Калигула или После нас хоть потоп

В рядах прогремело:

– Слава Гаю Цезарю! Слава Невию Макрону! Слава легату Вителлию!

И, выполнив предписанные формальности, легионеры закричали:

– Слава Луцию Куриону!

Четыре тысячи глоток надрывались так, что гудело Марсово поле:

– Слава Луцию Куриону!

Луций покраснел, смущенный этим неожиданным проявлением любви своих солдат, покраснел вдвойне, оттого что все это произошло при Калигуле, и приветственно поднял руку. А легион все гремел:

– Куриону! Куриону!

Макрон смеялся:

– Смотри-ка, как солдаты Вителлия полюбили Куриона. Тут любовь не на шутку. Да замолчите вы наконец!

И, повернувшись к Калигуле, произнес:

– Поедем, мой дорогой?

Они направились к Капитолию. Вслед им неслась песня легионеров:

Некоторое время наследник со своей свитой ехал молча.

Он улыбался, но его напряженное лицо было злым.

– Чем же, Луций, ты добился такой любви? – поинтересовался Калигула.

В тишине прозвучал ответ Макрона:

– Вителлий писал мне об этом. Просто-напросто Луций жил так же, как и солдаты. Как один из них. Это Вителлий, – он ухмыльнулся, – нежил свои старые кости. А Луций, говорят, но давал себе ни минуты покоя.

И чтобы немного умерить похвалу, добавил, усмехнувшись:

– Вот они честолюбцы. Вояки. Но ведь это и новые герои Рима, новые Регулы и Муции, мужественные, преданные. Как ты полагаешь?

Калигула кивнул. Его душила зависть, но он превозмог себя, повернулся к Луцию и при всей свите сказал ему как только смог горячо:

– Ты можешь рассчитывать на мою любовь, Луций. Ты узнаешь, как Гай Цезарь умеет ценить мужество и верность своих друзей!

Очаровательная женщина была Энния, супруга великого Макрона.

Очаровательно было в ней все: от глянцевитых черных кудрей до розовых пальчиков с покрытыми лаком ноготками на ногах в греческих сандалиях. Она раздевалась, чтобы переодеться к обеду у Калигулы, и делала это сама в присутствии мужа. Так бывало нередко. Макрону нравилось сидеть, разглядывая ее полную грудь, а потом неожиданно вскочить и повалить ее на постель. Так было и сегодня.

Устав от любовных ласк и вина, которого он выпил немало, Макрон рассматривал ее уже без вожделения. Он отдернул индиговый занавес, который отделял кубикул жены от великолепного атрия. Между коринфскими колоннами белели ряды статуй.

– Посмотри-ка, девочка, в каком мы обществе, а? Тут и Марий, и Сулла, и Юлий Цезарь, и Август, и Тиберий.

– Задерни занавес, мне холодно. Я же голая. Ну и что?

– Не хватает только Калигулы, – сказал он, задергивая занавес.

– Не торопись, Невий, – ответила Энния, размышляя, какого цвета муслин ей более всего к лицу.

– Мы должны опережать события, иначе они опередят нас.

– Что? – Энния подняла голову. – Разве он скоро станет императором?

– Скоро? Раньше, чем скоро, девочка.

В грубом голосе мужа ей послышалась озабоченность. Она прекрасно знала его намерения: не гоняться безрассудно за императорским пурпуром, как Сеян, а приручить молодого императора, обвести его вокруг пальца и направлять его туда, куда захочется Макрону. Властвовать без титула и забот властелина. План мужа ей нравился.

Макрон, однако, видел тут и темные стороны: Калигула не из того теста, что старый император. Калигула – это само непостоянство. Сплошные выверты, сплошные капризы. Сегодня туда, завтра сюда. Эти его неожиданные и изменчивые настроения могут быть страшно опасными. и никто их вовремя не предугадает, разве что жена. Жена, которой муж в постели доверит все, которая, кроме того. если она умна, сумеет вытянуть из него и самые потаенные помыслы.

Макрон знал, как Энния нравится Калигуле. Всякий раз, увидев Эннию, он пожирал ее глазами. Стоит ему сделаться императором, и он просто возьмет ее, а его, Макрона, отправит куда-нибудь на край света. Например, в Египет. А может, и в царство Аида. Ничего хорошего в этом нет. Однако события можно предвосхитить: если он сам положит свою жену в постель Калигулы, то удастся сразу убить двух зайцев: он спасет себя от изгнания и будет знать обо всем, что творится в шишковатой башке владыки мира. Но как сказать ей об этом? Макрон слегка колебался и боялся начать.

