Мишень на все времена

© Толоков А., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

Олег приехал встречать нужный рейс уже в третий раз. Человек, которого он ждал на предыдущих рейсах, не прилетел. Когда он появится в зале прилета, одному богу известно. Ну и, само собой, самому пассажиру, которого так ждал Олег Войнов. А вдруг все напрасно? Напрасно потраченное время, напрасен переезд в Москву и трата с таким трудом накопленных денег. Но если от своего плана отказаться, то теряется весь смысл жизни Олега Дмитриевича Войнова.

Олег увидел, как из комнаты милиции вышел сержант, надел шапку и, прежде чем начать обход главного зала аэропорта, осмотрел острым взглядом все окружающее его пространство. Олег медленно переместился ближе к лестнице, которая скрывала его от человека в серой милицейской шинели. Войнов еще накануне подумал: он с завидной регулярностью появляется в Шереметьеве. Международный аэропорт, встречающих и провожающих не так много, примелькаться легко. Наверняка здесь следят за порядком не только милиционеры, но и люди более серьезного ведомства. Олег каждый раз приходил в разной одежде. То в серой куртке с цигейковым воротником, то в черном пальто, то в купленном у фарцовщиков финском полупальто. Неизменной оставалась лишь одна деталь – трость. Без трости он ходить не мог. Этой своей приметы Войнов остерегался больше всего, оттого и скрывался от придирчивых взглядов всяких служащих аэропорта, особенно от людей в милицейской форме.

Стоя у лестницы, Олег увидел, что строчка с номером рейса SU 309 Париж – Москва на табло «Прилет» переместилась наверх. Осталось дождаться сообщения диктора и подняться на второй этаж, откуда хорошо видно прилетевших пассажиров. Вдруг сегодня повезет. Не может не повезти. Он так тяжело и долго шел к своей цели, что не мог поверить в неудачу.

Наконец заветное объявление прозвучало. Олег надвинул кепку пониже к бровям и двинулся к буфету. Оттуда, через огромное витринное стекло, и летное поле как на ладони, и пассажиры, заходящие в международный терминал. Самолет подрулил ближе к зданию и, едва заметно клюнув белым дельфиньим носом, застыл. Олег купил газировку с вишневым сиропом и прошел к столику у окна. Газировка уже заканчивалась, а дверь лайнера никак не открывалась, хотя трап уже давно присосался к фюзеляжу.

Дверь утонула внутри аэрофлотовского красавца, и, встав на макушке трапа около выхода, стюардесса в синем приталенном пальто и с белым шарфом застыла в позе швейцара. Пассажиры стали неторопливо, гуськом выходить на трап. Это были не те люди, которых привык видеть Войнов. Совсем не те. На бело-сером ноябрьском фоне с трапа спускались люди в яркой европейской одежде. Такую в ГУМе не купишь. Такую можно купить разве что у фарцовщиков на Тверской или Тишинской площади. Ну а если повезет, то и в комиссионке. Несоветский вид этих людей, живших в ином измерении, имевших другие возможности и другие ценности, пробуждал в Олеге ненависть и дьявольскую энергию. Он обязательно добьется своей цели. Никто и никак не посмеет его остановить.

Вдруг в цепочке, мерно спускающейся по трапу пассажиров, Олег увидел его. Да, точно, это он, тот человек, встречи с которым так долго ждал Войнов. Теперь надо поспешить на стоянку такси. Олег развернулся и, опираясь на трость, пошел к лестнице. Как назло, снизу ему навстречу поднимался сержант. Тот самый, от которого полчаса назад прятался Войнов. Сержант приклеил пытливый взгляд именно к хромающему мужчине. Сейчас он потребует документы, наверняка запомнит фамилию и внешность, да еще и отнимет время. А возможно, и попросит пройти в отделение. Такой поворот событий в планы Войнова не входил. Олег решил опередить сержанта. Он широко улыбнулся, подошел к милиционеру и, изображая счастливого человека, спросил:

– Товарищ милиционер, подскажите, а вот пассажиры этого рейса, – Олег указал на самолет, из которого продолжали выползать люди, – они куда будут выходить? Сестра прилетела, несколько лет ее не видел.

Сержант поднялся на пару ступеней, посмотрел на Ил.

– Международный, – сделал вывод сержант. – Это вам на улицу и к соседнему терминалу. Там выходить будут.

– Спасибо, – продолжая наивно улыбаться, качнул головой Захаров. – Поспешу, а то сами видите, – приподнял трость Олег.

