Охота за русской мафией

– Легче легкого! – сказал Питер.

– Как?

– Просто. Нужно поехать на Брайтон и показать эти фото нашим русским «друзьям».

– Думаешь, они нам скажут?

– Один не скажет, второй не скажет, а третий… Если эти цыгане грабят богатые дома, они должны где-то продавать вещи. А на Брайтоне есть все – мебельные магазины, ювелирные.

– Когда, ты думаешь, мы можем туда поехать?

– Хочешь сейчас?

– Я знаю, чего я не хочу. Я не хочу приехать сейчас в офис и сказать, что нас viyeb этот yobaniy русский. Этого я точно не хочу…

Он не успел договорить, как Питер резко бросил машину влево и, подрезая движение, развернулся перед самым входом в туннель.

– Куда ты? – изумился Билл.

– На Брайтон, – ответил Питер. – Куда же еще?

Сегодня бруклинский Брайтон-Бич знаменит почти как парижский Монмартр, римская Пьяцца Навонна, Рыбачья Пристань в Сан-Франциско или Гринвич-Вилледж в Манхэттене. Американские газеты называют этот район «маленькой Россией», а его обитателей – русскими. По аналогии с американцами. Ведь в США все считают себя американцами, невзирая на свое итальянское, еврейское, ирландское, китайское и т. д. происхождение. Ну а если вы приехали из России, то будь вы хоть киргиз, армянин или еврей – вы все равно русский. И сделать с этим ничего нельзя, хотя ситуация поначалу мне казалась даже обидной: в России никто нас за русских не считал и называли «жидами» и «евреями», а в Америке никто не хочет считать нас евреями, а называют «русскими». Но с годами к этому привыкаешь…

По приблизительным данным, на самой Брайтон-Бич авеню и прилегающих к ней двух дюжинах улиц живет почти 100 тысяч русских эмигрантов. Если учесть, что первые четыре русские семьи поселились на Брайтоне в 1974 году, динамика роста этой колонии сравнима только с динамикой освоения Техаса или наплыва золотоискателей в Калифорнию во времена «золотой лихорадки». С той только разницей, что на брайтонском пляже нет ни золота, ни нефти. Все, что нашли там первые советские эмигранты в 1974-м, было: океанский бриз, дешевые квартиры и метропоезд «Д», на котором за 50 центов можно было доехать до Манхэттена.

Конечно, настоящий историк скажет, что это было не первое открытие Брайтона. Что еще в начале века Брайтон был дачным местом нью-йоркских богачей, они строили здесь виллы и ездили сюда в экипажах и первых «фордах». И что первый расцвет Брайтона описан у Айзека Башевиса Зингера, Нила Саймона и других американских писателей. Все это так. В 20-40-е годы Брайтон был плотно заселен теми еврейскими волнами, которые выплеснуло в Америку из Европы сначала бегство от погромов времен русской революции, а потом – от гитлеровских концлагерей и газовых камер. Но уже в конце 50-х дети и внуки этих брайтонских евреев окончили школы и колледжи и переселились в Восточный Манхэттен, в Голливуд, Бостон и прочие центры технического и торгового бума. В шестидесятые годы Брайтон захирел. Опустели и замусорились пляжи, закрылись десятки ланченетов, синагог, школ и аптек, и пожилые евреи массовым порядком бежали отсюда в другие районы Бруклина или еще дальше – во Флориду или Аризону. Первые русские эмигранты 70-х годов нашли на Брайтоне запущенные и грязные дома, где не хотели селиться даже нищие беженцы из Пуэрто-Рико и «лодочные люди» из Вьетнама. Здесь, на темных, с разбитыми фонарями улицах, можно было легко наткнуться на нож наркомана или встретить шайку черных уличных грабителей. А на станциях сабвея и в разрисованных граффити вагонах поезда «Д» стоял оглушающий запах мочи и марихуаны.

