Калигула или После нас хоть потоп

Глава 34

Удивительные вещи происходили в те дни, когда Тиберий решил вернуться в Рим.

На соррентском побережье у Скотолы внезапно появилась стая саранчи. На другой день утром виноградники около Геркуланума покрылись снегом. Ночь спустя содрогнулась земля-и каприйский маяк рухнул.

Император был суеверен с малых лет. Но навязчивое желание вернуться в Рим побороло страх перед плохими предзнаменованиями.

– Почему, почему мне хочется во что бы то ни стало вернуться, Фрасилл?

Ты говоришь: констелляция звезд этого не рекомендует. Предзнаменования также меня предостерегают. Разум мне говорит, чтобы я не вступал в Рим.

Меня одинаково ненавидят и стар и мал. Скажи мне, Фрассил, какие силы пробуждаются в человеке, когда он хочет вопреки всему добиться своего?

Фрасилл, в желто-красной мантии, какую носят восточные маги, смотрел на беспокойное море и молчал.

– Хочу ли я спустя одиннадцать лет вдохнуть гнилой воздух Рима? Хочу ли снова посмотреть на дорогу, по которой я возвращался в триумфе на Капитолий? Или я хочу вернуться в места, где прожил с Випсанией несколько счасливых минут? – Он склонил голову и понизил голос:

– Скажи! Почему?

Ты, вероятно, это знаешь!

Фрасилл пожал плечами и ответил вопросом на вопрос:

– Почему изгнанник стремится вернуться на родину? Почему перелетные птицы через моря и горы возвращаются в свои гнезда? Почему путник спешит туда, откуда он вышел? Почему человека снова и снова притягивает пропасть, над которой у него закружилась голова?

Оба старца замолчали.

На следующий день, за четыре дня до мартовских ид, во времена консулов Гнея Ацеррония Прокула и Гая Петрония Понтия, император с небольшой свитой приплыл в Мизен. Сел в носилки, которые сопровождала конная стража. Следом за ним повозки с рабами и всеми вещами императора. На особой повозке везли в разукрашенной клетке императорского ящера.

Процессия, сопровождаемая преторианцами, направлялась по Аппиевой дороге к Риму. Было душно. Тяжелые тучи тянулись по горизонту, закрывая солнце. Император в носилках вспотел. Ежеминутно он откидывал занавески и смотрел, как пейзаж вдоль дороги медленно уплывает назад, хотя рабы сменяются каждый час и очень торопятся. Императору кажется, что они нарочно тащатся так медленно. Что нарочно сдерживают ритм. Он нервно дергает шелковый шарф, со злобой вонзает в него зубы. Ругается, угрожает, бросает рабам – он, старый скупердяй, – золотые, чтобы они до наступления вечера достигли ворот Рима.

Нигрин, гонец Сервия, спешащий на Капри с паролем смерти, встретил императорскую процессию. Гонец не имел понятия о том, какое сообщение он везет, о чем идет речь, он знал только пароль, который должен был передать. Завидев процессию, он спросил о центурионе Варе, командире личной охраны императора, и узнал, что тот остался на Капри. Пришпорив пятками коня, Нигрин поскакал дальше…

Выше человеческих сил было то, чего требовал император. Носильщики не добрались вовремя.

Наступила ночь, и император, видя тщетность усилий, приказал остановиться у седьмого мильного столба и на невысоком пригорке у дороги разбить палатки. Он не хочет входить в город ночью как хищный зверь, пришедший за добычей. Он войдет утром, днем, во всей своей славе, с Калигулой и Макроном, которые едут ему навстречу из Рима. Вскоре они появились и сами. Приветствовали императора с исключительной учтивостью.

Шпионы Сервия, следящие за Калигулой от самого Рима, были удивлены, узнав, кто разбил лагерь перед городом, и скрылись во тьме. Один из них во весь опор полетел сообщить Куриону, что император у ворот Рима.

Император стоял на пригорке. Над городом расплывался желтый свет, отраженный в небе от факелов на форумах, храмах и дворцах. Под этой желтизной бесформенным призраком застыла черная громада Рима.

За спиной императора стояли Калигула и Макрон. Они думали об одном и том же, но каждый по-своему.

Макрон смотрел на императора. Высокую фигуру в плаще удлиняла тень. Он казался еще выше. Заслоняет. Мешает.

