Калигула или После нас хоть потоп
- -
- 100%
- +
Вода набегала на плоский берег. Жадно захватывала с собой раковины и песок. Одна волна заботливо разгладила берег, другая рассыпала по нему ракушки. Третья все смыла. И так без конца.
Месяц раскачивался на волнах, словно серебристый челн.
Квирина любовалась волнами, а Фабий разглядывал ее лицо.
– Помнишь, Фабий, как ты играл в Остийском театре? Ты разорвал свой центункул, и я тебе его зашила. В тот день я в тебя влюбилась.
Пряди ее длинных волос щекотали его губы, он вдыхал их запах.
– Тогда я была глупой девчонкой, глупой шестнадцатилетней сумасбродкой, но в тот вечер я шла домой, ничего не видя и не слыша, думая только об одном: быть с тобой рядом, что-то сделать для тебя… Чтобы ты меня заметил… И я убежала в Рим и стала танцевать…
Он с умилением слушал эту незатейливую исповедь, потом крепко обнял хрупкие плечики и начал целовать ее глаза и губы.
– Я не могу теперь без тебя жить, Фабий. – И Квирина прижалась к нему. – Я немножко боюсь за тебя. Сейчас ты здесь и не должен никуда уходить, я не отпущу тебя…
Она гладила его лицо и волосы, на губах и на кончиках пальцев сама нега, в сердце блаженство. Она сказала тихо и радостно:
– Я никогда не была так счастлива, как сегодня, мой дорогой! – И добавила задумчиво:
– Возьми меня снова на руки, отнеси на корабль, который поплывет далеко, к зеленому необитаемому острову, где только великолепные цветы и разноцветные птицы и мы вдвоем. Это будет Остров счастья. Ты, я и все. Одни. Все время одни, хочешь?
Фабий гладил ее черные волосы, целовал губы и смеялся, страстно шепча среди поцелуев:
– Этот Остров счастья, девочка, мы устроим здесь. Дома. На родине.
Нашей родине. Если у меня есть ты и мое искусство, я властелин мира. Что мне император!
– Что тебе император… – повторила она. Потом задумчиво добавила:
– Императора никто не любит, а тебя любит столько людей.
Он вскочил и взял девушку за руку:
– И для этих людей я буду сегодня играть. Идем!
На ее испуганный взгляд он ответил немного вызывающе, немного раздраженно:
– Все время бояться? Все время жить, скрываясь? Я так не могу.
– Это в тебе говорит вино, милый, – сказала она примирительно, – не храбрись…
Он беззаботно махнул рукой:
– "Смелому счастье в подмогу!" – говорит Вергилий. – Идем!
Он потянул Квирину к огонькам жилищ. Глиняная бутыль осталась лежать на разрытом песке.
У моряка, говорят,В каждом порту – любовь,Но обручен морякТолько с зеленым морем.Лишь оно над ним всевластно,Лишь ему он предан страстно,Лишь его во все векаЛюбит сердце моряка.Да, зеленая отрава,Только ты – моя отрада!Так снимай меня скорейС якорей…Едва отзвучала матросская песенка, в таверну вошел высокий мужчина, а за ним бесшумно проскользнуло маленькое хрупкое создание, укутанное в плащ, только черные глаза смотрели боязливо и испуганно.
Мужчина помял длинную редкую бороду и заговорил, коверкая латынь:
– Привет властителям моря, братьям Нептуна. Я пришел из далеких стран, владелец бескрайних земель, сегодня пеший путник, у которого жестокие люди здешних мест недалеко от вашего города, который, говорят, называется Остией, украли коня, ослов и мулов, повозки с дорогими товарами и драгоценными подарками. Мое великолепное платье они сняли с меня. Моих рабов освободили, а меня самого с этой развалиной оставили бедам и опасностям ночи. Я хочу обратиться к властям. Где вооруженные стражи вашего порядка, чтобы твердой рукой вернуть мне то, что мне принадлежало?