Но один фактор отличал Брайтон от аналогичных районов Верхнего Бронкса или Нью-Джерси. Океан. Когда после изнуряющего рабочего дня в такси или на швейной фабрике в душном и громыхающем монстре – Манхэттене – вы приезжаете на Брайтон и выходите на конечной станции из вонючего вагона, соленый океанский бриз освежает вам легкие, а тишина лечит душу, и если закрыть глаза, то кажется, что вы снова дома, на Черном море, в Одессе. Можно, как на знаменитом одесском бульваре, спокойно посидеть у океана на скамейке широкого деревянного бордвока, можно встретить тут друзей, поговорить «за жизнь» и «восьмую программу» для родителей и можно прогулять детей «на чистом воздухе». Конечно, для американцев, которые не имеют этой русско-еврейской манеры в любую погоду часами выгуливать детей, или для москвичей, которые с детства привыкли к запаху бензина и не могут спать без гудков машин за окном, в этом «брайтонском факторе» не было ничего соблазнительного. Поэтому эмигранты москвичи и ленинградцы селились в квинсовском Джексон-Хайте и в манхэттенском Вашингтон-Хайте. Но когда в 1978–1979 годах эмиграция из СССР достигла своего пика – 50 тысяч человек в год, то оказалось, что 60 процентов этих эмигрантов – одесситы. Одесситы, для которых брайтонский фактор перевешивал все остальные неудобства. Теснота и вонь в сабвее? Ладно, вы не ездили в советских автобусах и трамваях! Поезжайте в СССР, понюхайте! Запущенные, грязные квартиры, обвалившиеся потолки и стены? А у вас есть руки? Хулиганы, наркоманы и грабители на темных улицах? А вы знаете такое выражение – «Одесса-мама»? Не знаете? Это значит, что, когда ваши американские грабители учились держать пипку в руках, чтобы попасть струйкой в унитаз, наши уже соплей попадали милиционеру в затылок…

Короче говоря, к 1982–1983 годам, когда агенту ФБР Вильяму Мошелло и полицейскому детективу Питеру Гриненко было поручено выявить русскую мафию, в районе Большого Брайтона жили уже около 40 тысяч советских эмигрантов. Подавляющее их большинство, 99, если не больше, процентов, мало чем отличались от всех прочих эмигрантов, которые построили эту страну, – они вкалывали с утра до ночи за 4, 3 и даже за 2 доллара в час, они учили английский язык в сабвее по дороге на работу и стоя спали от усталости в тех же вагонах, когда возвращались с работы домой. Пишущий эти строки – в прошлом сценарист и автор семи художественных фильмов – красил в Манхэттене офисы за 5 долларов в час. А одесситы очистили Брайтон от пришлых хулиганов и наркоманов, открыли там свои рестораны «Одесса», «Приморский» и «Садко», продовольственные магазины «Националь» и «Белая акация» и даже русский книжный магазин «Черное море», где, кроме книг, продавались не одна, а сразу три русские газеты – «Новое русское слово», «Новый американец» и «Новости»! А в интервью, которое Эдвард Коч дал в то время автору этих строк по случаю открытия русской радиостанции в Нью-Йорке, знаменитый мэр сказал не без патетики: «Русские эмигранты своей энергией и умом продвигают нашу страну по пути прогресса, украшают ее и наш город. Я польщен, что вы здесь, друзья!»

А еще больше были польщены брайтонские домовладельцы, которые по случаю русского бума каждый год чуть ли не удваивали плату за квартиры. И русские платили: тот, кто много и упорно работает, тот – в Америке – рано или поздно начинает неплохо зарабатывать.

Но там, где люди делают деньги, всегда найдется кто-то, кто хочет эти деньги отнять. Эта банальная истина проверена поколениями эмигрантов и всеми нью-йоркскими комьюнити – итальянской, испанской, корейской, вьетнамской и т. д.

Не избежала этой участи и «Маленькая Россия» на Брайтон-Бич.

– Нет! Я не знаю этих людей! – сказала, поглядев на фотографии цыган, пышная, как гамбургер, госпожа Люся Хавкер, хозяйка магазина «Антик», забитого мебелью из красного дерева, итальянскими инкрустированными столиками на колесиках, серебряной посудой, русскими самоварами, иконами, фарфором и хрусталем.

– Никогда их не видела? – спросил Билл.

– Нет. Никогда!

– Хорошо. Спасибо. Если вспомнишь, позвони нам, – сказал ей Питер по-русски, оставил свою визитную карточку и, направляясь к выходу по узкому проходу меж мебелью, добавил для Билла по-английски: – Врет, сука. Я носом чую тут запах краденых вещей!

