оглушительно свистнула, воспользовавшись, впрочем, своими мизинцами, а не судейским свистком, который неизменно висел у нее на шее. Кэт резко свалилась в воду и второпях натянула очки. Меньшов беззвучно смеялся, изображая испуг на лице девушки, когда она увидела тренершу. Катерине захотелось хорошенько треснуть Меньшова по носу, но она сдержалась и только скорчила недовольную мину.
– Кучкова! Звезда эфира! Почтила нас своим присутствием. И снова прохлаждается! Что, дополнительного выходного не хватило для отдыха, или я напрасно позволила тебе расслабиться?
– Никак нет.
– Гляди-ка, Меньшов, Катерина уже по-военному заговорила! Попроси дать тебе пару уроков после тренировки, пригодится.
– Почему, Валентина Георгиевна? – Не понял Денис.
– А потому! Если будешь на дорожке виснуть вместо того, чтобы тренироваться, то не видать тебе освобождения от армии как своих ушей!
– Так точно, Валентина Георгиевна! – Дэн козырнул и снова засмеялся, уже не глядя на Катерину, расстроенную тем, что сначала испортили ей потрясающее утро с таким давно забытым чувством бархатной воды, а заодно испоганили шанс поговорить по душам с Меньшовым.
Остаток тренировки прошел как обычно. Валентина Георгиевна вновь скрылась за непроницаемой маской суровой и требовательной тренерши, с Денисом они пересекались только по окончании выполнения заданий, и поговорить времени не было, даже отдышаться успевали с трудом. От хорошего настроения не осталось и следа, тело Кэт снова налилось свинцом, а мысли крутились вокруг какой-то ерунды, не касающейся ничего насущного. Усталость подкралась незаметно, и девушка пожалела о том, что приехала на утреннюю тренировку, хотя мачеха настаивала на еще одном пропуске.
Ничто не напоминало ни о доверительном разговоре с Валентиной Георгиевной вечером в пятницу, ни о прогулке с Денисом до остановки, когда они стояли на светофоре, смотрели друг другу в глаза, и в целом мире не существовало никого, кроме них. Катерине снова стало одиноко. Девушка поддалась тоске, и на какой-то миг ей почудилось, что она захлебывается, легкие переполняются прозрачной водой, и некая загадочная сила тащит ее ко дну. Руки и ноги продолжали выполнять привычные движения, заученные на уровне физической памяти, но Кэт все равно продолжала тонуть. Тут не закричишь, не позовешь на помощь, потому что никто не услышит, потому что всем все равно. Никто даже не поймет, что происходит, так как внешне всё совершенно нормально. Но вот внутри – пустота, холод и одиночество. Еще и в мыслях какая-то ерунда – математические формулы, строчки из стихотворений, обрывки услышанных фраз, воспоминания. Как одиноко! И отчего-то страшно. Меньшов смог бы ее понять, сумел бы почувствовать то, что она не описала бы словами. Не зря он был ее другом, не зря ее так к нему тянуло. Только бы выкроить секунду, поговорить, просто остановиться, выдохнуть, сказать о том, что ее тревожит, и ощутить поддержку. Кэт, как всегда, ушла раньше Дениса, поскольку в школу непременно нужно было попасть к первому уроку, а не ко второму, или даже третьему.
Остававшиеся дни до соревнований пролетели незаметно. Катерина сделалась рассеянной, говорила сбивчиво и постоянно путалась в заданиях, техника страдала от этого, угрозы Валентины Георгиевны снять девушку с участия в эстафете не возымели никакого эффекта. Результаты по-прежнему были хуже ожидаемого, Кэт не могла из-за этого не расстраиваться, но и расстроиться так сильно, как ей хотелось бы, тоже была не в состоянии. Жена отца беспрестанно пилила Катерину за то, что она уделяет слишком мало времени учебе, а самому отцу некогда было вникнуть в проблемы дочери, хотя он старался выкраивать для нее немного времени каждый вечер. Дни напролет Сергей Яковлевич проводил в своей мастерской, погрузившись в очень важный проект.
