Калигула или После нас хоть потоп

Видит ли это Луций?"

Прозрачной вуалью из муслина она прикрыла сверкание глаз. Но открытые уста горят и манят. Волосы источают горько-сладкий аромат. Так пахнут смертоносные яды.

Она повернулась к Луцию, ей показалось, что он мыслями где-то далеко.

Это действительно было так. Она протянула руку, чтобы погладить его, но едва прикоснулась к нему, как он потянулся за вином. Нарочно убрал руку…

Ее рука повисла в воздухе, зрачки сузились. Так вот в чем дело.

Сенаторский сын стыдится бывшей рабыни. Из-под прикрытых век она наблюдает за любовником. Как его гордые, бесстыдно гордые губы и надменные складки возле рта углубляют пропасть между ними! Гордость столкнулась с гордостью, хотя один стремится к другому всеми помыслами своей души.

Взглядом она встретилась с его глазами. Луций молчал, медленно отпивал из чаши. Он усмехнулся ей. Проклятая усмешка. Такая надменная, что она от гнева вонзила ногти в золотую пряжку на руке. Было бы лучше, если бы он ударил ее. Она отодвинулась от него, и зрачки ее заблестели. От выражения мстительной злобы лицо огрубело. Она с вызовом оглядела зал. Чувство безграничной мести охватило ее.

По триклинию несутся голоса, рабы выносят остатки яств. Лепестки роз опускаются в недопитые чаши.

Твердым шагом вошли молодые нубийцы с большими серебряными амфорами, горлышки которых залиты цементом. Открыли и начали разливать тяжелое, с приправами кантаберское вино.

Кантаберское вино пахнет корицей и быстро затуманивает голову.

На подиуме танцует египетская рабыня, наполовину дитя, наполовину женщина.

После исполнения танца рабыня была продана Гатерию за десять тысяч.

Наследник императора без стеснения принял от Гатерия мешочек с золотом.

Сунул его в платье Друзиллы.

– Это мне? – спросила Друзилла.

– Тебе, тебе, моя дорогая. – Он повернул голову, поцеловал ее ослепительно-белую шею. А Луцию, который сидел недалеко от него, сказал:

– Какая красивая шея, Луций, не правда ли? Но если бы мне захотелось, я перерезал бы ее…

Друзилла вяло засмеялась. Луций вздрогнул. Калигула обратился к сестре:

– Ведь ты же меня знаешь, дорогая, – и начал целовать ее плечо, уставившись на египетскую прическу Эннии.

Луций наблюдал за Калигулой. Он слышал о том, как жесток и развращен наследник. Однако он оправдывал его. Шесть лет Калигула был узником ненавистного старика на Капри. Должен он как-то взбунтоваться, должен найти выход из всего этого, ведь он молод и имеет право жить. Скоро он станет императором. Каким он будет правителем? Он сын Германика. Что он может дать Риму, если дойдет по стопам своего отца! А что ожидает меня?

Его дружба или…

В этот момент Калигула поймал на себе настойчивый взгляд Луция. И тот, словно уличенный в чем-то недозволенном, покраснел и опустил глаза.

Калигула приказал наполнить свою чашу. Дал попробовать сестре и встал.

Торжественным жестом он поднял чашу, не спуская глаз с Луция. В триклинии воцарилась напряженная тишина. Старое сердце Сервия испуганно забилось.

– Я хочу здесь перед вами выпить с мужем, который достоин называться сыном Рима. Я сам сегодня утром на Марсовом поле убедился, как его любят солдаты, которых он водил в победные сражения. Я хочу выпить со своим верным другом Луцием Геминием Курионом.

Луций, покрасневший от неожиданности и счастья, вскочил, поднял чашу и шагнул к наследнику. Зазвенел хрусталь.

– За славу Рима и твою, Луций Курион!

– За твое величие, Гай Цезарь!

Они перевернули чаши вверх дном, Калигула обнял и поцеловал Луция.

Триклиний сотрясался от ликования. Макрон поздравил Луция. Сенека смотрел на Луция испытующе. Сервий был бледен, мускулы его лица вздрагивали. Какой позор для его сына. А в голове рождался страх: не западня ли это? Он послал предостерегающий взгляд сыну. Ошеломленный Луций не обратил на него внимания.

Сервий рассеянно обратился к Авиоле:

– Почему Калигула нас мучает? Почему не скажет, что с Тиберием?

– Почему… почему… почему не скажет? – повторил как эхо Авиола.