Рыбаки уже были достаточно подвыпившими, но, несмотря на это, поняли смысл слов чужеземца. Ведь надо же, событие. И какое. Это известие всколыхнет спокойную поверхность дремлющей Остии. Они с участием обратились к чужеземцу:
– Откуда вы, благородный господин?
– С дельты Нила, граждане.
– А что это за куча тряпья?
– Это живая жертва великой Изиде. Поэтому она тоже идет со мной в Вечный город.
– Парень или девушка?
– И то и другое, уважаемые.
– Фу, вот это нравы! И тебе не стыдно!
– Стыд, мои дорогие, – удивительное слово. Мы, люди владетельные, этим словом не владеем. Очевидно, только низкий плебс может похвалиться этим качеством. Зачем нам, богатым, стыд? Чего нам хочется, то для нас закон, и за свое желание мы платим золотом.
– И у тебя есть золото, человек? – заикнулся Октав Семпер, и в его затуманенных глазах появился жадный блеск.
– Две бочки золота у меня отобрали. Поэтому я и хочу его вернуть. Ну, где ваши стражники?
– Э. дорогой, ваши попытки напрасны. Наши вигилы нализались, как повелевает Бахус, и давно уже храпят в канаве у дороги. Теперь их не разбудит даже гром.
– Так, значит, за вашим покоем никто не следит и вы отданы на произвол любого грабителя?
– Эй ты, бородач, не болтай попусту. Что там грабители. Мы сами рады, когда видим, как вигилы уходят. А на твои несчастья нам начхать. Пусть тебе помогает твоя Изида. ха-ха!
– Так. значит, в этих краях закон ничего не значит?
– Ты попал в самую точку. Ха-ха! Ничего.
Мужчина сверкнул белозубой улыбкой и внезапно заговорил на безупречной латыни:
– Спасибо вам за сообщение, остийские люди, а за ясность ума вы должны быть благодарны этой здоровой воде, которой трактирщик так основательно разбавляет вино. Ну, теперь можно и представиться.
Он сбросил плащ, сорвал бороду и расхохотался, видя изумленные лица рыбаков.
– Люди добрые, да ведь это сам Фабий Скавр! Фабий! Фабий!
– Ах ты бездельник! Ах ты чучело комедиантское! Снова ты нас провел, хитрец. Откуда ты!
Тем временем из-под плаща вылезла Квирина. Ее появление было встречено взрывом хохота. И снова все обратились к Фабию:
– Говорят, ты здорово отличился в Риме, не так ли? А теперь скрываешься от доносчиков? Пей быстрее. Трактирщица! Рыбы! Оливок! Вина для нашего весельчака и для нашей Квирины! Ну рассказывай! Дайте ему поесть! Он скрывался бог знает где и, конечно, голоден. Ешь! Пей!
Рассказывай!
Челюсти Фабия заработали. Это прекрасное занятие жевать так, что за ушами трещит, но только рыбаки нетерпеливы, все хотят знать.
Октав Семпер таращит глаза на эту пару: вот так дело, птичка уже в силках! О Юпитер Громовержец!
– Рассказывай, что ты играл в Риме, почему тебя за это преследуют, как паршивого пса! Рассказывай, рассказывай!
Фабий усмехнулся, сначала Квирине, потом рыбакам.
– Рассказать об этом трудно, друзья. Но если вы дадите мне возможность доесть тунца и запить его вином, я вам это сыграю. Хотите?
– Вот это разговор, дорогой ты наш! Давай играй. Подожди! Как так сыграешь? Ты один? Сколько же вас было в Риме?
– Наверное, двенадцать.
– А здесь ты хочешь играть один?
– Так, может быть, мне послать в Рим за остальными?
Все рассмеялись. Послушайте его, он хочет играть один!
– Хотел бы я на это посмотреть! Ну, играй! А ты, девочка, собирай деньги. У каждого из нас еще завалялся какой-нибудь сестерций. Ну так за дело, Фабий!