– У тебя каждый проект – самый важный! – Возмущалась Кэт, скучавшая по отцу.
На тренировках она не находила себе места, чувствовала себя белой вороной, не понимала, что плыть, когда, за кем и в каком режиме. Надевала лопатки, когда нужны были ласты, хваталась за доску, когда просили взять колобашку. Гиреев пустил в ход все свое злословие и остроумие, но его издевки не ранили Катерину так сильно, как всеобщее молчание. Точно никто не признавал за ней права на существование, точно все считали, что она просто занимает место на дорожке и сбивает своей растрепанностью весь ритм занятий. Валентина Георгиевна дважды пыталась поговорить, но ей не удалось никакими уловками вытащить из Кэт правду о происходящем. Хуже всего было предательское поведение Меньшова – он одевался со скоростью света и пулей вылетал из здания бассейна еще до того, как Катерина успевала снять мокрый купальник и шапочку.
В день соревнований муниципалитет города предоставил спортсменам автобус, чтобы они смогли добраться до места проведения мероприятия. Валентина Георгиевна устроила разминку перед выездом, во время которой всем влетело за нерасторопность, лень, нежелание выкладываться. Тренировка началась в пять, ради них даже бассейн открыли на два часа раньше, поскольку в шесть тридцать автобус уже отъезжал от центрального входа.
Все соображали с трудом, зевали и ругались друг на друга. Катерина жадно глотала воздух на каждом вдохе, но кислорода все равно не хватало, даже когда она пробовала дышать один к двум и, что совсем уж непозволительно, один к одному.
– Кучкова! Один к одному ты могла дышать, когда тебе семь лет было, и ты первый раз в воду зашла. И то, тогда уже это было позором! Мне нужно, чтобы ты сегодня проплыла хотя бы по кандидату, лучше по мастеру, а ты ногами перебираешь так вяло, словно они у тебя по центнеру каждая весят.
– Меньшов, я не понимаю, что с твоими руками! Кто тебе приделал эти спагетти вместо рук? Кто тебя грести так учил? Руку доводи до конца, Меньшов! Работай, работай!
Доставалось даже Гирееву и Олыбахину, которых обыкновенно не трогали. Нужно сказать, что боевой дух от подобных напутствий не поднимался, все были раздражены, злость мешала сконцентрироваться на дыхании и технике. Усталость и недосып выливались в заторможенность реакции. На пробном заплыве Катерина пропустила сигнал старта и прыгнула в воду на полсекунды позже, а Гиреев, помятый и зевающий больше других, сделал фальстарт. По пути в раздевалку ребята шепотом проклинали день, когда родители отдали их на плавание, и выражали всеобщее недовольство тактикой тренерши. Вместо того чтобы дать выспаться, их заставили притащиться на такую раннюю тренировку, да еще и подорвали веру в себя. Катерина терла глаза, покрасневшие от хлорированной воды, не заметила, как Гиреев остановился прямо перед ней, и налетела на него со всего размаху.
– Тише, звезда эфира, зашибешь насмерть, – возмутился Леха, но лицо ее вовсе не выражало недовольства, скорее – радость, так что можно было решить, что он это подстроил. – Куда так торопишься?
– Ты и сам знаешь. Если бы кое-кто не тормозил по жизни, может, нам не нужно было бы в такую рань тащиться на тренировку, – огрызнулась Кэт и попыталась обойти препятствие.
– На что это ты намекаешь? Хочешь сказать, что я торможу всю вашу восхитительно слаженную команду? Или, может, торможу развитие ваших с Меньшовым отношений?