Они вышли на Брайтон-Бич авеню. Здесь, в десяти шагах от Атлантического океана, было градусов на десять прохладней, чем в душном Манхэттене. Золотое сентябрьское солнце медленно стекало в U-образные просветы меж домов. И то ли по случаю такой замечательной погоды, то ли по поводу того, что сегодня была пятница и приближался конец рабочего дня, Брайтон был полон людьми, как Пятая авеню в обеденный перерыв. Правда, выглядели эти люди не так стильно, как посетители магазинов «Сакс» и «Лорд энд Тейлор», но зато они не спешили куда-то с такой безумной скоростью, с какой вечно спешат пешеходы на Пятой. Нет, здесь, под навесным путепроводом сабвея, публика двигалась вдоль тротуара не спеша, женщины демонстрировали друг другу свои пышные формы и ювелирные украшения, притормаживали у открытых овощных киосков, придирчиво выбирали помидоры, персики, виноград и прочие фрукты, ели сочные пирожки с капустой и вишнями у магазина «Белая акация», громко торговались по-русски с уличными продавцами джинсов и парфюмерии и снова двигались дальше – к следующим лоткам, стойкам и столам с обувью, пирогами, детской одеждой и книгами. Как по праздничному базару. В воздухе стоял разноголосый гомон, окрики: «Моня, куда ты пошел?!» – и хриплый голос знаменитого русского барда Владимира Высоцкого, кассетами и пластинками которого тоже торговали с открытых лотков. Потом, перекрывая все звуки, над землей прогрохотал поезд сабвея, но на этот грохот никто не обратил абсолютно никакого внимания, словно это был пустой звук комара, сдуваемый океанским бризом.

В окне магазина «Белая акация» Питер купил два огромных пирожка с капустой. Заодно он показал продавщице фото цыган и спросил у нее по-русски:

– Ты случайно не знаешь этих людей?

– А ты что – полицейский? – саркастически улыбнулась продавщица.

– Да. Хочешь проверить мои документы?

Продавщица несколько секунд смотрела ему в лицо, пытаясь понять, разыгрывают ее или нет, потом, глянув на фотографии, быстро сказала:

– Нет, не знаю.

– О'кей. Спасибо. Если вспомнишь – вот моя визитная карточка.

– Они никогда не скажут. Это же замкнутый мир, – сказал на ходу Билл.

– Ешь! – Питер дал ему один пирожок и салфетку.

– Что это?

– Pirog с капустой! Моя прабабушка пекла такие, когда мне было пять лет!

Он с наслаждением съел пирожок и зашел в ресторан «Волна». Билл следовал за ним.

– Мест нет! Все занято! – грубо остановил их в вестибюле огромный усатый и лысый грузин в фартуке и джинсах – не то вышибала, не то гардеробщик. За его спиной был виден длинный зал с пустыми столами. Официанты, сновавшие между кухней и залом, торопливо заполняли эти столы завернутыми в целлофан блюдами с салатами и батареями водочных, коньячных и винных бутылок. В глубине зала на небольшой сцене-помосте музыканты расставляли инструменты и натягивали крышу на стойки переносного шатра-хупы.

– Look like a wedding. Похоже на свадьбу… – заметил Билл Питеру.

– Close! Close! – сказал грузин, услышав английскую речь. И властно-пренебрежительным жестом махнул им на выход. – Out! Вон!

– Мы из полиции, – ответил ему Питер по-русски и показал полицейский жетон. – Детектив Гриненко. Можно поговорить с тобой две минуты?

Усатый посмотрел на жетон, потом на Питера, потом опять на жетон и наконец снова на Питера. И спросил испуганно с грузинским акцентом:

– Уже по-русски научились говорить?

Питер невольно улыбнулся:

– Извини, друг! – Показал грузину фотографии цыган-взломщиков и спросил: – Ты знаешь этих людей?

– Нет. Не знаю, – тут же решительно сказал грузин.

– Посмотри хорошенько, – попросил Питер. – Это ресторан, сюда много людей приходит.

– Нет. Не знаю! – Лицо у грузина враждебно замкнулось.

