ОДИССЕЯ: ИСТОРИЯ ОДНОГО АЛИБИ
- -
- 100%
- +
Вопрос звучал прямо, почти грубовато, но, судя по всему, был здесь в порядке вещей — задавать гостю такие вещи прямо в лицо, без обиняков, а уже потом решать, обижаться на ответ или нет.
Телемах ответил, стараясь звучать увереннее, чем чувствовал себя на самом деле:
— Я с Итаки. Ищу вестей об отце — Одиссее, который сражался под Троей вместе с тобой. Уже двадцать лет о нём ни слуху ни духу, а дома тем временем... — он замялся, подбирая слова, — тем временем непростые дела.
Услышав имя Одиссея, Нестор оживился так, будто перед ним внезапно зажгли факел в тёмной комнате.
— Одиссей! — воскликнул он с неподдельным удовольствием, свойственным старикам, которым наконец-то дали повод вспомнить молодость во всех подробностях. — Вот уж кто был хитрецом среди хитрецов, скажу я тебе. Ни один из нас, ахейцев, не мог сравниться с ним умом — ни в совете старейшин, ни на поле боя. Как же он был похож на тебя, мальчик мой, — та же осанка, тот же голос, вот только глаза у тебя, пожалуй, материнские.
Телемах, услышавший впервые в жизни, что хоть чем-то напоминает отца, которого совсем не помнил, невольно подался вперёд — сравнение, брошенное вскользь, задело его сильнее, чем сам Нестор, вероятно, ожидал.
И тут началось то, ради чего, собственно, Телемах и приплыл, — рассказ. Правда, рассказ этот, к некоторому разочарованию гостя, вышел куда длиннее, чем требовалось для простого ответа на простой вопрос.
Нестор начал издалека — с последних дней осады Трои, с того, как после десяти лет войны ахейское войско наконец-то разграбило город, а потом, вместо того чтобы дружно отправиться домой, разругалось между собой чуть ли не насмерть.
— Видишь ли, — рассуждал старик, подливая себе вина, — беда была в том, что боги на нас, победителей, разозлились не меньше, чем на побеждённых троянцев. Мы вели себя в захваченном городе не самым благочестивым образом, чего уж скрывать, а Афина — да не обидится она на меня за эти слова — сочла себя оскорблённой. И вот когда пришло время отплывать, среди нас, ахейских вождей, случился раскол.
Дальше пошёл длинный, во всех деталях, пересказ ссоры между братьями Агамемноном и Менелаем: один хотел отплыть немедленно, чтобы поскорее умилостивить богов жертвой, другой настаивал на промедлении. Флот раскололся на две части. Одна половина, включая самого Нестора, отплыла сразу и добралась до дома относительно благополучно. Другая, вместе с Менелаем, задержалась — и в итоге хлебнула куда больше бед по дороге.
— А Одиссей? — не выдержал Телемах, которому вся эта военная политика двадцатилетней давности была, признаться, куда менее интересна, чем судьба собственного отца. — С какой из половин отплыл он?
— В том-то и странность, — Нестор задумчиво покачал головой. — Одиссей сперва отплыл вместе с нами, с той половиной флота, что торопилась домой. Но потом, уже в пути, он вдруг передумал — приказал своим кораблям развернуться и отправился обратно, к Агамемнону, будто рассудил, что стоит держаться поближе к главному военачальнику. С тех пор я его больше не видел и ничего толком о его дальнейшей судьбе не знаю. Кто говорит, что он благополучно добрался до дома. Кто — что сгинул где-то по пути, как многие другие.
Ответ, честно говоря, разочаровывал: Телемах проделал долгий путь морем не ради очередной военной хроники двадцатилетней давности, а ради конкретной, живой новости хоть о каком-то следе отца. Но старика, судя по всему, было не остановить на полуслове — истории у него плавно перетекали одна в другую, будто плотины между ними просто не существовало.
Дальше Нестор, не особо заботясь о том, слушают ли его ещё внимательно, принялся пересказывать судьбу остальных ахейских вождей — с таким видом, будто читал длинный список павших и уцелевших, каждого сопровождая отдельным комментарием.