Катерина вспыхнула, жадно глотнула воздух, но ничего не ответила, а просто оттолкнула Гиреева и устремилась к женской раздевалке. Придя в себя, Леха догнал Кэт и схватил ее за локоть. Девушка остановилась и пристально всмотрелась в лицо бывшего лучшего друга, сейчас не внушавшего ей ничего, кроме отвращения.
– Что тебе нужно, идиот?
– Да так, маленький пустяк. Чтобы ты перестала зазнаваться и ходить с таким видом, будто ты лучше всех. Будет тебе известно, эта тренировка – на твоей совести. И то, что все мы вынуждены вставать ни свет, ни заря – исключительно твоя вина. Особенная и великолепная Катерина, превратившаяся в плавучую соплю из-за неразделенной любви к единственному и неповторимому Денису Меньшову. Валентина Георгиевна надеется тебя вытащить, не дать тебе повторить ее ошибку, вот и гоняет, чтобы ни секунды свободной не было, чтобы некогда было о фигне думать, а нас – вместе с тобой заставляет вкалывать.
– Ты несешь какую-то хрень, ясно? Кто тебе дал право обвинять меня в том, чего на самом деле нет? Это ты, между прочим, на тренировках ничего не делаешь, а сам строишь из себя неприкосновенного идола, до которого никому не дотянуться, как ни пытайся. Возомнил о себе слишком много, Гиреев, а на деле ты ноль без палочки, и Валя нас гоняет из-за того, что ты лоботряс!
– Я-то, может, и лоботряс, – согласился Лёха. – Но я им всегда был, на протяжении всех лет, что занимаюсь плаванием. И, несмотря на это, показываю достойные результаты на соревнованиях. А ты раньше была первой на тренировках, хотя на соревнованиях выступала хуже некуда, а теперь даже тренироваться перестала. Всем уже ясно, в чем тут дело. Меньшову на тебя плевать, так что ты просто просрешь свой шанс добиться чего-нибудь.
– И как это, по-твоему, связано с сегодняшним подъемом? – Поинтересовалась Катерина, хотя сама уже знала ответ на свой вопрос. Нельзя было не признаться, что в чем-то Гиреев все-таки прав, даже если в остальном он полный придурок. Ответить он не успел.
– Кучкова! Подойди ко мне.
Катерина закатила глаза, предвкушая неприятную беседу с тренершей, внезапно возникшей у них с Лехой за спиной. Парень, почувствовав опасность, скрылся в душевой, Кэт же ничего не оставалось, кроме как повиноваться.
– Катерина, ты готова? – участливо спросила Валентина Георгиевна. На лице ее тоже отразился ранний подъем, а также все переживания, связанные с предстоящими соревнованиями. Тон у нее был дружелюбный. Кэт только не могла взять в толк, почему она только сейчас об этом спрашивает, после того, как все утро втаптывала их в грязь. Почему же она вспоминает о чувствах своих воспитанников, когда уже поздно об этом думать?
– Конечно, – покривила душой Кэт. Она вовсе не была готова плыть на соревнованиях, даже ехать туда, даже стоять сейчас на ногах так, чтобы они не дрожали и не подкашивались. Она не была уверена, что сможет выйти на старт, поскольку живот крутило с неведомой силой, все мышцы настолько пришли в тонус, что стали вялыми, и девушке было страшно. Все утро воображение подсовывало ей неприятные исходы событий, отчего волнение только усиливалось. Мозг рисовал картины, как она не может выйти на старт, потому что ноги отнялись, как падает в воду прежде, чем дан сигнал, поскольку нервы чересчур напряжены, как убегает со старта и несется в туалет, пропустив свой старт из-за рвотных позывов и кручения в животе. Но все же – она знала, что вполне способна сделать все, что в ее силах. Стоять ровно, спокойно перенести поездку, размяться и проплыть все свои дистанции так, как ждет от нее Валентина Георгиевна. – Да, я готова.
– Вот и славно.
