Криминалистика по пятницам

Глава 3

Начальство с важным видом сидело в кабинете за девственно чистым столом и явно маялось бездельем; но когда я появилась в дверях руководящего кабинета, взглянуло на меня так недовольно, как будто я вторглась в святилище в момент постижения сакральной тайны бытия. Впрочем, это я погорячилась; посмотреть-то прокурор на меня посмотрел, но взгляд его ничего такого не выражал. Кроме, пожалуй, вселенской скуки. Я в который раз поразилась, как можно приехать с Дальнего Востока в Санкт-Петербург, стать руководителем прокуратуры одного из центральных районов – и сидеть с таким недовольным лицом.

Наверное, я была не совсем справедлива, но мне, как и Лешке, после нашего дорогого В.И. ни один прокурор не угодил бы. Как Анна Каренина, уже полюбившая Вронского, не зная, к чему придраться в муже, вдруг задалась вопросом, отчего это у Каренина так странно уши выдаются, и каждое слово, сказанное им, ей казалось фальшивым и резало слух, так и мы с Лешкой все подсознательно искали подтверждение тому, что очередной прокурор нашему любимому шефу (к сожалению, бывшему) недостоин очки протирать. Именно поэтому мне все время виделись в новом начальнике только неприятные, даже отталкивающие, черты. Например, фигура его ассоциировалась у меня с усаженным в кресло кулем муки, на который натянут синий мундир с погонами советника юстиции, тем более что погоны были обильно посыпаны перхотью, а из тугого воротничка выпирала, как опара, пухлая шея, а над ней маячила серая невыразительная физиономия, рыхлая и сырая, как недопеченный блин.

Иногда я даже позволяла себе такое выражение лица, которое могло бы намекнуть прокурору о моем истинном к нему отношении. Могло бы, если бы он взял труд поинтересоваться, а что думают про него сотрудники, руководить которыми он прибыл из такого дальнего далека; но похоже было, что ему на наше отношение наплевать. У него отношения были гораздо более важные, с одним из новых заместителей прокурора города, чьими ходатайствами его и выбросило волной на наш питерский берег. И до нас, грешных и ничтожных, он не снисходил, наверное, готовясь со временем принять руководство более серьезным подразделением.

Но на этот раз какие-либо сомнительные выражения лица были неуместны, я ж все-таки пришла униженно просить.

Нацепив самый свой смиренный облик (вот Горчаков бы позлорадствовал на тему моей кротости и послушания), я протиснулась в кабинет и присела на краешек стула с видом выпускницы закрытого пансиона. Прокурор ничего не говорил, только смотрел, выжидая. Никаких бумаг у меня в руках не было, и это обнадеживало. Но, поскольку всем своим видом он давал понять – не только мне, любому зашедшему, за исключением, естественно, вышестоящих товарищей, – что он безумно занят решением насущных вопросов оптимизации прокурорского надзора, я знала, что мне даже устно следует быть максимально краткой. С какого же боку зайти? Лучше, наверное, не сбоку, а в лоб.

– Валерий Васильевич, можно мне несколько дел забрать из других районов? Если вы не против, я с городской договорюсь. Через главк.

Мысленно я даже зажмурилась, проговорив это. И, как оказалось, напрасно. Впервые в глазах прокурора промелькнула искра понимания. Он даже корпус слегка развернул в мою сторону, а до этого сидел, уставясь в стенку прямо перед собой, как сфинкс, честное слово.

– Что за дела? – довольно спокойно, вопреки моим опасениям, спросил он. – По линии ОБЭП?

И тут до меня дошло, что огонек понимания зажегся в прокурорских очах неспроста. Сейчас я скажу ему, что дела – о сексуальных преступлениях, да еще и «глухие», и понимание исчезнет. Потому что чужие сексуальные «глухари» может по доброй воле просить в свое производство только идиот. Другое дело – какие-нибудь материалы по линии борьбы с экономическими преступлениями; святое – подобрать под себя заказные темы, на которых вполне реально навариться, даже если по подследственности они в других районах, договориться всегда можно.

Так и вышло. Стоило мне признаться, что я хочу перетащить в родную прокуратуру кипу каких-то левых дел о тяжких преступлениях, совершенных в условиях неочевидности, как руководитель на глазах забронзовел. И скупо выдавил:

– Нет.

Вот так, без разговоров.

Я стала умолять. На мгновение прокурорское чело снова озарилось надеждой, что дела как-то связаны с сильными мира сего и на них можно нажить хотя бы политический капитал. Но по мере того, как я распиналась насчет необходимости забрать дела, надежда его гасла.

– Нет, – повторил он без выражения и потерял ко мне всякий интерес.