– Сестру встречаете, а что ж без цветов, – кинул вслед Захарову сержант.

– Опаздывал, – парировал Олег, опять приподняв трость, как бы объясняя причину отсутствия цветов.

Теперь главное – не упустить. Олег спешил, превозмогая боль в ноге. Главное – не упустить.

Глава первая. Ненародный судья

Колючая ноябрьская ночь встретила Константина на перроне Семигорска. Поездка в плацкартном вагоне, забитом под завязку, – не самое приятно проведенное время в жизни московского сыщика. Лучше было бы взять билет в купе, но начало ноябрьских каникул исключило всякую возможность достать билет в купе, даже по блату, даже по звонку из главка. Можно было уехать другим поездом, но тогда Немирович опоздал бы. Утром надо быть в областном управлении. Дело, по которому Немировича командировали в Семигорск, не терпит нерасторопности. Генерал Савельев так и сказал:

– На контроле у замминистра.

Случилось это вчера утром. После чудом вырванного у начальника выходного Константин шел к себе в кабинет. Не успев дойти до двери, услышал голос своего начальника, полковника Кривошеева.

– Костя, зайди срочно!

Вячеслав Романович, не скрывая недовольства, объявил, что капитана Немировича немедленно требует к себе генерал Савельев.

– Опять сослать тебя куда-то хочет, – буркнул вслед Немировичу начальник.

Генерал Савельев был не только начальником столичного главка, но и тестем Константина. Скорее бывшим тестем, но если официально – пока действующим. Надо отдать должное генералу, он никогда не перемешивал семейные проблемы со служебными отношениями. Как он однажды сказал Константину:

– Ты хреновый муж, не знаю какой любовник, но очень хороший сыщик. Это тебя и спасает.

В приемной пришлось ненадолго зависнуть. Генерал был занят, видимо, чем-то важным. Костя, пока ждал, обдумывал фразу Кривошеева: «Куда-то сослать». Совсем не вовремя. Неделю назад из Прибрежного приехала Алена. Немирович так долго ждал ее решения. Он даже думал взять короткий отпуск, поехать в Прибрежный и выкрасть любимую девушку. Но какой тут отпуск? Ради выходного приходится затевать битву при Фермопилах. А тут отпуск. Приходилось довольствоваться редкими телефонными разговорами. Но, слава создателю, Алена приняла решение и приехала к Косте в Москву. Мама Алены, как ни странно, одобрила переезд дочери, хотя до последнего ворчала:

– Что ж там за проблема такая, что твой Костя до сих пор не может развестись.

– Немирович, проходите, – беспардонно ворвался в размышления Константина голос секретаря.

Генерал увидел Константина в дверях и сразу показал жестом, чтобы тот присел за стол. Сам Борис Захарович нажал кнопку селектора и попросил секретаря принести чай.

– И погорячее, пожалуйста, – добавил Савельев.

– Ругать вызвали? – спросил Немирович.

– А что это изменит?

– Ничего.

– Тогда зачем задаешь вопрос?

Константин пожал плечами.

– Я говорил с Полиной, – нахмурив брови, тихо сказал Борис Захарович. – Упирается. Не знаю, чего ждет. Любит тебя. Наверное, надеется, что ты передумаешь.

– Не передумаю.

– Это для меня не секрет. А Полина как узнала, что к тебе твоя эта…

– Алена, – вставил Немирович.

– Ну да. Что девушка твоя приехала, – генерал упорно не хотел называть имя Алены, – так совсем взбесилась. Мать настраивает, чтобы она на меня надавила. В общем, Костя, одни проблемы из-за вашего развода.

– Борис Захарович, я же честно все делаю. Не вру. С квартиры съехал, машину отдал. Полине рассказал все как есть. Решения своего я не изменю. Хочет она этого или нет, но нас все равно разведут. Не сейчас, так через месяц.

– Не поверишь, Костя, я-то тебя не осуждаю. А кроме меня, здесь есть еще особи разного рода.

– Не понимаю вас.

– Квасненко, большой друг твой в кавычках, вчера заходил. Крови партийной хочет. Как так, – передразнивая секретаря парткомиссии, говорил Савельев, – член партии, инспектор советского уголовного розыска, разрушает семью, и все ему сходит с рук. Не исключено, что этот визит с подачи Полины. Не удивлюсь.

– Исключить хочет? Так пусть исключает. Отдам партийный билет, и вся проблема снята, – предложил решение вопроса капитан.