…
В автобусе было жарко и шумно. Катерина, не найдя более подходящего занятия, разглядывала унылые пейзажи, проплывавшие мимо. Когда рассвело, они уже были за городом – далеко ли? Кто знает? Сидевший рядом с Кэт Антон Голиков уснул, как только водитель повернул ключ в зажигании. Время от времени отяжелевшая голова Антона падала на плечо Кэт, и та не знала, куда деваться от смущения. Она оглядывалась на задний ряд, чтобы убедиться – Меньшов тоже здесь, он существует, он тоже едет на соревнования, а значит, все будет в порядке, и он не спит, а старательно делает вид, что слушает какую-то бессвязную историю Гиреева. Олыбахин ухмылялся, обнажая крупные передние зубы, и то и дело начинал глупо ржать. Наконец, даже Гиреев угомонился, и когда Катерина начала проваливаться в сон, ей на мгновение показалось, что она способна простить их всех, дать им еще один шанс. Она может простить и подколы, и издевательства, и то, что они игнорировали ее столько времени.
Ехать предстояло больше шести часов, и Кэт, вымотанная событиями последних недель и утренней тренировкой, сдалась и провалилась в беспокойный сон. Валентины Георгиевны с ними не было, так что некому было прикрикнуть на Леху, бесцеремонно поднявшегося со своего сидения, и нарушившего Катеринин покой. Он прогнал Голикова, и уселся на соседнее кресло.
От третьего толчка в плечо, Кэт проснулась, сонно заморгала и, не понимая, где находится, машинально оглянулась назад. Леха перехватил ее взгляд.
– Что ты в нем нашла? Я-то надеялся, что ты на меня оборачиваешься.
– Размечтался, – фыркнула Катерина и поправила съехавший свитер, который она подложила под голову вместо подушки. – Отстань, пожалуйста, я хочу спать.
– Я тоже хочу. Рядом с тобой. Не забывай, что по твоей вине никому сегодня не удалось выспаться.
– Не заводи опять эту тему! Так или иначе нам бы пришлось прийти на тренировку, а мои разногласия с Валентиной Георгиевной – просто удобный повод. Ты бы лучше подумал над тем, как ты ведешь себя на тренировках, удивительно, что тебя вообще взяли на соревнования.
Леха посмотрел на Кэт с упреком, но ничего не сказал, вместо этого он поднял руку. Катерине на миг стало страшно – вдруг он ее ударит? Но за что? Девочка напряглась и боязливо вжалась в сиденье, оглядываться на Меньшова не хотелось, вряд ли он кинулся бы на помощь. Но удара не последовало, Гиреев только ухмыльнулся и ткнул пальцем в грязное автобусное стекло, показывая на покосившиеся дома, мимо которых они проезжали.
– Где-то здесь жила моя бабка, мать моего отца. Мы часто сюда приезжали, когда я был маленьким. Старая, почти заброшенная деревня, несколько покосившихся домиков, глушь, сплошная темнота, но зато – какие звезды. Кучкова, знаешь, какие ночью звезды в деревне?
Катерина, потеряв дар речи, переводила взгляд с ухмылки Гиреева на его указательный палец, точно прилипший к стеклу. Ей было нечем дышать, Лехина рука находилась на уровне глаз, и чувство дискомфорта только усиливалось из-за того, что она никак не могла понять, с чего вдруг он рассказывает ей о своем детстве и о звездах в деревне.
Да она отродясь не бывала в деревне! Какое ей дело до того, где Леха проводил свое детство, и какие там были звезды. Сама она ездила в санаторий, лет до семи или восьми, пока мама не умерла, но в санатории до звёзд ей не было никакого дела, внизу было много занятий куда интереснее. Кэт отпихнула Гиреева и уставилась на него.
– Ты совсем свихнулся?
– Нет, просто решил тебе рассказать, мы же друзья.
– Мы были друзьями, – сквозь зубы процедила Кэт.
– А теперь?
– А теперь можешь катиться ко всем чертям, я буду спать.