Аякс Малый, оскорбивший богов дерзким хвастовством, утонул во время бури — Посейдон, по легенде, лично раскроил ему скалу пополам, чтобы наказать за гордыню. Агамемнон, доплыв до дома с грузом трофеев и наложниц, был убит собственной женой Клитемнестрой и её любовником прямо на пиру, устроенном в его же честь, — участь, которую Нестор пересказывал с особенным драматизмом, явно не в первый раз оттачивая эту историю на благодарных слушателях.
— Вот урок для всех нас, — заключил старик, подняв палец назидательно вверх. — Даже величайший из царей не застрахован от предательства в собственном доме. Хорошо ещё, что сын его, Орест, отомстил за отца — убил и мать, и её сообщника. Кровавая история, но справедливая, по-своему.
Телемах слушал это с некоторым внутренним холодком — параллель напрашивалась слишком уж прямо: отец пропал без вести, дом захвачен чужаками, мать одна против целой своры женихов. Правда, в отличие от Клитемнестры, Пенелопа хранила верность мужу изо всех сил, что бы там ни говорили о женском непостоянстве престарелые советники вроде самого Нестора, но сходство обстоятельств от этого меньше не становилось.
— А что Менелай? — спросил Телемах, вспомнив, что именно его имя упоминалось как источник самых свежих сведений. — Ты сказал, он задержался в пути. Он-то хоть добрался до дома?
— Добрался, — кивнул Нестор, — но не сразу и не без приключений. Долго носило его бурями по чужим морям, занесло аж в Египет, и лишь через много лет он наконец вернулся в Спарту с самой Еленой, из-за которой всё это, собственно, и заварилось. Он должен знать больше меня — плавал куда дольше, повидал куда больше чужих земель. Съезди к нему, мальчик, если хочешь узнать более свежие вести об отце. Возьми колесницу — морем туда добираться неудобно, а посуху через материк оно и быстрее выйдет, и надёжнее.
К этому моменту солнце давно перевалило за полдень, а количество съеденного мяса и выпитого вина достигло той меры, после которой разговоры за столом начинают идти по кругу, повторяя уже сказанное с небольшими вариациями. Афина, до сих пор молчаливо сидевшая рядом с Телемахом в облике Ментора, наконец решила, что пора вмешаться и придать беседе более практическое направление.
— Благодарим за гостеприимство и за рассказ, почтенный Нестор, — произнесла она голосом старика, но с той особой властностью, которую хозяин дома, кажется, не мог не заметить, хотя виду и не подал. — Позволь нам заночевать здесь, а завтра с утра отправить моего юного спутника дальше, в Спарту, если ты дашь ему колесницу и провожатого.
— Само собой, — согласился Нестор без малейшего колебания. — Только ночевать вы будете не на голой земле у костра, как какие-нибудь бродяги, а во дворце, как подобает встречать сына Одиссея. У меня достаточно постелей и покрывал для уважаемых людей.
Именно в этот момент Афина, сославшись на необходимость проверить корабль и оставшуюся на берегу команду, незаметно отделилась от компании — и, к изумлению всех присутствующих, буквально на глазах превратилась в орла и взмыла в небо, оставив Нестора с открытым от удивления ртом.
— Дитя моё, — произнёс старик, повернувшись к Телемаху совсем другим тоном, лишённым прежней болтливой лёгкости, — твоим спутником, кажется, была сама Афина. Не всякому смертному выпадает такая честь — путешествовать бок о бок с богиней, да ещё и без её ведома оставаться безмятежным. Твой отец, помнится, тоже был у неё в особом почёте среди всех нас, ахейцев, — видно, покровительство это перешло и к тебе по наследству.
Телемах, признаться, и сам подозревал нечто подобное с самого начала путешествия — слишком уж гладко всё складывалось, слишком уж вовремя появлялся попутный ветер, слишком уж своевременно подворачивались нужные люди и нужные слова. Но одно дело подозревать, а другое — увидеть собственными глазами, как твой спутник оборачивается птицей прямо посреди чужого пиршественного стола.
— Значит, — медленно проговорил он, — всё это время меня вёл не просто добрый друг семьи.
— Значит, — согласился Нестор, — тебе, мальчик, стоит быть повнимательнее к своим словам и поступкам. Боги редко утруждают себя личным присутствием ради людей, которых считают недостойными внимания.