– Надо видеть его насквозь, но, разрази меня гром, как к нему подступиться? – вслух заключил он.

– Этого тщеславного болвана не так уж трудно окрутить, – рассмеялась Энния. – Достаточно сообразительной женщине взяться за дело. Уж она бы им вертела как хотела.

Макрон вскочил. О боги, какая мудрость, да как же здорово вы ей это подсказали! Прямо в точку! Он схватил жену за плечи своими ручищами:

– Ты бы сумела? О, это мысль, Энния! Пусть Венера озолотит тебя!

Энния вытаращила глаза:

– О чем ты говоришь, Невий?

Он продолжал как опытный актер, как искушенный гистрион, он сгибался от хохота, он был в восторге от ее сообразительности, как будто это она подала ему блестящую мысль.

– О, ты это сумеешь, девочка! Ты его поймаешь на удочку!..

– Невий! – Она говорила злобно, размахивая белоснежной, расшитой золотом паллой. – Не шути так глупо!

– Какие шутки, куропаточка? Ты так хороша, что глаза могут лопнуть.

Калигула при виде тебя пыхтит, как кузнечный мех. Ты меня подцепила, а уж этого сопляка тебе подцепить ничего не стоит.

Энния поняла, что Макрон не шутит. Она была оскорблена.

– И ты отдашь меня на растерзание этому головастому чудовищу? Этому слюнявому коротышке?

Макрон продолжал обдумывать свой план:

– Я думаю, тебе очень пошел бы пурпурный плащ…

Она завизжала, как будто ее резали:

– Ты от меня избавиться хочешь, ничтожество! Продать меня, как скотину! Хрипун проклятый!

Она в бешенстве продолжала кричать, и Макрон понял, что шутливый тон тут неуместен. Он повернул дело иначе:

– Не надрывайся, Энния, послушай лучше. Это не шутка. Если ты будешь умницей, то сможешь сделать для нас обоих великое дело. Ты будешь императрицей…

Он умышленно остановился и подождал.

Если Макрон и был ничтожеством, то Энния немногим ему уступала, все ее благородство разлетелось в прах при слове императрица.

Макрон продолжал горячо:

– Глупая, думаешь, я не буду потом каждую ночь бегать к тебе на Палатин?

Эниия размечталась, даже улыбнулась. Хитрый Макрон мигом почувствовал изменение в настроении жены:

– У тебя будет вилла, какой нет ни у кого в Риме.

– Лучше, чем у Валерии? – вырвалось у Эннии.

– В сто раз лучше. Да ведь ты и красивее ее.

Энния подозрительно взглянула на него, и Макрон тут же добавил:

– Конечно, красивее, честное слово: тебе и быть императрицей. А будешь умницей, так получишь от этого тюфяка письменное подтверждение, прежде чем отправишься к нему в постель.

Заманчиво чрезвычайно, но и срам какой для благородной женщины: собственный муж толкает ее в постель урода с тощими ногами и отвисшим брюхом.

И тут Энния снова раскричалась, грубо, как делывал это и он:

– Подлец! Свинопас! Сводник проклятый…

Макрон зажал ей рот поцелуем. Она колотила его кулаками, кусала, противилась.

Брякнула металлическая дощечка.

– Перестань, – сказал Эннии Макрон и заорал:

– Что там такое?

Раздался голос номенклатора:

– Благородный сенатор Гатерий Агриппа просит, чтобы ты принял его, господин, по неотложному делу.

– Пусть подождет. Сейчас я приду! – крикнул Макрон.

Потом наклонился к жене, ласково потрепал ее по щеке:

– Подумай, женщина. Вот расправлюсь с этим толстопузым и вернусь за ответом, императрица.

Макрон принял сенатора в таблине, драпировки которого своей зеленью напоминали ему кампанские пастбища. У Агриппы трясся подбородок, когда он поспешно входил, чтобы доказать неотложность своего визита, Макрон даже не встал. Указал гостю на кресло. Гатерий в четвертый раз поклонился, насколько позволяло ему брюхо, и уселся на краешек мраморного кресла.

Позади Макрона стоял бронзовый Тиберий. Его прекрасное лицо было молодым, нестареющим. Гатерий благоговейно взглянул на статую водянистыми глазами.

– Моя любовь и преданность нашему…

– …дорогому императору всем известна, – грубо прервал его Макрон.

– Знаю. К делу, мой дорогой. У меня мало времени.