Калигула смотрел на Рим. Он смотрел на город, как будто между ним и Римом не было никого…

Духота к ночи усилилась, но император дрожал от холода и зябко кутался в плащ. Он стоял неподвижно, он не мог оторвать глаз от силуэта города, медленно расплывающегося в темноте. Он тяжело опирался о палку, будто после долгого бега, и задыхался от противоречивых мыслей. Злые предзнаменования снова всплывали в мозгу: стая саранчи, снежный буран, рухнувший маяк. Предсказания Фрасилла и его совет: не возвращайся! Все становится ему поперек дороги, все ему мешает, предостерегает, препятствует, но он бросается бездумно, нетерпеливо, дико, давит, торопится, он должен идти, он не знает почему, но должен, какое-то чувство его гонит, бешеное желание растет, душит его, разрывает его нервы, кровь в его жилах кипит, это лихорадка, это безумие, но он должен снова увидеть любимый Рим, еще один раз его увидеть, в последний раз…

Всего только семь миль. Его сон становится действительностью. Его желание осуществляется. До Рима рукой подать. Завтра он войдет в ворота.

Что ожидает его в городе?

В это время на колени перед императором упал его любимый слуга, волноотпущенник Ретул.

Он бился головой о землю и от страха стучал зубами:

– Мой господин, благородный император, боги тому свидетели, что это не наша вина: твой ящер погиб. Господин, смилуйся, это не наша вина!

Император взял факел из рук Макрона и вошел в палатку, Калигула и Макрон последовали за ним. Ретул и три раба, которые в течение нескольких лет заботились об отвратительном животном, рухнули на колени.

В окованной серебром клетке лежал дохлый ящер. Тучи муравьев покрывали его и глодали падаль. Тиберий смотрел на это потрясенный. Его амулет на счастье. Муравьи набросились на ящера. Они впиваются в его чешуйчатый панцирь, грызут, так что слышен хруст.

Император затрясся: его бил озноб и одновременно ему было душно. Это ожидает меня в Риме! Что теперь? Желание увидеть Рим столкнулось с желанием жить. Судьба ему указывает, что не пришло еще его время, она еще не желает его смерти. Она предостерегает его. Император еще хочет жить.

Желание жить сильнее. Сегодня неподходящее время для возвращения в Рим. Но оно придет. Оно придет! Придет! О мой дорогой Фрасилл! Это страшное предзнаменование было последним в цепи плохих примет.

Тиберий выпрямился. В нем пробудилась давнишняя энергия вождя. Он указал на Ретула и трех других рабов:

– Каждому по сто ударов. Ретулу двести.

– Господин! Смилуйся! – запричитал Ретул. – Мы не виноваты – мы погибнем…

Император не слушал и приказывал дальше:

– Макрон, распорядись, чтобы сняли палатки. Я возвращаюсь на Капри.

Торопись!

Преторианцы быстро свернули палатки, в ночи слышались крики истязуемых.

Вскоре императорская процессия повернула обратно. Шпионы Сервия шли за ней по пятам.

Император ночевал в своей вилле за Таррациной и на другой день после захода солнца приблизился к Путеолскому заливу. Перед Байями Тиберий вышел из носилок и сел на коня.

Был день мартовских ид, восемьдесят один год назад в этот день погиб под кинжалами Гай Юлий Цезарь.

Император все больше дрожал от озноба и во время езды плотнее кутался в пурпурный плащ.

Сегодня словно все сговорились против него, и море так разволновалось, что невозможно переправиться на Капри. Он решил переночевать в своей вилле, которую когда-то на мизенском берегу поставил расточительный Лукулл. Ему не хотелось быть одному с Калигулой и Макроном. Он вспомнил, что Сенека недалеко, в Байях. И сказал Макрону:

– Передай Сенеке, пусть придет со мной поужинать!

Ванна освежила императора. У него поднялось настроение, озноб прекратился после чаши горячего вина. Император почувствовал прилив сил, в нем снова пробудилась вера в себя. Он все-таки вернется в Рим!

Опираясь о палку, он вошел в ротонду малого триклиния и осмотрелся.

– За ужином нас будет больше, чем я думал, – сказал он с усмешкой, указывая палкой на двенадцать мраморных статуй главных богов, которые полукругом стояли вдоль стен. На темно-синем фоне занавесей, которые в приглушенном свете казались черными, белые тела богов и богинь ослепляли.

За императорским креслом в железной корзине горели желто-коричневым пламенем древесные угольки.

– Вы приказали для меня затопить? – заметил император иронически. – Вы отравляете мне последние дни. Стоит ли так стараться из-за старика, смотрящего в могилу.

Калигула наклонил шишковатую голову и сказал раболепно:

– Дедушка, мой дорогой, как ты можешь…

– Ты на пиру в Риме напился как свинопас. Эта шишка на лбу у тебя от пьянства. Молчи! Я знаю. Эх ты, ничтожество, даже пить не умеешь!

Император откинул портьеру и вышел на балкон. Его свита осталась в триклинии.

– Император хочет побыть в одиночестве, – сказал Макрон.

– Кто-то ему уже проболтался об этом пиршестве, – заметил Калигула, испытующе глядя на Макрона.

– Не меня ли ты подозреваешь? – возразил задетый за живое Макрон и тихо добавил:

– Ты же знаешь, что я твой человек, господин.