Калигула не сказал. Его буйный, развязный смех возносился над шепотом, катившимся по залу, проникая во все уши: старый император не сегодня-завтра умрет! Настанет новая эра в истории Рима!

Передаваемое шепотом достигло ушей Сервия. Он заволновался. Он должен знать правду, время не ждет. И обратился к Калигуле:

– Разрешишь ли мне, Гай Цезарь, задать тебе вопрос?

Зал мгновенно стих, Калигула приветливо кивнул отцу Луция.

– Я слышал сообщение, которому не хочу верить. Говорят, император серьезно болен… Врачи опасаются… – Он умышленно не досказал. Калигула взглядом скользнул по Макрону, потом поднял глаза вверх, вскинул руки, и в его голосе прозвучала боль:

– Я надеюсь на милость Эскулапа, который всегда помогал императору…

Треск хрустальной чаши в пальцах Ульпия разрядил мертвую тишину.

Да, все ясно. На бледном лице Сервия выступил холодный пот. Если император умрет раньше, чем республиканцам удастся захватить важные государственные объекты, если Калигула захватит власть прежде, чем будет провозглашена республика, то все надежды рухнут. До сих пор заговор удалось сохранить в тайне. Теперь наступает решительный момент;, последний удар. Нужно начинать этой ночью. Пренестинская прорицательница, скажи: удастся ли наше дело?

Гатерий Агриппа все видит иначе. Веселый, беззаботный Калигула будет иным правителем, чем мизантроп Тиберий. Иной будет и жизнь Рима. Молодой император не станет наступать на пятки слишком предприимчивым сенаторам, как это делал старый. Но так ли это?

Калигула подмигнул Макрону. Им двоим известно гораздо больше. Они так же были бы не уверены и испуганы, если бы не знали, что император, хотя и болен, собирается в ближайшие дни вернуться в Рим. И они оба, Калигула и Макрон, должны торопиться. Должны действовать быстро, чтобы в тот момент, когда старец умрет, не начались волнения. Калигула поднялся и скользнул взглядом по триклинию:

– Я пью в честь Юпитера Капитолийского и за быстрое выздоровление нашего любимого императора!

Чаши зазвенели. Рабыни в прозрачном муслине ходили между столами, рассыпая арабские ароматы, и жгли в бронзовых мисках ладан. Это было очень кстати, так как воздух в триклинии после сороковой перемены блюд стал слишком тяжелым.

Макрон тоже потянулся к флакону с духами. Побрызгал на себя, втянул носом. Запах его не вдохновил. Ему больше был по душе запах сена, деревьев, запах кожи и хлева. И тут он рассмеялся, вспомнив, что, когда он выходит из бани весь надушенный и напомаженный и стоит перед старым императором, ему всегда кажется, что бы он ни делал, он пахнет навозом. И он ясно представил, как император раздувает ноздри и отворачивается. А ведь с Калигулой он так себя не чувствует. Он ему как-то ближе. Хоть бы скорее…

Вялая, зевающая Друзилла начала надоедать Калигуле. Он отвел ее спать и вернулся. Теперь он лежал на ложе со своим любимцем Лонгином, перебирая его кудрявые волосы и поглядывая на Эннию.

Возбужденный ее многообещающими взглядами, он приказал "распорядителю сладострастия" объявить, что по обычаю Востока сегодня гостям будет разрешено подышать свежим воздухом и воспользоваться развлечениями и освежающими напитками в садах Палатина, прежде чем их снова созовет гонг.

Потом будущий император обещал продемонстрировать свое искусство.

Нелегко было подниматься после такой обильной еды и выпитого вина.

Но что делать? Обещание Калигулы было встречено аплодисментами.

Поднимались, спасаясь от вечернего холода, кутались в тоги и медленно, пытаясь сохранить равновесие, выходили через восемь входов из триклиния в сады. Шли величественно, еле волоча ноги, ибо в Риме торопятся только рабы.

Ночь светлела. Кора платанов посерела и стволы напоминали в утренней мгле толпу прокаженных.

Вдали шумели повозки, которые до восхода солнца должны привезти на Бычий рынок мясо, фрукты и хлеб.

Повсюду в укромных уголках сада, предусмотрительно не освещенных, звучали лютни.

Некоторые гости направились к огромным из красного мрамора чашам вомитория. Павлиньими перьями они помогали себе освободить в желудке место для следующих лакомств. Многие разбрелись по саду и громкими разговорами пугали птиц в золотых клетках, развешанных на деревьях.