Рыбаки перенесли лавки, сдвинули столы и уселись поплотнее, чтобы освободить место для сцены. Трактирщица стояла в дверях кухни, сложив костлявые руки на ввалившемся животе. Трактирщик подправлял факелы, воткнутые в стены, чтобы лучше светили.
Фабий одним глотком допил кружку, вытер губы тыльной стороной ладони и поставил посреди "сцены" стул.
Наступила тишина. Только Семпер Ступид не мог угомониться и, обозвав трактирщицу огородным чучелом, потребовал вина.
– Пш-шт! Заткнись, Ступид! – зашипели на него со всех сторон.
Фабий вскинул руки:
– Благородные господа, я приветствую вас, пришедших посмотреть новую комедию! Многочисленная труппа Фабия Скавра покажет вам фарс, который называется "Бездонная бочка". Ну, мои дорогие, веселитесь!
Все зааплодировали. Очень интересно, как это сыграет "многочисленная труппа".
Фабий подошел к стене. Квирина подала ему глубокую медную миску и дубинку. Миску он надел себе на голову. а дубинку взял в руки. Повернулся к публике. Все рассмеялись: посмотрите, солдат! До чего хорош! Просто лопнуть можно от смеха, ха-ха!
Квирина забилась в угол и смотрела. Солдат заговорил. Разве это голос Фабия? Нет! Голос был писклявый, резкий:
– Громы и молнии, люди, не толкайтесь так! У кого тессеры, марш на свои места. У кого нет, смывайтесь! Раз мы в театре – здесь будет порядок, это так же верно, как то, что я преторианский центурион Тард!
Фабий двинулся от стены к середине, расталкивая руками невидимую толпу, эта толпа относила его, он угрожал, рассыпал удары и цветистые проклятия.
Потом засопел, вытер пот, приподняв миску, и уселся на стул.
– Фу. Нет, это не люди. Толкаются, словно волы в хлеву. Не уважают представителя власти. Но я вам покажу, бродяги. Я здесь лицо важное. – Он посмотрел вдаль, как будто на сцену:
– Можно было бы уже и начать. Эй вы, комедианты паршивые, пошевеливайтесь!
Таверна сотрясалась от хохота. Великолепный центурион с дырявой миской на башке и с дубинкой! Правда, Фабию часто приходилось сталкиваться с этими вояками. Он хорошо их знает.
Центурион, опираясь о дубинку – символ власти. – настороженно смотрел перед собой:
– Наконец-то начали! Не до утра же мне торчать здесь! Ого! Что это там на сцене? Пекарня? Ха-ха! Такого в театре еще не было. Посмотрите.
Собрание пекарей? Вот глупость-то. Какое нам дело, что один пекарь строит себе новую пекарню, а другой будет печь хлеб из гнилой муки? Главное, что он улучшает хлеб, не так ли?
Центурион самозабвенно ковыряет в носу и оглядывается по сторонам.
– Вон там сидит господин префект. С претором. О чем они шепчутся?
Префект выглядит рассерженным. Вот так дело! Не происходит ли на сцене чего-нибудь недозволенное? Ага, пекари договорились, что, когда эдил придет проверять качество хлеба, они дадут ему взятку. Это хорошо, ха-ха.
Центурион опомнился и вскочил:
– Что? Взятку эдилу? Разве это возможно? Нет, это запрещено! Это неуважение власти, это бунтарство – о громы! Перерыв. Люди аплодируют как сумасшедшие. Теперь перерыв? Это мысль! А я и не знаю, должен ли вмешаться. Нет, ничего. Префект сидит. – Он садится и вытирает пот. – Буду тоже сидеть. Почему эти люди так хлопают? Нет здесь ни голых женщин, ни фривольных речей. даже ни одного пинка или пощечины! Что это за дикий театр? Да к тому же еще такая жара!