– Сам же знаешь, что глупость морозишь! – возразил генерал. – Я вот что подумал: надо тебя куда-нибудь отправить на время. Пусть буря утихнет. А ты тем временем подвиг совершишь. Глядишь, у Квасненко рвение поиссякнет.

Отворилась дверь, секретарь Валентина Ивановна принесла чай, молча поставила поднос на стол и так же молча вышла.

– Ладно, – махнул рукой генерал, – пока я на твоей стороне. Так или иначе все решится. Давай по чайку и к нашим делам.

Костя отказался, а Савельев налил себе горячий напиток в чашку и продолжил:

– Сегодня вечером поедешь в Семигорск. Командировочный у Валентины Ивановны возьмешь. Там ЧП. Судья Павловский застрелился. Судья областного суда.

– Так где ж место для подвига? – иронично выпалил Немирович. – Я что, поеду констатировать факт наличия мертвого тела? Это же не убийство.

– А вот с этим делом надо разобраться. Народный судья в советской стране просто так себе пулю в сердце не пускает.

– А если все-таки…

– Бери командировочный, – перебил Константина Савельев, – и чтобы я здесь тебя в ближайшее время не видел. Дело на контроле у замминистра. Надеюсь, все понятно?

Константин кивнул, поднялся и, прежде чем уйти, спросил, не без подвоха:

– Перед совершением подвига разрешите вам позвонить? Мало ли какие указания будут.

– Звони! Звони и перед совершением подвига, и во время, и после, – ответил Савельев и взмахом руки отправил Немировича из кабинета.

В тусклом свете уличных фонарей здание вокзала Семигорска, восстановленное после войны в стиле сталинского ампира, напоминало средневековый замок. Если бы не огромный новенький красный транспарант на фасаде «Да здравствует Великая Октябрьская социалистическая революция!» (как-никак седьмое ноября на носу), то можно было представить, что московский гость, выйдя из поезда, попал в феодальное прошлое. Холодный ветер подгонял Немировича: нечего глазеть, быстрее внутрь.

В пустынном ночном вокзале было ненамного теплей, чем на улице. Высокие сводчатые потолки, украшенные фресками и бронзовыми люстрами, совершенно не гармонировали с деревянными лаковыми лавками и редкими пассажирами, которые кутались в черно-серые одежды. От вида этих людей становилось еще холоднее.

Костя прошел через вокзал и вышел на небольшую площадь, в надежде взять такси и поехать в гостиницу, где для него был забронирован номер. Это вам не Москва. На стоянке сиротливо стояла и пыхтела сизым дымком старенькая двухцветная «Победа» с шашечками на передней двери. От таких экипажей в Москве уже давно избавились, а здесь, видимо, не успели. Водитель, парень в кепке-пятиклинке, дремал, прислонившись плечом к водительской двери. Костя постучал в стекло. Паренек встрепенулся и широко открыл глаза.

– Гостиница «Советская», – громко произнес Немирович, – едем?

Таксист отрицательно покачал головой и надвинул кепку на брови.

– А так? – Костя прислонил к стеклу милицейское удостоверение.

Паренек оживился. Приоткрыл окно и прилип взглядом к удостоверению. Убедившись, что с ним разговаривает настоящий капитан милиции, изменил решение:

– Садитесь, товарищ капитан.

Константин устроился на переднем диване, по-другому назвать переднее сиденье «Победы» никак нельзя. Молодой таксист окинул удивленным взглядом Немировича.

– Если бы не ваш документ, – сказал парень, – никогда бы не подумал, что вы из милиции.

– А что так?

Таксист провел рукой сверху вниз, намекая на модную одежду Константина. Немирович на самом деле не учел, что здесь, в нескольких сотнях километров от столицы, фирменные джинсы, кожаная куртка на меху и замшевые шнурованные «Саламандр» смотрятся словно кабриолет «кадиллак» на улице мелкого районного городка в советской глубинке.

– А, ты об этом, – Костя хлопнул себя по коленке и заявил на полном серьезе: – В Москве все милиционеры так одеваются. Чтобы жулики нас не раскусили. Конспирация.

– Так это же сколько стоит?

– Ничего не стоит. Выдают на складе. Служебная одежда.

Водитель смотрел на Немировича открыв рот. Он осторожно притронулся к лоснящейся коже.

– Етить-мотить! Живете вы, однако!

– Что стоим, любезный, поехали! – Немирович показал рукой направление движения.