Сервий подвел Авиолу к вомиторию и пошел искать сына. Он встретил его на тропинке, между кустами жасмина. Луций шел медленно, в раздумье.

– Какое великолепное общество собрал сегодня у себя Гай Цезарь, – сказал он громко Луцию. – Как он тебя отметил!

Луций не уловил иронии, внимание Калигулы его радовало, он согласился с отцом. Они шли рядом, и Сервий спокойно обратился к сыну:

– Иди во двор, где рабы ожидают у носилок. В моих носилках возьми шарф, который я там забыл. Принеси его мне. – И тихо добавил:

– У лектики встретишь Нигрина. Пусть он тотчас же садится на коня и выполнит поручение. Кому и что он должен передать, он знает. Пусть скачет вовсю.

Пришло наше время, сын мой! После ужина положи эту записку в дупло дуба.

– Он быстро передал ему маленький свиток и сказал громко:

– Утренний холод вреден для моих бронхов. Возвращайся с шарфом поскорее. мой милый.

Луций послушно повернулся и пошел. Сервий стоял и смотрел на светлеющий горизонт.

Луций понял: Нигрин должен скакать в Мизен, переправиться на Капри и передать Вару, центуриону личной императорской стражи, преданному Сервию человеку, два слова: "Приветствуем императора". Этот пароль означает "убей!". Нигрин – надежный человек, Вар точно исполнит приказ. Он будет доволен. Ведь он станет богачом, получит имение с пятьюстами рабами.

Солдаты его центурии уйдут из армии и будут работать на полях и виноградниках, которые получат за верность республике. В течение четырех-пяти дней падут обе головы тиранов и отец Луция провозгласит в сенате республику. Две головы. Тиберия и Калигулы. Римский народ будет из-за Калигулы, сына Германика, сетовать и бунтовать. Поэтому Луций с двумя когортами своего сирийского легиона должен будет усмирить эти толпы.

За это сенат отблагодарит его. Воздаст ему торжественные почести. Это большая честь!

Луций шел механически, куда послал его отец. Боль сжимала виски. Да.

Эта минута должна была наступить. Но она пришла раньше, чем он ожидал.

Теперь нельзя вывертываться и подыгрывать обеим сторонам. И уклониться нельзя. Нужно решить твердо: республика или император?

Он скажет Нигрину: "Передай приказ", – и эти два слова определят все.

Погибнут оба Клавдия, погибнет империя. С ними погибнет и его мечта.

Республика сдержанно относится к своим героям. Отдает предпочтение возрасту, заслугам, опыту. Она не раздает золотые венки просто так. И не сделает военного трибуна легатом. Не доверит молодым людям командовать войсками, не предоставит им возможность выиграть битву или войну и возвратиться с тиумфом в Рим.

Император может все, если он захочет кого-то отметить. Легат.

Командующий армией. Победитель и триумфатор. Это все может император.

Тиберий этого делать не будет. А новый император, Калигула? "Я люблю тебя, Луций. Гай Цезарь умеет ценить верность своих друзей!" И здесь на пиру, на глазах у всего Рима: "Я хочу выпить со своим верным другом!" Верный.

Верный! Я Гаю – он мне. Оба верны своей родине.

Луций с трудом старался держаться прямо, так его угнетала неопределенность. Он хотел бы, чтобы Тиберий, угрожающий жизни его отца, погиб. Однако Калигулу он хотел спасти любой ценой. Но как это сделать?

Как предупредить наследника и не выдать ему того, что он не имеет права выдавать?

Голова словно была зажата клещами, боль в висках нарастала. Он ускорил шаг. Сын Куриона передал Нигрину приказ отца. Взял шарф и пошел обратно.

Фигура, укутанная в темный плащ и вуаль, преградила ему дорогу. Валерия молча подняла вуаль. Она предоставляла ему возможность в утренней полутьме увидеть сначала ее красивое серьезное лицо. Потом, приоткрыв рот в сверкающей улыбке, показала ему жемчуг зубов. Близко подошла к нему. На него пахнуло теплом и дурманящим ароматом. Луций встревожился. Ему показалось, что он видит, как в глазах Валерии погасли искры.

– Ты мой? – выдохнула она страстно.

Он колебался с ответом. В глазах женщины заметались молнии. Она способна на все. Играть! Еще играть! Еще четыре-пять дней играть. Потом он уже не будет ее опасаться.

– Твой. Только твой, моя любимая!