Ночь Телемах провёл во дворце Нестора — в отдельных, отведённых специально для гостей покоях, впервые за долгое время не думая о том, что где-то рядом, за стеной, могут подслушивать люди Антиноя. Здесь, в чужом доме, среди чужих людей, оказалось, как ни странно, спокойнее и безопаснее, чем в собственных родовых стенах.
Утром, как и было обещано, ему подали лёгкую колесницу, запряжённую парой резвых коней, и в провожатые дали Писистрата — тот сам вызвался сопровождать нового приятеля в Спарту, отчасти из искреннего расположения, отчасти, вероятно, из желания хоть немного развеяться от вечных отцовских рассказов о былых временах, которые, сколько бы раз их ни слушал, наизусть не выучишь — старик каждый раз ухитрялся добавить новую подробность.
— Отец мой, конечно, человек замечательный, — признался Писистрат уже в пути, когда колесница катила по пыльной дороге прочь от Пилоса, — но, честно тебе скажу, слушать одну и ту же историю про Трою в сотый раз бывает утомительно. Ты уж прости, если он тебя за столом заговорил до полусмерти.
Телемах невольно рассмеялся — впервые за всё путешествие смех вышел лёгким и настоящим, без малейшей примеси горечи.
— Ничего, — ответил он. — По крайней мере, теперь я хоть немного знаю, каким отец был живым человеком, а не просто именем, которое все вспоминают со вздохом. Уже неплохо для начала.
Колесница катила дальше на юг, к Спарте, где, если верить Нестору, их ждали куда более свежие новости — и куда более неожиданные, чем можно было предположить накануне вечером за чашей вина и бесконечными старческими воспоминаниями.
Но и это, разумеется, уже совсем другая глава.
Глава 4. У Менелая и Елены
До Спарты добирались два дня — сперва через горные перевалы, где колесница то и дело подпрыгивала на камнях так, что Телемах пару раз всерьёз опасался за сохранность собственных зубов, потом через равнины, где кони наконец пошли ровным галопом, а Писистрат, за неимением других развлечений в дороге, принялся расспрашивать спутника о жизни на Итаке — и, судя по его лицу, услышанное его не особо радовало.
— Сто с лишним человек живут в чужом доме за чужой счёт три года подряд, — качал он головой, — и никто из соседних царей до сих пор не вмешался? У нас в Пилосе такого безобразия отец бы ни дня не потерпел.
— У вас в Пилосе есть отец, — сухо заметил Телемах. — А у меня — только мать, которая юридически даже трон защитить толком не может, не то что выгнать сотню наглецов силой.
Писистрат помолчал, явно устыдившись собственной бестактности, и до конца пути больше об этом не заговаривал.
Дворец Менелая в Спарте оказался куда роскошнее пилосского — стены сверкали золотом и слоновой костью, будто хозяин задался целью лично напомнить каждому гостю, что в его доме побывали трофеи не одной войны, а сразу нескольких удачных походов. Когда колесница подъехала к воротам, во дворе как раз шёл пир — да не простой, а свадебный, причём сразу двойной: дочь Менелая, Гермиону, отправляли замуж за сына Ахилла, а сына хозяина, Мегапенфа, женили на местной девушке.
— Кажется, мы не вовремя, — пробормотал Телемах, разглядывая толпу гостей, музыкантов и танцоров, заполнивших весь двор. — Может, стоило подождать до завтра?
— Гостеприимство важнее расписания, — отозвался возница, которого Менелай тут же выслал навстречу новоприбывшим, едва завидев чужую колесницу у ворот. — Хозяин не простит себе, если узнает, что странников оставили мёрзнуть за оградой во время такого праздника. Заходите, заходите, места на всех хватит.
Менелая Телемах узнал сразу, хотя видел его впервые в жизни, — высокий, статный, с той особой военной выправкой, которая не стирается даже спустя двадцать лет мирной жизни, и с рыжеватой бородой, тронутой сединой. Царь Спарты принял гостей с той же щедростью, что и Нестор, — усадил за стол, велел подать лучшее мясо и вино, — но, в отличие от старика, поначалу не докучал расспросами, дав гостям сперва утолить голод с дороги.
Только за десертом, когда прислуга уже разносила фрукты и сладости, Менелай наконец повернулся к молодым гостям с обычным для здешних мест вопросом:
— Откуда вы, чужестранцы, и что привело вас в Спарту?