– Можно мы поговорим с вашими официантами?

Грузин повернулся к залу и громко сказал что-то по-грузински. Официанты, которые только что суетливо сновали между залом и кухней, испуганно замерли с подносами в руках.

– Что он сказал им? – спросил Билл у Питера.

– Он говорил по-грузински, не по-русски. А я только двуязычный. Но могу спорить: он велел им проглотить их языки. – И Питер дружески похлопал усатого по плечу: – О'кей, мой друг. Ты очень умный. Good-bye! Возьми мою карточку, на всякий случай…

Потом они зашли в русскую булочную; и в огромный двухэтажный русский продовольственный магазин «МЕТРОПОЛЬ»; и в аптеку с русской вывеской «АПТЕКА»; и в кафе с вывеской «ICE CREAM» – «МОРОЖЕНОЕ» на бордвоке; и в винно-водочный; и в Real Estate Agency с табличкой «МЫ ГОВОРИМ ПО-РУССКИ»; и в страховое агентство «Lucky Brighton Beach Brokerage»; и в русскую бильярдную. Но результат был везде один и тот же: «Не знаю» и «Никогда не видел».

– Засранцы! – устало ругался Питер, потея от злости и ходьбы.

– Я не понимаю, где все наши «druzja», – сказал Билл. – Мы не встретили ни одного из них.

«Druzja» или «friends» они называли тех русских приятелей убитого писателя Брохина, которых они интервьюировали в 17-м участке девять месяцев назад. А также всех остальных русских преступников, которые попали в поле зрения полиции с тех пор. Мелкие и крупные кражи и ресторанные драки, подпольные игорные дома, проститутки – любой арест русского на Брайтоне, который совершала там местная полиция 60-го и 61-го участков, отзывался телефонным звонком в Квинсе, в «Russian Task Forse» («русские силы»), как стали называть в ФБР Питера и Билла. И они тут же мчались к месту происшествия, принимали участие в допросах и интервью и тут же обзаводились фотографиями задержанных, а если могли – и парой десятков снимков из их семейных альбомов. Эти фотографии Билл любовно сортировал, снабжал подробной информацией и размещал в особой картотеке, которую завел с того момента, как ему поручили охоту за «красной мафией».

– Смотри! – вдруг остановился Питер.

Билл посмотрел по направлению взгляда Питера. Напротив, через улицу, возле распахнутых дверей ресторана «Садко», происходило нечто, похожее сразу на фильмы в стиле ретро и на съезд гостей студии «51» в Манхэттене: роскошные «кадиллаки», «бьюики» и «линкольны» запрудили перекресток, из этих лимузинов выходили и не спеша, демонстрируя друг другу свои наряды, двигались к «Садко» пышнотелые дамы в высоких лайковых сапожках и в узких юбках, в соболиных и норковых накидках на обнаженных плечах и с перстнями, колье и серьгами, сверкающими подлинными бриллиантами. Этих дам сопровождали мужчины в разностильных костюмах, без галстуков и с воротниками рубашек, выпущенными поверх воротников пиджаков. Впрочем, на руках у мужчин тоже поблескивали перстни с настоящими бриллиантами. Издали Питеру и Биллу показалось, что один из этих мужчин – Пиня Громов. Тот самый Громов, которого Питер первым интервьюировал в 17-м участке несколько месяцев назад.

Питер и Билл переглянулись и, не сговариваясь, перешли улицу.

Но Громов – если это был он – уже заходил в «Садко», обнимая за плечи худого подростка в черном костюме и на ходу пожимая руки каким-то приятелям.

– Что тут происходит? – спросил Питер по-русски у пышнотелой блондинки лет двадцати трех, отставшей от своего мужчины и поправлявшей молнию на тугой юбке.

– Бармицва, – ответила она и в упор посмотрела на Питера своими густо, как у Лайзы Минелли, подведенными глазами: – У тебя есть огонь?

В ее интонации была та громкая одесская напевность, которую легко принять за вызов. А в левой руке длинными пальцами с алыми ногтями она держала сигарету «Мальборо». Билл, который не понимал по-русски, тем не менее первым чиркнул зажигалкой. Блондинка, прикуривая, нагнула голову и опустила глаза к язычку огня.