Она прижалась к нему животом и бедрами. Он снова потерял голову. Ее губы были горячими, они жгли. Она отпрянула и спросила подозрительно:

– Где ты был?

Он показал шарф отца. Она усмехнулась как человек, который знает больше, чем думает другой.

– Иди передай отцу шарф, а я прикажу отнести себя домой…

– Но Калигула сегодня будет…

– Паясничать, я знаю. Чтобы отвлечь внимание гостей от главного.Луций окаменел, но ничего не сказал.

Она снова приблизилась к нему, зашептала:

– Не сходи с ума, Луций! Все напрасно. Калигула будет императором, и скоро. Скоро! И ничто этому не помешает…

– Что ты говоришь, моя дорогая?

– Раньше, чем вы думаете, – с усмешкой добавила она, – вы, заговорщики! А кто попытается этому помешать, будет уничтожен. Не притворяйся таким удивленным. Ты что, не знаешь моего отца? – И вдруг воскликнула страстно:

– Когда ты придешь?

Он начал заикаться:

– Приду. Приду скоро, как только…

Она прервала его резко, властно:

– Сегодня, час спустя после захода солнца, я тебя жду.

Быстрые шаги заскрипели по песку. Луций стиснул зубы от гнева, глядя ей вслед. Потом отнес отцу шарф.

– Ты отсутствовал слишком долго, – заметил тихо и с упреком Сервий.

– Все было сделано, как ты приказал, отец, – уклонился Луций. – Нигрин уже в пути.

Сервий кивнул и принялся говорить о том, какое удивительное зрелище готовит им божественный Гай Цезарь своим выступлением.

В великолепном кубикуле Калигулы горело двенадцать светильников.

Обнаженная Энния лежала рядом с Калигулой на ложе. Наследник храпел. Все тело ее болело от его свирепых нежностей. На ее руках и ногах синие подтеки. Из обкусанных губ сочилась кровь. Энния скрипела зубами от бешенства и унижения. Но на мраморном столе белел пергамент с клятвой Калигулы сделать ее своей женой, как только он взойдет на трон. Тогда она станет настоящей императрицей. Какой ценой она будет выкупать свой пурпурный плащ у этого изверга! Макрон грубиян, но он умеет чувствовать.

Он мужчина Это чудовище – бесчувственная змея. Но он властелин мира Как только Энния это осознала, ее истерзанное тело тотчас перестало болеть.

В голове у нее мелькали воспоминания, одна картина сменялась другой как в калейдоскопе. Детство в обедневшем доме, в скромности и страхе перед богами и людьми. Женихи избегали девушки, у которой не было ничего, кроме красоты и родовитого имени Потом пришел Макрон, первый муж в империи после императора, в два раза старше Эннии. Его грубость была ей неприятна. Она хотела слышать романтические слова восхищения, но потом смирилась с этим солдафоном. Женившись на ней, он ввел ее и ее отца в высшее общество. Он по-своему любил ее. Добывал золото, копил его, распоряжался чужими жизнями как когда-то своей, во времена походов Тиберия против Паннонии и германцев, но бабником не был Только одно зло он внес в жизнь Эннии:

Валерию, дочь от первого брака, такую же молодую, как и сама Энния.

Энния ненавидела рыжеволосую красавицу, которую Макрон осыпал вниманием и подарками. Он хотел вознаградить дочь за все горе, которое она перенесла из-за того, что он в свое время о ней не заботился, а Энния ревновала. Она завидовала Валерии и потому что та получит в мужья молодого, красивого патриция, представителя одного из знатнейших родов.

Но сейчас Энния стала любовницей будущего императора. Она будет императрицей. Там лежит пергамент с клятвой. Теперь в ее силах расстроить замужество Валерии и помешать ее любви. Ведь стоит ей сказать этому только слово – и голова Луция падет. Энния не хочет убивать. Но она может сделать так, чтобы Луций с Валерией оставили Рим. Может быть, навсегда.

Энния хорошо видела на пиру, что Луций был невнимателен к Валерии. Она наблюдала, как Валерия пыталась его привлечь, и не сомневалась, что это ей удастся.

Энния лежит, закинув руки за голову. Рядом с ней храпит будущий император. Она видит его огромную ступню, словно приделанную к тонкой щиколотке. Если бы она повернулась, то увидела бы все его нескладное, грузное тело. Боги, не оставьте меня! Для отвращения и этого немногого достаточно. Энния размышляет. Она знает о слабости этого человека: самолюбие и трусость Калигулы известны всему Риму. На это бить – и все будет в порядке. Она стала будить Калигулу, он тревожно заворчал во сне.