– Какая ты стала грубая! Что ж, если мы больше не друзья, можем стать любовниками!
– Любовниками? Ты перечитал женских романов? Вали, Гиреев, вернись на свое место и оставь меня в покое. Больше года ты надо мной измываешься, проходу мне не даешь, постоянно подкалываешь, а последние две или три недели и вовсе бойкотируешь. То, что мы больше не друзья, значит, что мы больше никто. Просто вместе занимаемся плаванием. К сожалению.
В последние слова Кэт вложила все чувства и надеялась, что получилось достаточно резко и обидно. В душе ее бушевала невиданной силы буря, распаленная нелепой фразой Гиреева. Какой же идиот! Кэт украдкой глянула через плечо, убедиться, что Меньшов не смотрит на них – он был занят, или делал вид, что занят.
Сердце бешено колотилось в груди, а руки затряслись. В конце концов, Кэт подняла глаза и в упор посмотрела на бывшего лучшего друга. Тот не выглядел ни раздраженным, ни обиженным, только что-то жалкое читалось в его взгляде. Он вытерпел игру в гляделки, а затем пожал плечами и встал, освобождая кресло.
– Позвать Меньшова? – прошипел Леха, наклонившись к Катерине почти вплотную. Она готова была поклясться, что губами он задел ее ухо, отчего по всему телу побежали мурашки. – Ты еще пожалеешь, Катерина. Ты просто дура!
– Сам ты дурак! – в сердцах воскликнула Кэт. Гиреев цокнул языком и наклонился еще ниже, теперь уже не могло быть сомнений – он прижимался к ее правому уху.
– Ты мне очень нравишься, Кучкова.
Катерина отдернула голову и ударилась о переднее сиденье, из носа потекла тоненькая струйка крови.
«Этого просто не может быть! Это какой-то бред. Он сошел с ума, если говорит такое. Он просто испытывает мое терпение, надеется задеть побольнее, уколоть и унизить, вытащить признание в том, что мне нравится Дэн. Хотя это и не так. Чего они все прицепились? Почему этот напыщенный индюк возомнил, что может так бестактно лезть ко мне со своими нелепыми признаниями? Что он прицепился?»
Погрузившись в свои мысли, Катерина Кучкова не заметила, как автобус с притихшими юными пассажирами преодолел оставшийся участок пути и припарковался у гигантского спортивного комплекса. Пятиэтажное здание в серо-синих тонах выглядело угрюмым на фоне блеклого сероватого неба, окна пугали своей величиной, и даже радостная надпись «Привет участникам соревнований!» казалась скорее угрозой, чем дружелюбным приветствием. Поежившись, Кэт мотнула головой, стараясь вытряхнуть оттуда все воспоминания о нескончаемой дурацкой поездке, потом обернулась, чтобы взглянуть на Меньшова, но вместо этого перехватила взгляд Гиреева, в котором невозможно было ничего прочесть. Обижен он, раздосадован, вынашивает ли коварный план мести, или думает, как досадить Катерине в следующий раз – черт его знает. Кучкова высунула язык и покрутила пальцем у виска. Она не была уверена, случилось ли все это на самом деле, или она просто видела дурной сон, но на всякий случай решила напомнить Гирееву, что он чокнутый.
Двери автобуса распахнулись, и с улицы повеяло холодом. Конец декабря. Самая тоскливая и отвратительная пора, хуже только середина января, конец каникул, ожидание дня рождения, осознание того, что прошла только половина зимы, и еще так долго ждать тепла. Катерина поднялась со своего сидения и чуть не рухнула обратно – ноги затекли за шестичасовую поездку, и девочка подумала, что сегодня плыть она точно не сможет.
– Выходим! Выходим и строимся, – загремел на улице жесткий, но довольный голос тренерши. Видимо, ей длительная поездка принесла облегчение и отдохновение. – Привет спортсменам! Как настрой? Боевой? Где потеряли Кучкову? Никто ее не обижал?