Центурион облокотился о несуществующую спинку стула, вытирает шею и лоб, обмахивается.
Рыбаки кричали, подталкивая друг друга плечами, смеялись.
Семпер Ступид незаметно поднялся и тихо вышел через задний вход. И припустился бегом, то и дело оглядываясь назад, не выследил ли его кто-нибудь.
– О громы и молнии, – пищит центурион важным голосом. – Вот и продолжение. Ученики пекаря месят хлеб. О Фурии, и это темп? Был бы я их хозяином, я бы проломил им головы! Да они еще и поют:
Так что, братцы, надрыватьсяДа стараться – не спеши…– Ага, идет сам хозяин с плеткой! Так вам и надо, ленивый сброд!
Теперь им достанется! Добавь тому по заднице. Наконец-то хоть какой-то скандал, ха-ха!
Центурион оглянулся назад, заржал, похлопал себя по коленям, смех его был такой заразительный, что рассмеялась и Квирина, смеялись рыбаки. Ну и пройдоха этот Фабий, всегда найдет то, что нас всех волнует! А как умеет представить! Этот балбес центурион так глуп, что можно просто надорваться, ха-ха!
Игра продолжается. Центурион злится на учеников, которые хотят получать зарплату деньгами, а не гнилым хлебом, бросает настороженные взгляды в сторону префекта, когда эдил на сцене берет взятку. Все хорошо, ничего не случилось. На сцене люди ринулись покупать хлеб, кричат, ругаются, кто эту плеснятину станет есть? А эти господа наверху тоже жрут… Что?
– Разрази меня гром, что это? Они бросили эдила в бочку с тестом.
Центурион вскочил и смотрит испуганно.
– Подождите! Я не успеваю следить! И чего эти люди в театре так ревут?
Что, сенаторы? О господи! Так это не пекари, а сенаторы в белых тогах с красной каймой! И они пекут не только заплесневелый хлеб, но и паршивые законы? Так это оскорбление сената!
В этот момент центурион скинул шлем, отбросил дубинку и выпрямился, и вот уже снова это Фабий, он страстно декламирует заключительные слова своей роли из "Пекарей":
Но он ли главныйВиновник бед?А как же славный,Тот продувной богатый сброд,Что род от Ромула ведетИ тем не менее умелоОдно лишьМожет делать дело –Нас обирать?! Не он ли тутИ главный вор,И главный плут?..И точно так же, как тогда, в театре Бальба, взволнованные зрители повскакали со своих мест, вскочила и Квирина, и снова ее охватил страх, как тогда в театре. Никто и не заметил, как тихонько открылись двери.
Обвинения Фабия бьют, как град:
Весь свой век на них однихГнем свои мы спины,А они для нас пекутХлебы из мякиныИ жиреют что ни час,Словно свиньи, за счет нас…– Довольно! – прервал монолог Фабия голос острый, как меч, и в мгновение ока Фабий был окружен центурией вооруженных преторианцев. У входа в таверну стоял Семпер Ступид и выжидательно заглядывал внутрь.
Таверна разом затихла. Слышно было только шипение факелов.
Центурион преторианцев Камилл подошел к Фабию:
– Ты актер Фабий Скавр?
– Да.
– По приказу императора ты арестован. Следуй за нами!
Квирина зарыдала, бросилась к Фабию, пытаясь прикрыть его своим маленьким телом. На лице Фабия не дрогнул ни один мускул. Только в глазах мелькнул испуг, и он наклонился чуть вперед, как животное перед прыжком.
Но потом выпрямился и сказал:
– Идем.
Он обнял Квирину и почувствовал, как бешено колотится ее сердечко.
– Не забывай меня, моя дорогая.
Их оторвали друг от друга. И его, окружив плотным кольцом, повели к коням.
Испуганные рыбаки бросились следом за Фабием с криками и проклятьями.