Прошло немало времени, прежде чем ей удалось удачными комплиментами привести Калигулу в хорошее настроение. Она поторопилась встать и, расхаживая по спальне, говорила:

– Великолепный праздник устроил Гай, о, сегодня уже ее любимый Гай!

Пир был сказочный. Как на нем проявилась любовь и преданность всех к нему!

Только этот Курион – как он покраснел, когда его взгляд встретился со взглядом Гая. А почему? Не было ли между ними раньше чего-нибудь?

Калигула подпер тяжелую голову рукой и прислушался. Посмотрите, какая сообразительная женщина. Как будто и впрямь заглянула в прошлое. Как будто знает о его старой ненависти к Луцию.

– Я понимаю, что ты этого не заметил, мой драгоценный. Ты великодушен.

Но следует замечать и такое. Я буду твоими глазами. Я слышала, какой Луций тщеславный. И парад шестого легиона это показал. Если когда-нибудь Луций добьется высокого положения, его влияние возрастет и он может стать опасным для тебя, дорогой. Как этому помешать? Этого не знает преданная тебе женщина. Она только думает: если бы Луций был где-то далеко от Рима, то опасность для тебя, мой божественный, была бы меньше… понимаешь?

Калигуле предложение Эннии понравилось.

– Далеко! Вне Рима… Но время еще есть. Увидим.

Он протянул руку.

Энния испугалась. Но, к ее радости, Калигула потянулся не к ней, а за чашей вина. Она наполнила две. Они выпили в честь Афродиты.

– Я люблю умных женщин, – заявил Калигула, выпил и позвал рабов.

Энния тем временем спрятала пергамент, который гарантировал ей пурпурную мантию императрицы.

Дзум-м-м, дзум-м-м, дзум-м-м. Удары кедровых палочек по медному гонгу созывали гостей в триклиний. Все возвращались не медля, памятуя, что сегодня сам наследник покажет свое искусство. Триклиний быстро заполнялся.

Ложе Калигулы оставалось пустым. Энния возлегла рядом с Макроном. Чернота волос подчеркивала бледность ее лица, оранжевая шаль прикрывала синяки на руках. Макрон усмехался. В его усмешке сквозила удовлетворенность – он уже спрятал под своей туникой пергамент Калигулы, взгляд Эннии был гордым и властным. Она забеспокоилась, видя, что Валерия не вернулась в зал.

Луций был на ложе один и выглядел усталым. Пил. "Она снова вернула его", – подумала Энния. Снова она торжествует, эта избалованная "римская царевна".

Музыка играла громче, чем в начале вечера. Запахи новых блюд заполняли триклиний. Рабы разливали новые вина.

Огромное отверстие в крыше начало светлеть.

Раб Ксеркс сверху с беспокойством следил за каждым шагом своей милой.

Антея вместе с другими рабынями рассеивала ароматы между столами, избегая стола Гатерия. Тот, занятый фаршированным голубем, только изредка поглядывал на нее. Набивал желудок Авиола, пил Сервий, который сначала не прикасался к вину. Макрон гремел, словно перед солдатами на ученьях. Вилан пел затасканную песенку, Мнестер декламировал монолог Ореста и ударял чашей о стол, подчеркивая долготу строф в гекзаметре. Наполовину пьян был и старый Веллей Патеркулл, подобострастно восхваляющий Тиберия в своей "Истории Рима". Вино одурманивало всех.

Потом зазвучали фанфары. Их звуки подхватили напевные флейты и опьяняющие кларнеты.

Распахнулся занавес главного входа, и в триклиний въехала колесница, влекомая менадами, на которых были только кожаные пояса.

На колеснице стояла большая бочка, на краю которой сидел, омывая ноги в вине, бог Дионис. Виноградный венок спадал ему на лоб, в руке он держал тирс, обвитый плющом, одет он был в короткую золотую тунику, расшитую лапчатыми зелеными листьями.

Вокруг колесницы за покрикивающими менадами, которые изображали из себя пьяных, с шумом теснилась толпа косматых сатиров.

Пирующие в восторге подняли отяжелевшие головы от столов. Они узнали в Дионисе Калигулу, будущего императора. Гости тяжело встали, некоторые едва-едва держась на ногах, и принялись бурно аплодировать.

Выкрики "Привет, божественный Дионис!" смешивались с визгливым "Эвое!" обезумевших менад и сатиров.