Несолоно хлебавши я покинула прокурорский кабинет. И только выйдя в приемную, осознала, какую сделала глупость, попершись выклянчивать дела без какой-либо подготовки. Что мне, трудно было, что ли, пойти в городскую к прокурорам-криминалистам, рассказать сказку про то, что я специализируюсь на расследовании именно таких преступлений, случайно узнала про новую серию, хочу принять ее к производству, так как все эти дела должны быть сосредоточены в одних руках и т. д., а прокурор мой, естественно, не жаждет принять все эти тома под свое крыло, поэтому посодействуйте… Наши криминалисты на это клюнут, поскольку именно они должны обеспечивать работу по серийным преступлениям. Они пролоббируют передачу всех этих дел в мои руки, а я перед своим прокурором еще скорчу недовольную рожу – мол, вот, своих дел невпроворот, так еще и это навязали…

Я пошла к себе, достала свои дела, протухшие от лежания в сейфе, швырнула их на стол и мрачно на них уставилась. По коридору прогрохотали Лешкины ботинки, потоптались около моей двери, и Горчаков засунул голову в мой кабинет.

– Сидим, булки просиживаем? – нагло спросил он. Не иначе как с происшествия, уже успел небось, несмотря на утро, или готовится отбыть на происшествие, в связи с чем все, кто не сидит в этот ранний час над кошмарным трупом, представляются ему дармоедами.

Я отвечать не стала, просто махнула рукой. Но Горчаков, к моему удивлению, проявил участие. Протиснулся весь, швырнул передо мной на стол пакет с плюшками – ага, значит, не с происшествия, а просто бегал в магазин, поскольку за полчаса, проведенные в дороге от дома до работы, успел переварить обильный завтрак, которого хватило бы среднему крестьянину на весь день в сенокосную пору. Обычно, пожирая так называемый «ланч», он оправдывается тем, что он мозг, а мозг надо питать. Если бы солитеры заводились в мозгах, я бы точно думала, что у Горчакова в голове сидит ненасытный глист.

Оценив мою расстроенную физиономию, Лешка сделал над собой невероятное усилие и нажал на кнопочку электрического чайника. Понятно, решил быть мне родной матерью.

– Ну что, не дали тебе серию? – спросил он сочувственно, налив чаю себе и мне и усевшись нога на ногу перед горой плюшек.

– А ты откуда знаешь?

– Да уж знаю. Зойка шепнула, что ты пролезла к начальнику, а зачем тебе к нему? Только дела поклянчить. А уж раз такая серия симпатичная завелась в городе, да еще и старина Синцов ее окучивает, без тебя там просто никак.

– А вот и как… – пробурчала я.

– Ничего, подожди, пока маньяк до нашего района доберется, – утешил меня Горчаков. – Клянусь у тебя на дороге не стоять, все дела твои будут.

– Вот спасибо, – огрызнулась я. – Может, мне еще в газету объявление дать? Милости просим в наш район, уважаемый маньяк?

Горчаков радостно заржал.

– А что? Старосельцев будет счастлив. Они там в своем таблоиде еще и картинку изобразят, красоток шестого размера кетчупом обольют, и мужика над ними, с зубами, как у Чикатило…

Лешка не договорил, обернувшись на звук открываемой двери. Заглянула Зоя. Совсем немного времени прошло с тех пор, как они с Горчаковым установили дипломатические отношения после бурного романа, еще более бурного разрыва и супербурного периода доказывания, как они друг другу безразличны. В тот момент, как они впервые спокойно, без членовредительства, поздоровались, придя утром на работу, вся прокуратура перевела дух и расслабилась.

– Сидите? – с абсолютно горчаковской интонацией вопросила наша секретарша. – А кто на происшествие поедет?

Она посмотрела сначала на меня, потом на Лешку, подошла к столу и отщипнула от последней плюшки, еще не успевшей исчезнуть в бездонном чреве нашего Гаргантюа. Лешка шлепнул ее по руке.

– Что за происшествие? – поинтересовался он.

Зоя пожала плечами.

– Ничего особенного. Может, еще и не криминал. Коробочку нашли…

– Расчлененка, что ли? – в один голос крикнули мы с Лешкой.

Зоя поморщилась.

– Что вы орете? Неизвестно еще. Лежит коробка, пахнет. Горчаков, наверное, тебе ехать. – Она помахала перед его носом листочком бумаги с адресом места обнаружения загадочной коробки.

– Почему это мне? – удивился Горчаков.

– Ты же на колесах. А то машины нету, наша стоит, как обычно, под шефом. А рувэдэшная в ДТП попала.

– На кого наехала? – спросили мы с Лешкой. Опять в один голос.

Зоя фыркнула.