И вот здесь произошло нечто, чего Телемах никак не ожидал. Не успел он и рта раскрыть, как в зал вошла женщина такой красоты, что застольный гул на мгновение стих сам собой, без всякого приказа хозяина, — просто потому, что всякий разговор в присутствии этой женщины казался неуместным.
— Елена, — тихо шепнул Писистрат, толкнув Телемаха локтем.
Та самая Елена, из-за которой десять лет назад загорелась Троя, десять лет гибли лучшие воины греческого мира и Итака лишилась своего царя, — теперь спокойно восседала рядом с мужем, будто вся эта история была не более чем давним, немного неловким недоразумением, о котором приличнее не вспоминать за общим столом.
Она внимательно оглядела Телемаха — и, судя по всему, оглядела крайне зорко, потому что уже через мгновение произнесла с полной уверенностью:
— Менелай, взгляни на этого юношу. Клянусь, я никогда прежде не видела человека, настолько похожего на кого-то другого. Это же вылитый сын Одиссея — та же осанка, тот же взгляд, каким он смотрел, когда мы виделись под Троей.
Менелай пригляделся к гостю внимательнее и медленно кивнул, соглашаясь с женой.
— И правда, руки у него отцовские, и глаза те же. — Он повернулся к Телемаху напрямую. — Так ты, стало быть, сын Одиссея? Не таись, юноша, назови своё имя.
Телемах, слегка ошарашенный тем, что его узнали раньше, чем он успел представиться, всё же нашёл в себе силы ответить прямо:
— Да, я Телемах, сын Одиссея. Приплыл в надежде узнать о нём хоть что-нибудь — жив он или нет, а если жив, то где искать.
При этих словах лицо Менелая на мгновение потемнело — не от досады на гостя, а, судя по всему, от воспоминаний, которые вопрос невольно всколыхнул.
— Твой отец, — начал он после долгой паузы, — был одним из немногих людей, ради которых я готов был бы отдать половину своих сокровищ, лишь бы он снова оказался рядом со мной живым и невредимым. Ни один воин под Троей не сравнился бы с ним хитростью и выдержкой. Если бы не Одиссей, город так и стоял бы неприступным до сих пор.
Он неспешно рассказал о деревянном коне — истории, которую, впрочем, здесь уже все знали наизусть, но которую Менелай, судя по интонации, не мог не пересказать хотя бы вскользь всякий раз, стоило зайти разговору об Одиссее. Про то, как несколько десятков ахейских воинов, включая его самого, просидели долгую ночь внутри деревянного коня, затаив дыхание, пока троянцы сами затащили ловушку в город. Про то, как в решающий момент, когда нервы у некоторых сдали настолько, что кто-то из воинов готов был откликнуться на голос, доносившийся снаружи и звавший их по именам поразительно похожим голосом жены каждого из них, именно Одиссей вовремя зажал рты особо впечатлительным и удержал весь отряд от гибельной ошибки.
— А голос этот, — вставила вдруг Елена, и в её тоне мелькнуло что-то похожее на смущение, — был, к слову, мой. Меня заставили обойти коня и позвать вас по именам голосами ваших жён — троянцы рассчитывали, что кто-то не выдержит и откликнется.
За столом на мгновение повисла неловкая тишина — не самая приятная деталь для новобрачных на собственной свадьбе узнавать, что мать невесты в своё время пыталась заманить в ловушку весь цвет ахейского войска, пусть и по принуждению троянцев. Менелай, впрочем, тактично перевёл разговор дальше, явно давно привыкший сглаживать подобные неловкости в собственном доме.
Про судьбу самого Одиссея после падения Трои Менелай, однако, знал куда меньше, чем хотелось бы Телемаху, — большую часть рассказа заняла история его собственных злоключений на обратном пути домой, которая, к слову, оказалась ничуть не короче и не менее полна опасностей.
— Меня носило бурями по чужим морям семь долгих лет, — рассказывал он, всё больше увлекаясь собственным повествованием, — занесло на Кипр, в Финикию, в Египет — да, в самый настоящий Египет, где я застрял надолго, потому что не приносил положенных жертв богам перед отплытием и они, судя по всему, решили меня как следует проучить за это упущение.
Дальше последовал длинный и подробный рассказ о том, как Менелай на пустынном острове близ египетского побережья изловил морского вещуна Протея — старика, умеющего превращаться в кого угодно, от льва до змеи, от воды до огня, — и держал его крепкой хваткой до тех пор, пока тот, устав менять облики, не сдался и не выдал нужные пророчества.