Вскоре был слышен только топот и виднелись удаляющиеся огоньки, которые, словно рыжая лисица, убегали со своей добычей в ночь.
Глава 29
Звездное небо нависло над Капри. Вечер сменился ночью, но император еще не ложился. Он сидел в таблине над табличками из римской квестуры и считал. Его фиск удерживает больше 2700 миллионов сестерциев. Император экономит деньги вовсе не из жадности, как упрекают его римские богачи. Он экономит на случай эпидемии, на случай землетрясения, которое может разрушить города, на случай финансового кризиса, который может разразиться в любой момент, как это случилось четыре года назад; тогда это обошлось Тиберию в сто миллионов сестерциев. И прежде всего он экономит на случай войны, хотя всеми силами стремится ее не допустить. Армия – дорогое удовольствие. Каждый солдат даром ест хлеб, а от этого хлеб дорожает.
Но ничего не поделаешь. "Армией держится моя власть, – размышляет Тиберий. – Макрон невежа, но, что такое армия, он понимает. Сборщики податей в провинциях сдадут в этом году эрарию и фиску столько-то сот миллионов сестерциев, казна снова наполнится, и тогда все будет в порядке".
Раб объявил, что до полуночи осталось два часа.
Если император не спит, то не спят и слуги. На террасах виллы сидят рабы. Большая их часть окружила вольноотпущенника императора, номенклатора Ретула. Они напряженно ждут. Сегодня ночью перед императором предстанет любимый римлянами актер Фабий Скавр. Что станет с ним, когда взойдет солнце? Всем известно: он подбивал народ к бунту, а за это полагается страшное наказание. Некоторые рабы видели, как Фабий играл на улицах, прежде чем по приказу Макрона их отправили на Капри. Старый номенклатор Ретул видел его не однажды.
– Я вам вот что скажу, этот Фабий – хороший парень. Не боится сказать, что думает. Народ не даст его в обиду, и если он отсюда не вернется, так увидите, какой шум поднимется в Риме.
Рабы, по привычке присев на корточки, слушали и ждали. Между тем внизу к маленькой пристани подошла легкая либурнская бирема. Небольшая процессия направилась по крутой дороге вверх. Восемь факелов, восемь здоровенных преторианцев, они ведут Фабия со связанными руками. Четверо впереди, четверо сзади. Посередине Фабий, а за ним центурион Камилл.
Они медленно поднимались к императорской вилле. Камилл всю дорогу из Остии молча разглядывал актера. И во взгляде его была жалость. Он тоже знал Фабия, видел его не один раз и не один раз аплодировал его трюкам и шуткам. Жаль такого человека. Четыре факела впереди, четыре сзади, сейчас они поднимутся на скалистый утес над морем. Фабий двигается механически, как машина. Камилл, утомленный гнетущими мыслями, отстает все больше и больше.
– Подожди, Фабий, не несись так, – вполголоса говорит центурион, – ведь наверху тебя не ждет ничего хорошего.
Фабий замедлил шаг и, не оборачиваясь, тихо спросил:
– Ты знаешь, что меня ждет?
Камилл тяжело засопел.
– Как что? Как что? Зачем этот глупый вопрос? Неужели об этом надо говорить? – воскликнул он.
– Чему быть, – сказал Фабий, – того не миновать…
Запыхавшийся центурион просипел сзади:
– Не миновать. А вдруг? Смутьянов мучают, целыми часами рвут тело на части, целыми часами, прежде чем… понимаешь?
Фабий вздрогнул:
– Понимаю.
Камилл шептал:
– Сейчас подойдем к развилке. Мы пойдем прямо, а дорога направо ведет к утесу. Там близко. Оттуда сбрасывают… ну, ты знаешь. Если ты поторопишься, то будешь там в два счета. Я их задержу, а ты прыгай – и дело с концом, без мучений.
Фабий пошел еще медленнее.
– Почему ты предлагаешь мне это? Ведь тут речь идет о твоей жизни.