– На балконе холодно. Тебе не следовало бы там задерживаться, – заметил Харикл.

Только Фрасилл, которого сам император пригласил поужинать с ним, молчал. Все затихли в ожидании. Калигула не выспался и громко зевал.

Император глядел с балкона на море. Спускались синеватые сумерки.

Зелено-желтая, мертвая серость напомнила ему самый печальный день его жизни. Сад его дома на Эсквилине погрузился именно в такие синеватые сумерки, когда прибыл гонец от Августа. Отчим писал ему, что приказал развести его с Випсанией, которую Тиберий любил всем сердцем. Старая боль внезапно ожила в нем. Она росла от бессильного гнева, оттого что ему не удалось вернуться в Рим.

Однако еще есть время. Он растопчет этот муравейник начисто. Он страшно отомстит этой тысячеглавой гидре! За всю жизнь, за десятки лет страданий.

На всех падет моя месть. Только дайте мне время, боги! Он повернулся и вошел в триклиний.

Сенека уже был там.

– Здравствуй, Анней! Ты действительно живешь недалеко.

– Желание любимого императора для меня закон…

Тиберий нервно махнул рукой. Любимый император! Фи! Не нравится мне это.

– Мудрец считает разумным склонять голову перед властелином? Я считаю это неразумным, если речь идет о властелине, у которого есть голова на плечах. Разве не так? Вот, дорогие, еще один повод, чтобы наговорить мне комплиментов. Ну, достаточно. Что делает повар? Спит? Он хочет уморить нас голодом?

И в эту минуту появились рабы, разносящие блюда с едой. Макрон ждал, когда император начнет есть. Потом взял из блюда кусок жареного свиного вымени, зажевал, зачавкал. Император, посмотрев на Сенеку, прищурил глаза, словно говоря: ну и мужик! Макрон, ничего не замечая, продолжал чавкать, тыльной стороной руки вытирая жир, стекающий по подбородку, и сообщал новости из Рима. Издали приглушенно звучали арфы.

В другое время Тиберий прислушивался к тому, что говорил Макрон. Эти сообщения вносили в его одиночество биение жизни. Сегодня он слушал Макрона одним ухом, другим прислушивался к звукам арф, ел мало, как всегда, и молчал. Сенека, заметив, что Тиберий не интересуется россказнями Макрона, спросил императора о здоровье.

Тиберий чувствовал, что по его жилам растекается необычайное тепло. Это было приятно. Хорошо и легко думалось.

– Отлично, мой дорогой. – ответил император и продолжал словами Сенеки:

– Я провожу дни в ожидании ночи, а ночь, – в страхе перед рассветом. А как ты?

Сенека нахмурился. Посмотрел на императора и сказал уклончиво:

– Я хотел в Байях спокойно поработать, но мне это не удалось.

Сообщение о насильственной смерти Кассия Севера выбило меня из колеи…

Император ударил кулаком по столу. Его глаза зло вспыхнули.

– Что ты говоришь? Кассий Север? – Ив гневе он обратился к Макрону:

– Это снова твоя работа?

Макрон вскочил и начал оправдываться. Император понял, что он не лжет.

– Кто же тогда его убил?

– Кто бы это ни сделал, – сказал дерзко Калигула, – он сделал хорошее дело. Дед, ты сам должен был давно заставить его замолчать.

Тотчас, как появилась его хроника. Разве тебе безразлично, что он твою мать изобразил кровожадной, властолюбивой фурией, убивающей каждого, кто стоял на ее или твоем пути?

– Замолчи! – возмутился император. Убийство старого приятеля Августа претило ему. Однако он чувствовал, что Калигула в одном прав. Север изобразил Ливию в таких черных красках, что на весь род Клавдиев легла тень. И он сказал гордо:

– Такие способы запрещены. Судить виновника, да. Но нанимать убийц?

Позор. Расследуй это, Макрон, и сообщи мне. Над чем работал Север?

Ответил Сенека:

– Я встретил Кассия недавно в Риме. Он рассказал мне, что пишет трагедию. Очень жаль…

– О чем? – спросил император.

– О тиране…

Возмущение императора обрушилось на Сенеку:

– О тиране. Против тирана! Точно так же, как ты. Все пишете пьесы против какого-то тирана! А где он? – Голос его срывался. – Не против меня ли это направлено? Скажи правду!

Сенека побледнел. Отблески горящего угля красными пятнами легли на его молочно-белое лицо.

Калигула не удержался:

– Это сейчас модно. Сегодня каждый пишет против тирана.

– Сжечь. Все это сжечь! – заорал Макрон.

– Нет, нет, – поднял руку Сенека:

– Ради всех богов, только не это.