По знаку Ксеркса на бога и его свиту посыпался дождь розовых лепестков.

Колесница остановилась посредине триклиния, и Дионис, зачерпнув золотым сосудом вино из бочки, наполнил кубки Эннии и Макрона. Сто рук подняли свои чаши:

– Мне тоже, о божественный!

Пирующие подавили в себе отвращение к вину, в котором Калигула обмыл свои отвратительные ступни, и толпились с чашами у бочки, сыпля комплименты и все более шумно проявляя свои восторги. Ликование достигло апогея, когда Калигула вылез из бочки и принялся исполнять на подиуме вакхический танец, размахивая тирсом. Болтались его тонкие ноги под бесформенной тушей. Калигула отфыркивался и размахивал тирсом вправо и влево, как мухобойкой. Инструменты били, бренчали и пищали. Менады тайком потягивали из чаш на столах.

Сенека толкнул Мнестера в бок:

– Не смейся, актер, если тебе дорога жизнь!

Мнестер изменился в лице и подобострастно прокричал:

– Какое наслаждение видеть тебя танцующим, божественный!

– О божественный! О великий Дионис!

Глаза Луция встретились с глазами Сенеки. Лицо философа было само отвращение. На лице Луция отпечатался стыд. Энния аплодировала, глядя наверх, на искаженные лица рабов, свесившихся над краем раскрытого потолка. Может, выпитое вино, а может, и время, проведенное с Эннией, подкосили ноги танцующего Диониса. Бог повалился на пол. Какая-то часть восторженных зрителей продолжала отчаянно хлопать, думая, что так задуман конец танца, но некоторые бросились поднимать божественное тело. Это было нелегко, так как спасающие весьма нетвердо стояли на ногах. Когда Калигулу наконец подняли, у него на лбу оказалась большая шишка. Он отказался от заботливой помощи, улегся на ложе и через минуту уже спал.

Когда рабы под надзором Макрона и Эннии отнесли его, Энния в триклиний больше уже не вернулась. Луций исчез. Макрон водрузился на ложе Калигулы, чтобы заменить хозяина. Он был спокоен и уверен в себе. Хотя пил он много, но отлично владел собой. Разговаривая с сенаторами, он время от времени смотрел на водяные часы, стоящие у ног бронзового Крона. Когда они покажут час после полудня, он разбудит Калигулу и отправится вместе с ним к намеченной цели.

Макрон приказал рабам принести новые амфоры тяжелого сицилийского вина, которое усыпляет лучше, чем сок мака. Сам он уже не пил, только притворялся, что пьет.

– За красоту жизни, дорогие! – возглашал он.

Возмущенный Сенека поднялся и вышел. Он тотчас же уедет в Байи.

Внизу, под Палатином, шумел тысячеголосый Рим. Соленый ветер дул с моря и ласкал виски. Солнце уже припекало, пронизывая прозрачный воздух, под платанами ослепительно блестел мрамор.

Сенека медленно брел по саду, залитому весенним светом. В таком белом сиянии созидал дух античного ваятеля совершенные по форме тела богов и людей. Под таким небосводом без туч рос в Элладе гармоничный человек, который мог уравновесить в себе силу мышц с полетом духа, создавая красоты антики. А что взяли в наследство от Эллады мы, римляне? Где равновесие сердца и духа, где гармония души и тела, Эллада? Где твое стремление к свободному человеческому духу?

Сенека уговаривал сам себя: и в старой Греции имели место обжорство и разврат. Но что делать, когда минуты превращаются в непрерывный поток?

Разве мы едим для того, чтобы блевать, и блюем для того, чтобы есть? Он вспомнил вомиторий и этот пир, превратившийся в оргию, вспомнил Калигулу и отвращение, подступившее к горлу. Горе нам, римлянам! Погоня за золотом и властью поглотила все живительные соки нашей души, от них осталась только бесплодная почва. Гора эгоизма нас раздавила. В Ахайе человек рос, в Риме его развитие прекратилось. Что осталось в человеке, кроме жажды богатства, власти, наслаждений и крови? Рим превратился в рынок, в публичный дом.

Сенека по своему обыкновению возвращался к прошлому. Печально он посмотрел на самую древнюю ромуловскую часть Рима. Старые римские доблести, этот маяк в море грязи. Но их уже нельзя привить на засыхающее дерево. Тысячи червей подтачивают его корни, тысячи паразитов пожирают его почки и побеги. Болезнь Рима – тяжелая болезнь. Наверное, смертельная.