– Прости, благороднейший. Я, – Гатерий говорил прерывисто, – руководимый чувством преданности… мне удалось… то есть я хочу сказать, я случайно раскрыл… о боги, какая низкая жестокость… прости, что я так нескладно…

– И правда нескладно. Чепуху несешь, дорогой Гатерий. На кого ты хочешь донести?

– Донести! Донести! – обиделся толстяк. – Интересы родины и прежде всего безопасность императора заставляют меня…

– На кого ты хочешь донести? – проворчал Макрон.

Гатерий выпрямился в кресле, поклонился в пятый раз, голос его звучал торжественно:

– На Сервия Геминия Куриона. Он готовит заговор против императора.

Гатерий умолк. Макрон прикрыл глаза под косматыми бровями. Он злился на Гатерия за то, что тот помешал его разговору с Эннией, когда та уже почти согласилась последовать его плану. Но донос на Куриона – дело немалое.

Макрон живо помнил, как Тиберий всыпал ему за Аррунция. А впрочем, не умнее ли развязать руки заговорщикам, чтобы они старика… Нет. В таких делах лучше всего полагаться на самого себя. Курион. И его мятежные друзья Ульпий, Пизон… Подходящий ли теперь момент, чтобы вмешаться и растревожить осиное гнездо? Зачем в решительную минуту вооружать против себя приверженцев Куриона?

Он обдумывал дело медленно, но тщательно.

Макрон решил: он прикажет следить за Сервием Курионом и его друзьями, чтобы знать о каждом их шаге. Потом всегда можно будет либо принять решительные меры. либо затягивать расследование до бесконечности, в зависимости от того, какая сложится обстановка. Человек, в руках которого власть, применяет законы, руководствуясь собственными нуждами.

Он стрельнул глазами в Гатерия. Сухо осведомился:

– Доказательства?

Залитые жиром глаза Гатерия испуганно забегали. Что же это? Всемогущий пособник императора принял его донос совсем не так, как раньше. Властным, грубым и невоспитанным он был всегда, но при каждом новом имени у него начинали сверкать глаза, иногда он даже потирал руки. А сегодня остался холоден. Я сделал промах? Может быть, даже навредил себе? А если есть что-то в слухах насчет Луция Куриона и дочери этого… Так, отступать поздно. Что сделано, то сделано. Пойти к императору? Напрасный труд. Он меня не примет. Говорят, я ему противен. А кроме того, меня к нему не пустит эта куча навозная.

Он тихо начал:

– Мой вольноотпущенник…

Макрон с ухмылкой прервал его:

– Персии, твой обычный свидетель, да?

– Да, – неуверенно продолжал Гатерий, – слышал от раба Сервия о тайных собраниях некоторых сенаторов у Куриона…

– Каких сенаторов?

– Он не запомнил. Он только слышал…

Макрон вскочил:

– Слышал, слышал, а даже не знает что. Болтовня! Может, они собирались в кости поиграть, а игра в кости запрещена. Тебе же все заговоры мерещатся. Денежки понадобились, а, сенатор?

Гатерий был ошеломлен. Чего бы он ни дал, чтобы оказаться теперь в сотнях стадий[46] от этого грубияна. Он открыл было рот, но не успел произнести ни звука. Макрон бушевал и топал ногами по мраморному полу:

– Хватит с меня твоих доносов, милейший. У любого слова есть лицо и изнанка. А изнанка твоих слов так и прет наружу. Мало тебе, что ли?

– Иначе ты принимал меня прежде, Макрон, – оскорбленно выпрямился толстяк: дышал он хрипло. – Закон об оскорблении величества…

– Ладно, – быстро сказал Макрон, поняв, что зашел слишком далеко. – Ты сам видел что-нибудь? Слышал?

Гатерий начал:

– Во время собрания сената, когда ты увенчал сына Куриона, я видел, как Сервий Курион хмуро слушал императорские похвалы твоей особе, которые содержались в письме…

А, вот ты куда! Чтобы я оскорбился. Нет, не выйдет. И Макрон насмешливо сказал:

– Откуда ты знаешь? Может, у него тогда живот болел. Твой вольноотпущенник от кого-то что-то слышал, тебе кажется, что ты видел что-то. Слабое доказательство. Еще раз говорю тебе: мне всегда нужны настоящие доказательства!

Макрон слегка поклонился:

– Спасибо, Гатерий, да хранят тебя боги. – И крикнул вслед уходящему:

– Вечером увидимся на обеде. Калигула ждет тебя. Приходи обязательно!