Катерина замерла в надежде расслышать ответ Гиреева или Меньшова, но громче всех завопил Голиков:
– Никто не обижал, Валентина Георгиевна! Я всю дорогу ее охранял!
– Ага, как же! Охранял он! – вполголоса буркнула Кэт, схватила свою сумку и направилась к выходу из автобуса.
– Никто меня не обижал, Валентина Георгиевна.
– Вот именно, Катерина сама кого хочешь обидит, – вдруг крикнул Гиреев, стоявший в стороне от группы.
– Это точно. Но хватит болтовни. Сейчас заселимся, потом пообедаем, сорок пять минут отдых, и затем тренироваться.
– Но мы же только приехали!
– Да, мы с утра размялись!
– Сил совсем нет, Валентина Георгиевна, – подал голос сонный Олыбахин с раскрасневшимися глазами, и улыбнулся, – давайте лучше город посмотрим!
– После соревнований посмотрим, – сказала тренерша, и внезапно подмигнула Катерине. – Кучкова, Меньшов, Гиреев, Голиков, Олыбахин и Суворов, вы идете со мной в левое крыло, остальные – за Владимиром Анатольевичем, в правое. Встречаемся через десять минут в столовой.
Все нехотя подобрали свои сумки и поплелись за тренерами, еле слышно переговариваясь.
В комнате Катерина первым делом подошла к зеркалу. Усталость давала о себе знать, широкие плечи, развившиеся благодаря многолетним тренировкам, осунулись, свитер казался большим и мешковатым, лицо, и без того бледное, утратило все краски, под глазами красовались синяки, а руки как-то неестественно свисали по бокам.
– Хороша! – задумчиво протянула Кэт, и взъерошила светло-русые волосы. – Больше похожа на злую ведьму, чем на прекрасную принцессу. Хотя никто и не говорил, что жизнь – это сказка о принцессах.
Комната в общежитии, где Кучковой предстояло провести четыре дня, показалась ей похожей на больничную палату, отчего сразу сделалось неуютно. Большая кровать, застеленная прилично, но как-то небрежно, старый шкаф, окна с видом на пристройку к основному зданию спорткомплекса, журнальный столик и куча пустого, совершенно ненужного пространства. На Кэт внезапно навалилась страшная усталость и желание лечь, укутаться в зеленый махровый плед и проспать целую вечность. Девочке показалось, что кто-то выкачал из нее все жизненные силы, и единственное, что она может сделать сейчас – запереться на два замка и не открывать никому дверь, пока соревнования не закончатся, а потом вернуться домой, забыть все, как страшный сон, и не появляться в бассейне до скончания дней. Может, на старости лет заглянуть в гости к Валентине Георгиевне, попросить у нее прощения. Но все это – через много-много лет, а сейчас – отдохнуть. Катерина прилегла на кровать, всего на одну секундочку, веки опустились.
В дверь настойчиво забарабанили. Кэт стряхнула с себя дремоту и, показав язык своему отражению, вышла в коридор, рассчитывая увидеть там разгневанную тренершу.
– Я принес тебе обед.
Меньшов выглядел сконфуженным. Он стоял в коридоре совсем один, и Катерине захотелось, чтобы никого на свете не было, кроме Дэна, держащего в руках поднос с тарелкой борща и слипшимися макаронами.
– Я опоздала на обед?
– Да, на двадцать минут. Все уже ушли готовиться к тренировке.
– Валя в ярости?
– Как ни странно, она с пониманием отнеслась к тому, что ты не пришла.
– На нее не похоже.
– Да уж. Бери поднос. Что случилось?
Катерина всхлипнула и поняла, что не может взять поднос, потому что расплачется и непременно разобьет всю посуду, а еду опрокинет на пол. Слезы потекли сами собой, а слова застряли где-то в районе солнечного сплетения. Меньшов вошел в комнату и поставил обед на журнальный столик. Затем в два шага пересек пустое пространство и снова оказался в дверном проеме.