— Именно от Протея я и узнал кое-что об Одиссее, — сказал Менелай, и Телемах невольно подался вперёд, наконец дождавшись главного. — Протей сказал, что видел твоего отца на острове нимфы Калипсо — где-то посреди моря, на клочке земли, у которого и названия толком нет на картах смертных. Одиссей жив, но пленник там — ни корабля у него, ни команды, чтобы выбраться самому. Нимфа держит его при себе против его воли, сколько уже лет — того Протей не сказал, а я не уточнил, признаться.
Для Телемаха эта новость оказалась одновременно и облегчением, и новым источником тревоги. Отец жив — уже немало после двадцати лет полной неизвестности. Но жив и заперт на неведомом острове без всякой возможности вернуться — а значит, и его собственное путешествие, затеянное с надеждой вот-вот найти отца и привезти его домой, вместо этого лишь подтвердило: без вмешательства кого-то куда более могущественного, чем простой смертный юноша с горсткой гребцов, Одиссею оттуда не выбраться.
Разговор за столом постепенно становился всё тяжелее — воспоминания о войне и погибших товарищах, естественным образом всплывавшие в такой беседе, начали навевать на собравшихся тоску, совсем неуместную на свадебном пиру. Первой это заметила Елена и, недолго думая, решила проблему самым практичным способом, какой только можно было представить.
Она незаметно подмешала в кувшин с вином какое-то снадобье — судя по всему, привезённое ею ещё из Египта, страны, славившейся, по слухам, богатейшими познаниями в травах и зельях, — и лично разлила это вино гостям.
— Выпейте, — сказала она с загадочной полуулыбкой. — Тому, кто выпьет этого вина, целый день не грозит ни печаль, ни слёзы, даже если у него на глазах погибнут родные братья или сын.
Действие снадобья и правда оказалось поразительным — тяжесть, повисшая было за столом, вдруг растворилась сама собой, и разговор снова потёк легко, почти весело, будто минуту назад никто и не вспоминал о погибших под Троей товарищах.
Воспользовавшись переменой настроения, Елена и сама решила поделиться воспоминанием — на этот раз куда более лестным для Одиссея, чем откровение про фальшивые голоса у деревянного коня.
— А ведь я видела твоего отца ещё до падения города, — сказала она Телемаху с явным удовольствием. — Он пробрался в Трою тайком, переодевшись нищим бродягой, — избил себя же самого до синяков и рваных лохмотьев для убедительности, чтобы никто не признал в нём знатного ахейского вождя. Разведать обстановку изнутри города, понимаешь? И знаешь, что забавно — я узнала его почти сразу, несмотря на весь этот маскарад. Слишком уж характерная у него была походка, слишком уж проницательный взгляд для простого нищего.
— И вы его выдали? — с тревогой спросил Телемах.
— Ни в коем случае, — покачала головой Елена. — Я тогда уже сама тосковала по родному дому куда сильнее, чем кто-либо мог предположить, и была рада хоть чем-то помочь ахейцам, лишь бы приблизить конец этой затянувшейся войны. Я выведала у него все нужные сведения о планах греков и, поклянусь, ни словом не обмолвилась ни одному троянцу о том, кто на самом деле стоит передо мной в этих обносках.
Менелай при этих словах жены как-то неопределённо хмыкнул — судя по выражению его лица, у него имелась собственная версия событий той эпохи, изрядно расходящаяся с трогательным рассказом супруги о её тайной верности ахейскому делу, но вслух возражать он не стал. Видно, за годы, прожитые вместе после возвращения из-под Трои, научился помалкивать в подобных случаях — себе дороже.
На следующий день, прежде чем отпустить гостей в обратный путь, Менелай отвёл Телемаха в сторону для последнего, уже совсем частного разговора.
— Я бы с радостью оставил тебя у себя ещё на пару недель, — сказал он, — показал бы окрестные земли, свозил бы к соседним царям в гости. Но вижу по твоему лицу, что дома тебя ждут дела, которые не терпят отлагательства.
— Женихи моей матери, — коротко подтвердил Телемах. — Чем дольше я отсутствую, тем свободнее они себя чувствуют.