Таксист словно очнулся, поправил кепку, крепкой рукой дернул вверх рычаг переключения передач, и «Победа», зарокотав двигателем, двинулась в путь.

– А простого пассажира не повез бы? – поинтересовался Немирович.

– Не-а! – откровенно ответил таксист. – А чего тут ехать. Пятьдесят копеек – это что, выручка?

– Тебя как зовут?

– Витя.

– Витя, не обижу. Рубль дам. Все ж неурочное время.

Виктор посмотрел на Немировича и улыбнулся.

Действительно, через несколько минут Виктор остановил машину около входа в гостиницу. На счетчике застыла цифра пятьдесят две копейки. Костя, как и обещал, протянул парню рубль.

– Спасибо! Если что, я всегда у вокзала.

Отдохнув в номере пару часов, Немирович отправился в местное управление. Семь минут пешком, и капитан на месте. Дежурный подсказал, как найти нужный кабинет. Длинный коридор на втором этаже встретил Немировича стройной шеренгой портретов с мудрыми, полными дум о нуждах народа членов Политбюро. После портрета Устинова Костя увидел нужную дверь. Он постучался и вошел.

– Подполковник Карнаухов, начальник УГРО, – представился коренастый мужчина с квадратными скулами и широко посаженными карими глазами, после того как познакомился с документом Немировича. – Там на двери табличка, это про меня. А это, – Карнаухов указал на щуплого рыжего мужчину в прокурорской форме, – Аркадий Борисенко, следователь районной прокуратуры. Он как раз и ведет дело судьи.

– Дело! – недовольно фыркнул рыжий следователь. – Какое тут дело? Я вообще не понял, зачем прислали вас из министерства. Самоубийство. Другие версии исключены. Я бы еще вчера дело закрыл.

– Константин, – произнес Немирович и протянул руку сначала Карнаухову, а затем Борисенко. – Тот же текст я вчера сказал генералу Савельеву. Смысл ехать, отвлекать людей от дел. У вас, я так понимаю, как и у нас, окончание борьбы с преступностью не предвидится?

Борисенко сбросил маску недовольства и захихикал.

– Как и везде, – согласился он с Немировичем. – Вот, – указал Борисенко на папку, лежащую на столе. – Дело Павловского. Знакомьтесь.

Тело областного народного судьи нашли на обочине дороги, рядом с его машиной. Недалеко, около полукилометра, село Жуковка. Погиб судья от выстрела в сердце. Рядом лежало ружье. Это была вертикалка ТОЗ. Двустволка принадлежала самому Павловскому.

– А что делал на этой дороге Павловский? – спросил Немирович.

– Ехал из охотхозяйства. На охоте был. Вдруг собрался, сказал, что плохо себя чувствует, и поехал домой. Через два часа житель села Суханов ехал мимо на велосипеде и увидел труп. Там дальше заключение эксперта.

В заключении Костя прочитал: на ружье отпечатки пальцев самого Павловского, других нет, рядом с автомобилем следов посторонних не обнаружено. Но одна деталь показалась Немировичу странной.

– Аркадий, а на что ездил охотиться Павловский?

– На утку.

– На утку, насколько я знаю, заряжают мелкую дробь.

– В это время тройкой забивают, – пояснил Карнаухов. – Утка жирная, мелочь может не взять.

– Вот, – продолжал Немирович. – А выстрелил себе в сердце Павловский пулей. Зачем ему пуля, если он на утку поехал? Получается, он заранее задумал свести счеты с жизнью и специально взял с собой патрон с пулей. Так?

– Ничего удивительного здесь нет, – спокойно парировал Борисенко. – В патроннике у него были еще патроны с пулями. Может, они у него там давно лежали.

– Да, – опять вступил в разговор начальник УГРО, – я сам охотник. Часто в патронташе остаются разные патроны. Ходил зимой на кабана. С пулями ходил. Ну и остались эти патроны. У меня такое часто бывает.

– Ну теперь понятно, – удовлетворился пояснением Константин.

– Капитан, – сморщил веснушчатое лицо Борисенко, – здесь никаких сомнений. Вон там дальше письмо. Павловский писал. Его почерк. Почитай, и все будет понятно.

Костя перелистнул страницу. «Дорогая моя Аллочка, жить с этим мне тяжело. Прости! Пора мне…» – на этом текст обрывается.

– Ну знаете, коллеги, – почесал в затылке Немирович, – вопросов меньше не стало. Судя по почерку, на коленке писал?

– В машине, – пояснил Борисенко.