– Поешь, ладно? И не опаздывай, этого Валя точно не простит, и влетит нам всем.
Катерина кивнула.
– Меньшов! То есть, Дэн… Денис…
– Что? – Он остановился посреди коридора и пристально посмотрел на Катерину. – Посидеть с тобой?
– Пожалуйста.
Он снова понял! Снова понял без слов, ее просьбу, которую она никогда не заставила бы себя произнести. Они уселись на кровать, и Кучкова принялась за скромную трапезу. Денис разглядывал ее комнату и что-то говорил, но смысл слов не доходил до Катерины. Она думала только о том, как удивительно, что он может понять ее, даже если она ничего не говорит, и как хорошо сидеть рядом с ним, совсем не страшно, и так спокойно. Отчего он стал таким заботливым?
Ответить на этот вопрос Катерина не успела, поскольку Меньшов посмотрел на часы и подскочил, как ужаленный.
– Пять минут до начала тренировки. Валя нас прибьет. Собирайся быстро!
С этими словами он выбежал из комнаты и исчез, а Кэт все-таки опрокинула тарелку с макаронами, оставив на простыне здоровенное масляное пятно.
Вечер наступил неожиданно. Полтора часа в воде. Работа, работа, работа до седьмого пота, полдник, пустые, рассеянные разговоры, ужин, и вдруг – темнота. Смотреть на небо – страшно, вдруг там действительно звезды, о которых говорил Гиреев? Что с ними делать? Они далеко, и могут позволить себе ни о чем не переживать, светить, не ведая о том, что происходит здесь, на Земле, у маленьких спортсменов, приехавших в чужой город на соревнования, которые определят их дальнейшую судьбу. Откуда холодным, равнодушным звездам знать, что творится в душе у Катерины? Нет ни одного человека, который знал бы все, что терзает ее душу, что уж говорить о далеких космических телах? А поводов для переживаний у Кэт нашлось в тот вечер несказанно много. Прежде всего, выяснилось, что она в спешке забыла положить в сумку свою счастливую шапочку, затем она прослушала задание и проплыла на пятьдесят метров больше, выдержала критику тренерши, насмешки Гиреева, и, в конце концов, обнаружила, что боится ночевать одна. Боится необъятной, мертвой пустоты общажной комнаты, где ей предстояло провести даже не одну ночь, а целых четыре! Катерина не могла позвонить ни отцу, ни тем более – мачехе. Рассказать Валентине Георгиевне – немыслимо, она не поймет. Признаться мальчишкам – все равно, что добровольно взобраться на гильотину и покорно ждать, пока ее распнут.
Чтобы немного успокоиться и расслабиться, Кэт поднялась на пятый этаж не на лифте, а бегом по лестнице, снова спустилась вниз и опять взбежала наверх, после этого обошла весь этаж, которых выделили участникам соревнований, постояла у окна в коридоре, вставила ключ в замок и толкнула плечом дверь, ведущую в пустую мрачную комнату. Самое мудрое, что можно было сделать – включить свет и музыку, что и сделала девочка, отчаянно борясь с дрожащими руками и подступающим приступом страха. Спустя двадцать минут бесцельного разглядывания потолка под любимые песни, доносившиеся из колонки, Катерина почувствовала первый спазм. Скрутило живот, потом образовался комок в горле, слезы потекли из глаз, и грудь сдавила невыносимая тяжесть, мысли бешено заметались в голове, и стало ясно – нужно немедленно убираться прочь. Вылетев из комнаты, Кэт первым делом вытерла слезы и натянула улыбку на лицо, затем поправила свитер и подошла к комнате Меньшова и Олыбахина. В тот же момент дверь распахнулась, и из номера выскочил Кирилл Олыбахин в одних плавках.