Гатерий вышел от Макрона напуганный и обеспокоенный. Почему это Калигула меня ждет? Он вспомнил неприятную историю в лупанаре. Вздрогнул.

У выхода на мозаичном полу была изображена оскалившаяся собака, надпись гласила: "Cave, canem!"[47] Гатерий осторожно перешагнул через собаку и потащился к своей лектике.

Макрон некоторое время разглядывал прекрасную мраморную спину Венеры, казалось, он о чем-то размышлял, но о чем – непопятно.

Он позвал управляющего:

– Приведи Марцелла!

Тихое покашливание.

Макрон обрадовался:

– Марцелл, возьми пятьдесят человек. Вы будете тайно следить за дворцом Куриона на Авентине. Ты отвечаешь мне за то, чтоб без твоего ведома туда мышь не проскользнула! Про каждого приходящего и уходящего сразу сообщай. И быстро!

Занавес упал, но вдруг опять отодвинулся. Управляющий заглянул внутрь:

– Господин, тебя ждет тут трибун легиона "Августа" из Верхней Германии.

Макрон кивнул.

Вошел молодой вооруженный мужчина, поздоровался и подал Макрону запечатанный свиток.

Макрон хмуро читал. Потом спросил:

– Как начался бунт?

– Солдаты подняли ропот из-за плохой пищи и тяжелой службы. Когда было получено известие, что срок службы будет продлен, так как возросла опасность варварских набегов из-за Рейна, четыре когорты взбунтовались.

– Что предпринял легат?

– Приказал схватить шестнадцать зачинщиков мятежа. С остальными легат ведет переговоры и ждет твоих приказаний.

Макрон немного подумал, потом велел принести письменные принадлежности.

Написал, запечатал послание. На всякий случай повторил приказ трибуну:

– Передай легату, пусть зачинщиков немедленно обезглавят, другим острастка будет. А перед солдатами пусть выступит и намекнет им, что если они будут служить сверх срока – а они будут, дорогой, – то вскорости получат много золотых.

Трибун непонимающе вытаращил глаза. Макрон улыбнулся:

– Ну, не пяль глаза и убирайся, милый, торопись! Увидишь, что я тебя не обманул. И приветствуй моих солдат!

Глядя вслед трибуну, он подумал: самое время покончить с этим. Хватит с меня старого наставника, который управляется со мной как с мальчишкой, да еще соглядатаев подсылает. Молодого-то уж я на веревочке поведу, куда мне понадобится. Этот с радостью отвалит солдатам денежек, только бы хорошим быть для всех да спину защитить…

Энния крутилась в руках рабынь, они уже собирали в складки ее столу из красного шелка и натирали маслом ее волосы, чтобы блестели.

Она едва сдерживала слезы. Свинья этот Макрон! А продает ее свинье еще худшей! Скотина. Зверь. И тут мысли ее перескочили на Макроновы ручищи, которыми он так сильно обнимал ее. Она его любит, грубияна. И не перестанет любить, хоть он и вынуждает ее спать с этим головастым извергом. Вот стану императрицей – только надо заставить этого хомяка дать письменное обязательство, – вот уж я вам тогда покажу обоим!

Что за шум? Это он. Это его шаги. Она отослала рабынь.

Макрон отдернул занавес и ввалился в спальню. Крепко обнял Эннию за талию:

– Тебе надо бы начать с Калигулой прямо сегодня вечером. Ну, поняла, как это для нас важно?

Она молчала. Он посмотрел на нее и с жаром продолжал:

– Ты сегодня просто изумительна, ничего не скажешь. Прическа, платье, украшенья – настоящая Клеопатра. А он по всему египетскому прямо с ума сходит. Он от тебя ошалеет, ясно. Ну как, ты согласна, императрица?

– Твоя воля – это моя воля, – сказала она с показной покорностью, глядя через его плечо на золоченые квадраты мраморного потолка.

Он стремительно поцеловал ее:

– Слава тебе, Энния.

И шутливо добавил:

– Хочешь, я куплю тебе Египет со всеми покойниками фараонами? Все получишь, стоит тебе только захотеть. Только следи как следует за этим коварным хитрецом! В постели ты из него вытянешь и самые потаенные его мысли, а уж я-то его штучкам положу конец.

Он заметил слезы на ее ресницах.

– Ничего, девочка. Ничего тут особенного нет. Выдержишь. А как надоест он тебе уж очень, скажешь мне. Ведь и на Палатине ни одно дерево не растет до неба!