Книга превратится в пепел, а с ней и великие, никогда не возместимые ценности…

Тиберий прервал его:

– Тебе жаль книг наших летописцев Корда и Лабиена? Тебе недостает этих памфлетов о моей семье? Разве кто-нибудь имеет право копаться в личной жизни моей матери или моей?

Сенека собрал все свое мужество:

– Ты не должен был сжигать книги Корда, Лабиена и Севера, благородный.

Ты сам написал сенату: "В свободном государстве дух должен быть свободный". А хорошая книга имеет цену человеческой жизни. – И тихо досказал:

– В конце концов, идеи нельзя сжечь – они не горят… Все равно эти книги кто-нибудь спрятал. Я на твоем месте разрешил бы их переписать…

Четыре пары глаз посмотрели на Сенеку с удивлением. Почему он играет в такую опасную игру?

Но император внезапно притих. Посмотрел на лицо мраморного Аполлона, скользнул взглядом по совершенным чертам божественного лица и иронически кивнул головой Калигуле:

– Запомни это, Гай. Я все оставляю наследнику. Пусть он проявит себя мудрым властелином, лучшим, чем я. – И без иронии, жестко добавил:

– Я уже ничего менять не буду. Пусть меня боятся, только пусть слушаются.

В тишине потрескивали фитильки светильников. Зашелестела сползшая в железной корзинке кучка сгоревших углей. Афина Паллада внимательно смотрела на Тиберия, и император переводил глаза с богини на Сенеку. Ему было жарко. Он поднял чашу, возлил в честь властительницы мудрости и отпил сам. Потом приказал вынести корзину с древесным углем.

– Спасибо за твоего "Тиэста", Анней. Я прочитал. – Он смешно искривил рот:

– Снова против тирана. А как же иначе? Тиран Тиэст, снедаемый страхом и манией преследования. Он жесток, его жестокость – оборотная сторона страха. – И, оглядев лица, на которых снова появилось выражение испуга, засмеялся:

– Не обо мне. Я говорю о Тиэсте, мои милые. Когда трагедию покажут на сцене?

Сенека пожал плечами.

– Думаю, не так скоро. Для сцены придется основательно переделать.

– Кого бы ты хотел видеть в роли Тиэста? Апеллеса?

– Конечно, Апеллеса. Но меня просил об этой роли… – Сенека остановился, но все же решил продолжить:

– Меня просил об этой роли Фабий Скавр, говорил, что давно мечтает о такой роли, а благодаря твоему великодушию он бы мог… Я думаю, что он справится. Когда-нибудь это будет великий актер…

– Но еще больший бунтарь, – вмешался Тиберий и потом задумчиво добавил:

– Я хотел бы посмотреть на его Тиэста.

– Моя пьеса тебе понравилась, государь?

Тиберий покачал головой:

– Прикажи замолчать арфистам, Макрон. – И к Сенеке:

– Есть нечто, что меня удивляет во всех твоих трудах. Словно по земле, где живут твои герои, прошла чума. Фатум, который имеет столько обличий, у тебя имеет только одно лицо: понурое, безликое, невыразительное…

Император против своего обыкновения говорил очень быстро. Его ирония то угасала, то взлетала, словно языки пламени:

– Ты часто выступаешь против эгоизма. И в своих пьесах борешься с эгоизмом. Я размышлял об этом. Послушай: я хочу сохранить свою империю.

Сенаторы и всадники-республиканцы заботятся о своих прибылях. А ты, ты тоже хочешь своего: ты не хочешь волноваться. Кто из нас эгоист, мудрец, ты, провозглашающий: кто хочет жить для себя, должен жить для других?

Подожди, дай мне досказать. Говорят, я эгоист, вижу все в черном свете.

Хорошо, у меня есть основания для этого, ибо на пути к своей цели я встретил горы препятствий. Но почему в черном свете видишь все ты, господин над собой, ты, утверждающий, что настоящее наслаждение – это пренебрегать наслаждениями? Ты, который может жить в своем почетном спокойствии и оградиться от всего мира? Откуда в тебе, философ, такое море пессимизма, такая лавина пессимизма?

Император говорил как в бреду:

– Твоя мораль – это мораль убийцы. И знаешь почему? Ты имеешь большое влияние на людей. Большее, чем я, большее, чем боги. Сегодня целый Рим подражает тебе, однако в отличие от тебя – без последствий. Весь Рим вслед за тобой занимается ораторством. Какое влияние будут иметь твои трагедии? Потеря вкуса к жизни: самоубийства как эпидемия. Это хорошая мораль, мой Сенека?

Тиберий закашлялся.

Калигула делал все, чтобы внимательно слушать. Он, который в последнее время видит себя римским императором, хочет он этого или нет, выглядит ничтожеством в сравнении с Тиберием. Его мысль не в состоянии следить за мыслями старца и тем более их понять. Зависть, чувство неполноценности перерастает у него в ненависть: долго ли еще?