– Писал-писал и бросил, – рассуждал Константин. – Нет! Письмо – это так себе доказательство. Работаем дальше.

Немирович и сам не понимал, что он хочет найти и зачем ему это нужно. То ли ответственность перед Савельевым чувствовал, то ли желание потянуть время, генерал же просил быстро не возвращаться. Нет, скорее это его, Константина Немировича, внутреннее состояние. Если взялся за дело, сделай так, чтобы ни одна запятая не вызывала сомнения. Он уважал себя за это, но иногда злился на свою дурацкую педантичность. Немирович продолжал скрупулезно вчитываться в каждый документ. При малейшем сомнении опять вопросы, вопросы и вопросы. Борисенко начал нервничать.

– Вы что, Константин, сомневаетесь в наших способностях? – не скрывая нервозности, спросил следователь.

– Упаси бог! Я, Аркадий, выполняю строгое указание замминистра. А он прямо приказал: ковырнуть каждое слово, каждую букву. Вы что думаете, мне охота тут, в чужом городе гостиничных клопов кормить? Вы меня понимаете, Аркадий?

Борисенко кивнул, но выражение лица его не изменилось. Когда Немирович прочитал дело до конца, он вернул папку Аркадию и спросил:

– Коллеги, я сегодня без завтрака, а где тут можно достойно перекусить?

– В нашей столовой, – ответил Карнаухов и посмотрел на часы. – Рановато, правда. Она в одиннадцать открывается. Если дождешься, не пожалеешь. Кормят очень хорошо и недорого.

Костя посмотрел на часы. До открытия еще сорок минут. Сидеть в кабинете Карнаухова ему не очень хотелось, но и шляться по улицам неизвестного холодного города в поисках пропитания тоже не прельщало.

– А тело судьи в морге? – спросил Константин.

– Ну да! – еще больше насупился Борисенко.

– Так самое время, пока голодный желудок, посмотреть на убиенного.

Костя, не дожидаясь ответа следователя, надел куртку и встал у двери.

– Пойдем или поедем? – стараясь смягчить нервозную обстановку, весело спросил Немирович.

– Поедем, – буркнул Борисенко и начал одеваться, – это неблизко.

Пока ехали в прокурорском рафике, Борисенко немного оттаял. Костя уловил изменение настроения молодого следователя и продолжил приставать с вопросами:

– А семью почему не опрашивали?

– Легко сказать, – вздохнув, ответил Аркадий. – Жена горем убита. Сын, он еще от первого брака, в заграничной командировке. Пока не знаю, сообщили ему или нет. Да он ничего и не скажет. Они давно с Павловским не общались.

– Все-таки почему он на пошел самоубийство?

– Я думаю, из-за болезни.

– Какой болезни?

– Опухоль у него нашли. Оперировать врачи не решились. Лекарствами пичкали, а это – сам понимаешь.

– И давно он болел?

– Нет. Где-то с месяц назад диспансеризацию проходил, и на снимке увидели. По-моему, он даже жене не сказал. Ну так его сослуживцы говорят.

– А чего ты эти показания к делу не пришил?

– Капитан, ну ты шустрый. Его сослуживцы – все судьи. А с ними… сам понимаешь.

– Да, – согласился Немирович, – я этого не учел.

В морг Немирович, было бы его желание, никогда не заходил бы. Эта гнетущая обстановка предпоследнего пристанища человеческих тел, запахи, звуки вызывали естественное отторжение. Но такая у сыщиков работа, хочешь не хочешь, а на труп надо посмотреть.

– Да, рак, вторая-третья стадия, – хриплым утомленным голосом подтвердил диагноз судебный эксперт. – Я не онколог, не знаю, сколько ему было еще отведено, но, думается мне, недолго.

Константин приподнял простыню и посмотрел на рану.

– В упор, – пояснил эксперт. – Сломано ребро и пробито сердце. Не мучился.

– С таким диагнозом это лучший выход, – тихо сказал Борисенко.

– Не знаю, не знаю, – ответил на это Немирович и вышел из помещения.

В столовой управления МВД действительно кормили чудесно. После завтрака, больше похожего на обед, Немирович позвонил генералу Савельеву.

– Можете смело доложить замминистра – здесь все чисто. Настоящее самоубийство, – со свойственной ему иронией вещал капитан. – Самое что ни есть настоящее. Письмо есть, наличие неизлечимой болезни есть, ружье с пальчиками судьи есть. Сослуживцы говорят о странном поведении Павловского в последний месяц. Жену пока не допросили. В ее состоянии это невозможно. Письменный отчет напишу по прибытии. Товарищ генерал, капитан Немирович доклад окончил.