Центурион заколебался:
– Ну… так… – и грубо добавил:
– Ты что меня допрашиваешь? – А потом настойчиво:
– Скажи, хочешь?
Фабий минуту помолчал, глубоко вздохнул:
– Не хочу, мой милый. Пусть будет, что будет. Но я все равно очень благодарен тебе. Как тебя зовут? Камилл? Хорошо. Слушай, Камилл, как будешь в Риме. сходи в Затиберье. Спроси моего отца Скавра. Он тебе покажет, где живет моя девушка. Квирина ее зовут. Запомни! Квирина. Отдай ей это кольцо. Я получил его от тетрарха в Антиохии. Красивое кольцо, золото и агат, как ее глаза. Пусть останется ей на память. И кланяйся ей.
И отцу кланяйся.
– Передам и скажу, – заикаясь, произнес центурион.
Фабий протянул к нему связанные руки, и Камилл неловко снял кольцо, делая вид, что осматривает веревку.
– Но у меня нет второго для тебя. Чтобы ты выпил на моих… в память обо мне…
– Ты что ж думаешь, актер? За это пить? Некстати ты шутишь, – обиженно сказал Камилл.
– Кто идет? – раздался в темноте голос.
Перед ними вспыхнули факелы. Под факелами стояли здоровенные стражники-германцы.
– Центурион Камилл и восемь преторианцев, согласно приказу, ведут Фабия Скавра к императору. – И тихо добавил, обращаясь к Фабию:
– Положись на меня, кольцо отдам кому надо. И все передам…
***Ночь все тянулась. Предвесенняя, холодная, напоенная запахом моря.
Положение звезд на небе указывало, что после полуночи прошел час.
Бледно-зеленая, покрытая пятнами луна была похожа на шляпку поганки, торчащей из мха.
Император между тем лег и уснул. Нужно ждать, когда он проснется.
Камилл отвел Фабия в помещение, где сидели стражники. Восемь преторианцев неотлучно были при нем. Все молчали. Камилл поднес чашу с вином к губам арестованного. Фабий сидел на скамье и смотрел на пламя факелов. Их свет напоминал ему глаза Квирины. Счастье мое! Счастье мое, ты не было долгим!
Он вновь переживал часы, проведенные с ней. Этим он скрашивал ожидание, но на воспоминания о любви легла тень, и ожидание сгущало ее. Час, два, четыре. Приближался рассвет, когда его повели к Тиберию.
Император сел в обложенное подушками кресло из кедрового дерева.
Бледное, со следами страданий и страстей лицо испугало Фабия. Он понял: ему конец. Удары волн, шум которых доносится сюда, отсчитывают последние мгновения его жизни. У него подогнулись колени. Я паду ниц, я буду просить и плакать, буду биться головой об пол, может быть, он смягчится!
В голове мелькнула мысль о Квирине. о театре. Ему почудилось, что к нему прикованы глаза Квирины, глаза сотен людей, для которых он играл.
Фабий сжал кулаки. Я не буду плакать. Не буду просить! Он заставил себя успокоиться, отбросил ненужные мысли. Смотри-ка, вот откуда управляют миром. Этот старик в пурпурном плаще шевельнет рукой, и пурпур крови окрасит мрамор. Сейчас он заговорит, будет спрашивать. Говорить что думаешь, лгать, не лгать – все едино. Приговор не изменится.
Тиберий из-под прикрытых век рассматривал актера. Он почти никогда не оказывал плебею чести говорить с ним. Отчего же сегодня ему захотелось сделать исключение? Каприз. Так вот он, слишком разговорчивый герой фарсов, который высмеивает власть имущих. Он бледен. Знает, конечно, что с острова ему не вернуться, и все-таки держит голову прямо и смотрит мне в глаза. Ну, приступ отваги. Бывает, а после приходит отчаяние и начинаются вопли. Тиберий нахмурился. Он любил наслаждаться страданиями осужденных.