— Тогда возвращайся, — кивнул Менелай, — и передай матери от меня: пусть держится. Женщина, двадцать лет хранящая верность мужу против воли целой оравы наглецов, заслуживает уважения куда больше, чем иная царица, которой никто и никогда не бросал такого вызова.
Он немного помолчал, а затем добавил тише, уже без прежней пышности придворной речи:
— И вот ещё что. Твой отец жив — в этом можешь быть уверен, Протей не лгал. Просто удача пока не на его стороне. Но удача, знаешь ли, штука переменчивая — особенно для человека, которого сами боги, кажется, никак не могут решить, наказывать им дальше или всё-таки простить.
С этим напутствием Телемах и Писистрат отправились в обратный путь — колесница вновь застучала по каменистой дороге прочь от Спарты, а в голове у Телемаха теснились одновременно и облегчение от долгожданной новости, и тревога за отца, застрявшего неведомо где, и смутное, пока ещё не до конца оформившееся понимание того, что дома, на Итаке, тем временем зреет заговор куда более опасный, чем просто наглые притязания на трон.
Но что именно происходит сейчас во дворце, пока он гостит у спартанского царя, — об этом Телемах пока не подозревал. И узнать об этом ему предстояло уже совсем скоро.
Глава 5. Итака: женихи готовят засаду
Пока Телемах слушал бесконечные истории Нестора и гостил на свадебном пиру у Менелая, на Итаке дела шли своим чередом — то есть, проще говоря, шли к худшему.
Весть о том, что молодой хозяин тайком уплыл с острова, разошлась по дворцу довольно быстро — не потому что кто-то намеренно проболтался, а просто потому что скрывать отсутствие человека в доме, где живёт больше сотни постояльцев, дело безнадёжное. Один заметил пустующее место за столом, другой припомнил, что не видел юношу пару дней, третий сложил два и два — и уже к вечеру новость обсуждал весь дворец, от последнего конюха до самого Антиноя.
Реакция женихов оказалась предсказуемой — и предсказуемо мерзкой. Первые несколько минут в зале царило нечто среднее между весёлым изумлением и раздражением: надо же, мальчишка осмелился действовать самостоятельно, вместо того чтобы сидеть тихо и терпеть, как полагается наследнику, у которого нет ни власти, ни поддержки. Но веселье быстро сменилось расчётом — люди, три года подряд планомерно проедавшие чужое наследство, привыкли мыслить практически, а не сентиментально.
— Он поплыл искать вести об отце, — сказал Антиной, прохаживаясь перед притихшими сотрапезниками с видом человека, только что придумавшего блестящую идею. — И это, друзья мои, наша удача, а не его.
— Это ещё почему? — спросил кто-то из задних рядов.
— Потому что пока мальчишка болтается по морю, мы наконец можем решить вопрос с наследником раз и навсегда, — ответил Антиной с той спокойной наглостью, которая давно перестала кого-либо здесь удивлять. — Дайте мне быстрый корабль и два десятка добровольцев. Мы подкараулим его на обратном пути, в проливе между нашим островом и Замом — там как раз есть узкое место, мимо которого ему не проплыть незамеченным. Один удачный бросок копья — и больше никаких хлопот с прямым наследником трона.
Предложение встретили не единодушным ужасом, чего можно было бы ожидать от нормальных людей при разговоре об убийстве двадцатилетнего юноши, а скорее деловым обсуждением деталей — кто пойдёт добровольцем, какой корабль быстрее, сколько потребуется людей, чтобы наверняка не упустить цель.
Не все, впрочем, восприняли план с одинаковым энтузиазмом. Среди сотни с лишним женихов нашёлся один — Амфином, сын Ниса с острова Дулихия, — который с самого начала слыл среди своих товарищей человеком порядочным настолько, насколько вообще можно оставаться порядочным, добровольно участвуя в трёхлетней осаде чужого дома.
— Это дурная затея, — сказал он тихо, обращаясь скорее к паре ближайших приятелей, чем ко всему собранию разом. — Убить сына царя, пока сам царь, возможно, жив и просто в отлучке, — значит навлечь на себя гнев богов такой силы, что никакая женитьба на богатой вдове того не стоит.
— Боги давно не вмешиваются в наши дела, — фыркнул кто-то в ответ. — Иначе давно бы уже кто-нибудь из них появился и разогнал нас всех громом и молнией. Раз молчат — значит, не против.