– Это как же вы, капитан, – после небольшой паузы заговорил Савельев, – за полдня успели и дело изучить, и труп осмотреть, и с судьями пообщаться?

– Делегировал полномочия, – мгновенно нашелся Немирович. – С судьями местный следователь разговаривал. С его слов и докладываю. В общем, Борис Захарович, нечего мне тут делать. Отзывайте меня.

– Непохоже это на тебя, Костя. Но в чем причина твоей спешки, я догадываюсь.

– Товарищ генерал… – Константину не терпелось возразить.

– Меня послушай! – резко оборвал капитана Савельев. – В Москве тебе сейчас делать нечего. Девушка твоя подождет. Знала, с кем связывается. Замминистра докладывать не буду. Рано еще. Поговори с женой, с судьями, с друзьями. Пройди по его дорожке. С кем он там на охоте был, их тоже выверни наизнанку. Да что я тебя учу? В тебя литр водки влей, ты все равно дело свое сделаешь… Вопросы?

Немирович молчал. Не особо приятны ему были слова Савельева. Ясно одно: генерал прячет его от разбушевавшегося секретаря парткома. Но почему так сложно? Можно было отправить в отпуск. Взял бы Костя билеты, сел бы с Аленой в поезд и поехал бы в Крым. Там сейчас народу мало, пансионаты и ресторанчики свободны. Мягкая красивая осень. Что еще надо уставшему от хмурых будней сыщику? Но нет, надо окунуть Немировича головой в провинциальное болото.

– Ты куда делся? – не дождавшись ответа, строго спросил Савельев.

– Здесь я, товарищ генерал. Я вас понял. Продолжаю имитировать разыскные мероприятия.

– Шутник! Работай!

Общение с коллегами Павловского ничего нового для Немировича не открыло. Хороший товарищ, настоящий коммунист, честный, справедливый и так далее. О болезни своей не распространялся. Знали только некоторые друзья. Даже жене не спешил говорить. Словом, золотой был человек. С женой, Аллой Павловской, так и не удалось нормально поговорить. Женщина была под присмотром медиков, постоянно на уколах. Постоянно твердила:

– Похоронить надо по-человечески, похоронить Сереженьку.

И все время спрашивала, не опоздает ли она на похороны. Алла была много младше Павловского. Со смертью мужа мир ее стал серым и непригодным к жизни. Женщину можно понять. Пройдет какое-то время, скорбь уйдет, и останется она одна в большой квартире. Детей у Павловских не было. А взрослый сын Сергея для Аллы чужой человек.

На следующий день Немирович пришел на похороны. Он расположился в сторонке и внимательно рассматривал всех присутствующих. Несмотря на хмурый дождливый день, людей было много. И все они представители областной власти. Простых граждан Константин не наблюдал. Откуда им, простым, здесь взяться?

После похорон капитан взял служебную машину в управлении и поехал в то самое охотхозяйство, где последний раз видели живым Павловского. Савельев сказал вывернуть наизнанку его друзей-охотников. Легко сказать. Один из них второй секретарь обкома Ганьчев. Попробуй его выверни, выворачивалка сломается. Другой, коллега Павловского, судья областного суда Пантюхин. С ним удалось поговорить. Однако ничего нового Пантюхин не добавил. А вот егерь Семченко вызвал у Немировича двоякое чувство. Скрытный, недружелюбный. Общался явно неохотно. То ли есть что скрывать, то ли сам по себе человек такой.

– А вы, Игорь Митрофанович, нашего брата недолюбливаете, – заметил Немирович, не отводя пытливого взгляда от егеря. – Есть причины?

– Одна у меня причина, – басил Митрофанович, – надоели. Возитесь с этим Павловским как с писаной торбой. Сколько простых людей вон травятся, вешаются, из окон прыгают, а никто особо и не шевелится. Почему человек Бога прогневил? Зачем руки на себя наложил? В чем причина? Может, его кто вынудил или жизнь такая «сладкая», что в петле уютнее? Чего вы в этом не разбираетесь? А я скажу чего: не надо это вам. Дырки в голове нет, брюхо не распорото, ну и маршируй на кладбище. Одним меньше, одним больше. Государство не обеднеет. Бабы еще родят. А вот Павловского потеряли, так трагедия на весь Союз. Аж из Москвы сыскаря прислали. Эта птица поважнее тысячи других будет.