Не потому, что был кровожаден. Он мстил за то, что сам был наказан судьбой. Сейчас ты начнешь извиваться, как прикованный к скале Прометей.
Император жестом удалил стражу и произнес:
– Ты играл в театре Бальба мим о пекарях?
– Да, – ответил голос, силившийся быть твердым.
– Ты играл героя из народа, как я слышал: посмотрим, что ты за герой.
Всякий скажет, что актер – это ничтожество.
Взгляд Фабия метнулся в сторону. Долго ли я выдержу? Много ли удастся снести и не унизить себя? На чем сосредоточиться, чтобы превозмочь боль, которая его ждет? Он старался избежать императорского взгляда.
– Зрители хотят, чтобы у нас каждый день было новое лицо. – Он пожал плечами. – Поэтому в конце концов у нас не остается никакого…
Во взгляде императора было презрение. Змея. Скользкая змея. Хочет найти щель, в которую можно уползти.
Под сросшимися бровями Тиберия сверкнули жесткие глаза.
– Кто сочинил этот фарс?
– Я.
– Ты, – тихо и угрожающе произнес император. – Мне не сказали, что ты к тому же еще и поэт.
– Убогий рифмоплет, господин, жалкий невежда.
– Которому нравится выбирать высокие мишени для шуток, – перебил император. – В чем там было дело?
Фабий напряг внимание:
– Твои доверенные, конечно, рассказали тебе…
– Отвечай!
– Речь шла о пекарях и эдиле.
– Аллегория?
– Кое-кому, возможно, почудилось сходство с римскими сенаторами…
– А тебе? Только не лги!
"Лгать я не буду", – подумал Фабий и сказал:
– Тоже.
– Откровенно. А что тебе не нравится в сенаторах?
Фабий заколебался. Как это сказать? Он и сам толком не знает. Всем его зрителям что-то в них не нравится. Он ответил:
– Что мне в них не нравится? Об этом говорится в пьесе, мой господин.
Господа в сенате решат: повысим цену на хлеб на три асса. Богатый пекарь сдерет эти три асса с пекаря победнее, тот – с нас, а мы? У нас не хватает на хлеб. Откуда это пошло? Сверху…
На прыщавом лице Тиберия появилась легкая улыбка. Смотри-ка, ничтожный гистрион. Ничего не значит для истории, а понимает игру этих ворюг. Ворюг, надевших личину добродетели, а ведь они могут раздавить этого червя. И он решается говорить правду не только десяткам тысяч зрителей, но и ему, императору. Тиберий знает цену правды. Он знает, что это дорогой товар, который даже владыка мира не сможет купить ни за какие сокровища. Все и всегда ему лгали. А этот человек не боится говорить то, что думает.
Императору пришло в голову, что происшедшее в театре Бальба подрывает общий порядок. но злорадство по отношению к торговцам-сенаторам взяло верх над государственной осмотрительностью. Он без гнева проговорил:
– Ты бунтовщик, Фабий Скавр! Ты слишком далеко зашел.
Император не сказал вслух, что ему приятно, как актер заклеймил его противников, и неожиданно добавил:
– Скажи, а почему ты не изобразил и меня?
Фабий сделался иссиня-бледным. Этого вопроса он не ждал. Плечи его ссутулились, он пытался собраться с силами. Как, как, о боги. выскользнуть из этой ловушки. Но все равно, возврата нет. Он выпрямился, но подсознательный страх все же вынудил его уклониться от прямого ответа:
– В Риме еще много людей, которые не знают, по чьей вине беднеют бедные и богатеют богатые. Многие даже и не подозревают, что должности продаются, что повсюду берут взятки…
– Так, так, – нетерпеливо перебил его Тиберий, – но ответь на вопрос, который я тебе задал! Почему ты не изобразил и меня?
Фабий чувствовал, как холодеет у него сердце. Холод разлился по телу.