– Вы в хор, что ли, записались? Вчера с заправки выезжали, и не пропустили «жигуль» с омоновцами.

Теперь фыркнули мы, представив разборки между участниками ДТП. Наверняка повызывали руководство и решали, кто круче: наши патрульные на милицейском «козле» или омоновцы на «жигулях». А что касается нашей машины, – в принципе, после ухода любимого шефа мы уже привыкли к тому, что машина в прокуратуре для прокурора, а больше ни для кого, так что Горчаков даже не ворчал.

– Ладно, – сказал он и легко поднялся, на ходу подхватив у Зои из рук листочек с адресом.

– Лешка, выпускной-то как прошел? – запоздало крикнула я ему вслед.

В дверях он обернулся.

– А! Катька туда сходила, потом сказала: ты был прав, папа, делать там было нечего.

Мимоходом я успела поразиться тому, как Горчаков, принимая заведомо ущербные педагогические решения, умудряется только укреплять свой сомнительный педагогический авторитет. Когда он ушел собираться на происшествие, я обвела взглядом разваленные по столу дела, и в голове всплыл один лишь эпитет: «постылые». Настроения работать по ним не было никакого, в четырех стенах не сиделось. Был бы любимый шеф, он бы строго сказал, что настроения никогда не бывает и что надо просто сесть за компьютер и начать работать, и что вдохновение заводится не в душе, а в попе, имея в виду усидчивость. Но любимый шеф далеко от нас поливал грядки. Поэтому я покидала в сумку косметичку и расческу и решительно поднялась. Попытаю счастья у городских начальников. Горчакова я перехватила в коридоре.

– Леша, медик уже там?

Горчаков покачал головой.

– Еще не выехал, а что?

– Может, пока забросишь меня в городскую? Я понимаю, что не очень по пути, но ты же без медика все равно коробочку не откроешь. А?

– Вообще-то, это крюк, – почесал в затылке Леша. – Будешь должна.

– Нахал, – укорила я его. – С каких пор ты стал таким меркантильным? А если я посчитаю, сколько ты мне должен?

Но это он просто выпендривался. Естественно, он повез меня в горпрокуратуру, и по пути мы обсудили нового маньяка, выслеживающего девочек.

– Хорошо, хоть не убивает, – высказался Лешка.

– Хорошо-то хорошо… А ты представляешь, какая у девчонок психическая травма на всю жизнь останется? Про родителей я уж не говорю. Ты вот хоть на секунду представь себя…

– Замолчи! – Лешка резко повернулся ко мне, и я испугалась, что мы сейчас протараним туристический автобус, искавший место для парковки. – Даже думать про это не хочу! У меня две девки, ты что, забыла?!

– Все-все, Леша, успокойся! Я уж думала, тебя ничем не проймешь… – Я похлопала его по руке, вцепившейся в руль, и почти физически ощутила, как он выпускает пар.

– Не говори мне такого никогда. Я и так трясусь каждую минуту, пока они не дома. Я бы маньяков этих передавил собственными руками… Ты знаешь, Маша…

Я схватила его за руку и буквально заставила прижаться к тротуару. Машина встала и затихла. Горчаков продолжал сдавленным голосом:

– Знаешь… Мне даже ловить их не хочется. Как представлю, что они с детьми делают… А мы их потом на экспертизку, и вот вам два варианта. Либо он невменяемый совсем, и тогда его в больничку засовывают и пилюльками кормят. А там сухо, тепло и обед по расписанию. А дети замученные гниют в сырой земле, и родители их уже никогда в себя не придут. Либо его признают психически здоровым, хотя лично я никогда не видал психически здорового убийцы ребенка. Да что я тебе говорю! Сама все знаешь. Еще только начнешь его допрашивать, только в глаза посмотришь первый раз, а уже понятно: псих. Хоть он тебе и показания даст связные, и вещички с потерпевших выдаст, и замечания в протокол грамотные настрочит, а все равно – псих. И ему лет восемь-девять суд выпишет, а потом он еще и по УДО[3] выйдет. А как же: срок подошел, взысканий нет, в колонии три бумажки нарисуют, и – гуляй себе, Джек-Потрошитель, потроши дальше.

Лешка говорил таким голосом, что мне стало не по себе. Я вспомнила про недавний случай, когда субъект был осужден за изнасилование, отбыл две трети положенного срока, а это означало, что он уже может просить об условно-досрочном освобождении; он написал заявление, администрация колонии оформила документы, судья местный принял решение – а все в строгом соответствии с законом, – и наш герой на свободе. И сразу занялся поиском новых жертв. Итог: пять зверских убийств маленьких детей, со всем букетом сопутствующих действий. Сейчас разбираются, кто подписал ходатайство об УДО и кто из судей рассматривал материал, но даже если кого-то лишат премии, родителям этих детей легче не станет.

А Лешка – я прямо физически чувствовала, как он напряжен, да он звенел, как провод на морозе, – задушенным голосом, глядя перед собой, словно боялся посмотреть в мою сторону, выговаривал мне то, что наболело у него на душе. Надо же, а я не знала, что он так боится за своих девчонок; и ведь вроде с детства их дрессирует насчет безопасного поведения, а все-таки до конца не уверен, поэтому и дергается. Нам с ним хуже всех, потому что мы, в отличие от других родителей, знаем про все то страшное, что может случиться. А потом… Я вдруг подумала, что он сейчас живет на таком градусе напряжения, потому что довольно долго был хорошим следователем, зато отвратительным мужем и никудышным отцом, а теперь наверстывает. И весь потенциал тревоги за детей, отпущенный родителям, он начал реализовывать только сейчас, вот и хлебает тройную дозу. И, между прочим, я его так хорошо понимаю еще и потому, что и сама – далеко не образец родительницы. Разве только за свое чадо беспокоиться начала гораздо раньше, ровно с того момента, как он на свет появился.

– И все-таки, Маша… Я себе думать запрещаю про то, что с девчонками может что-то случиться, ты же знаешь – мысль материальна… Но тут не спал как-то на дежурстве, ворочался, чушь разная в голову лезла… Да еще съездил перед этим на сто тридцать первую[4]… Вот и представил на секунду, что какой-то подонок с Катькой или Ольгой такое… – Он зажмурился и потряс головой. Мне было ужасно его жалко сейчас. – И знаешь, что я понял? Уж если… тьфу-тьфу… случится такое… Ну, если допустить на секунду… То пусть уж лучше живы останутся. Только бы не убили.

Он сжал кулаки.

– Леша, – тихо позвала я.

Ну что у меня за судьба такая – утешать больших мальчиков? Понятно, что с Ленкой он об этом поговорить ни за что не сможет, она сразу в обморок упадет.

– Лешка, я тебя понимаю. Каждый из нас надеется, что с его ребенком этого не произойдет.

Горчаков наконец повернулся ко мне. Выражение его лица было страдальческим.

– Дай бог, – глухо сказал он; глухо, но с такой силой, что я поверила – с его девочками ничего плохого не случится, ничего хуже двойки и мелких ссор с родителями. – И вот что я тебе скажу, Маша: не хочу я их ловить. Не хочу, чтобы их судили. Мне хочется, чтобы их кто-нибудь замочил. Зверски. Так же, как они других мучили, пусть сами помучаются. Голову пусть им отрежут, что там еще? Паяльником что-нибудь прижгут…

– Ладно, – перебила я его. – Я все поняла.

И одновременно с моими словами зазвонил Лешкин телефон. Он резким движением выдернул его из кармана:

– Да!

– Алексей Евгеньевич, тебя скоро ждать? – раздался в трубке голос нашего начальника убойного отдела Кости Мигулько. У Лешки такая звучная трубка, что без всякой громкой связи слышно, кто ему звонит и зачем. – Доктор приехал уже, может, мы без тебя откроем посылочку?

– Блин, – пробормотал Лешка в сторону.

Да уж! Пока я слушала его страстный монолог, на место происшествия прибыл судебно-медицинский эксперт и теперь, наверное, рвет и мечет, не застав следователя, без которого он не имеет права притронуться к объекту осмотра. Значит, утекает зазря драгоценное время.

– Сейчас буду, через пару минут. А кто приехал?

– Задов. Сам большой начальник.

– Все, ждите.

Закончив разговор, он повернулся ко мне и раскрыл было рот, но я сама предложила поехать туда, где его ждут, а до городской прокуратуры я сама доберусь. Может, меня главковский водитель туда докинет, пока они с медиком будут осматривать содержимое коробочки. Надо было торопиться; с Левой Задовым, особенно после того, как он возглавил дежурное судмедотделение, шутки были плохи. Он взял моду устраивать скандалы всякий раз, когда что-то нарушало плавное течение следственного действия. А поскольку плавного, ничем не осложненного течения следственных действий я не упомню за все долгое время моей работы на следствии, то Задову приходилось фонтанировать перманентно. В общем-то, он был прав, на каждом втором выезде такая фигня: если не поорешь – никто тебе работу не организует, а пара часов, потраченная зря в течение дежурной смены, вполне может обернуться пятью часами переработки. (При этом сукин сын регулярно при всех поминает, что скандалить для обеспечения надлежащей организации работы он научился от меня! Вот нахал! Я всегда держала себя в руках! Ну разве только иногда утонченно оскорбляла нерадивых руководителей, но чтоб орать и бесноваться…)