– Чья бармицва? У Пини Громова? – спросил Питер.

Блондинка вскинула свои подкрашенные накладные ресницы и выпустила дым прямо Питеру в лицо:

– У его сына. Ты знаешь Пиню?

Но Питер не успел ответить – высокий, светлоглазый, шарнирно двигающийся парень лет двадцати семи, в бежевом замшевом пиджаке, черной рубашке-апаш и с толстой золотой цепочкой на шее, вернулся к ним от дверей ресторана и нервно сказал блондинке:

– Алла, что происходит? Они тебя задевают?

– Нет. Я только прикурила, – спокойно ответила она и, сказав Питеру и Биллу: «Спасибо, мальчики!» – взяла светлоглазого под руку и повела к ресторану.

Но и уходя, парень еще раз оглянулся на Питера и Билла и смерил их угрожающе-ревнивым взглядом.

Тут к двери «Садко» подкатил очередной лимузин с гостями.

– Я думаю, все, кого мы ищем уже полгода, сегодня здесь. А если не все, то половина… – сказал Билл.

– Так пошли! – Питер кивнул на ресторан.

Но вышибала-гардеробщик с фигурой самбиста и перебитым носом боксера остановил их в двери:

– Мест нет! Только по списку!

– Мы приглашены, – сказал ему Питер по-русски.

– Кто вас пригласил? Что ты пиздишь? – Вышибала презрительно смерил взглядом их обоих. На Питере и Билле были стандартно-серые пиджаки и никакого золота.

– Пиня Громов нас пригласил. Позови его, – сказал Питер.

– Он занят. Как ваши фамилии?

Питер вздохнул и вытащил свой полицейский жетон.

– Детектив Питер Гриненко и агент ФБР Билл Мошелло.

Боксер тупо уставился на полицейский жетон Питера, потом медленно перевел взгляд на Билла. Билл уже держал в поднятой руке удостоверение ФБР.

Через час музыка в ресторане гремела так, что, казалось, тяжелая хрустальная люстра вот-вот рухнет вместе с потолком. Худая, вульгарно накрашенная певица носилась по маленькой сцене как шальная, подпрыгивала, размахивала руками и микрофоном и кричала неожиданным для такой пигалицы глубоким и красивым сопрано:

Ах, Одесса – жемчужина у моря!Ах, Одесса – ты знала много горя!Ах, Одесса – мой дальний милый край!Цвети, моя Одесса, цвети и процветай!

Под эту лихую песню гости Пини Громова плясали перед сценой не то рок, не то шейк, не то русскую «барыню».

Женщины трясли тяжелыми, как спелые дыни, грудями и еще более пышными бедрами. Мужчины, твистуя, не расставались с сигаретами и, кроме золотых перстней, посверкивали золотыми фиксами. Шарнирный парень в замшевом пиджаке прижимал в танце свою блондинку Аллу. А те, кто не танцевал, с аппетитом налегали на шашлыки, жареных цыплят, расстегаи, жирные свиные купаты, фаршированную рыбу, соленые помидоры, фаршированные кабачки, заливные языки с хреном, сыр с чесноком, мясной салат «оливье» и прочие русские, украинские и еврейские деликатесы. Водка, коньяк и шампанское исчезали в их глотках стаканами.

И только на самом дальнем от сцены столике, стоявшем у окна возле входной двери, было совершенно пусто – ни еды, ни выпивки, ни даже скатерти. Здесь в полном одиночестве сидели полицейский детектив Питер Гриненко и агент ФБР Билл Мошелло – оба зеленые от злости и голода. Официанты откровенно игнорировали их, даже не подходили к их столу. За окном на улице уже зажглись вечерние фонари. «Ты запоминай левую половину зала, а я – правую», – негромко говорил Питер Биллу, и оба старательно пытались закрепить в памяти этот калейдоскоп лиц, связать его со своей картотекой. Порой им казалось, что они опознали кого-то из русских, что фотография вон того в синем костюме есть в архиве, а вот этот в белом свитере – разве не шел по делу об ограблении бензоколонки на Кони-Айленде?

Но на голодный желудок взгляды их невольно отвлекались на блюда с заливным поросенком, гусиным паштетом и прочими деликатесами. Наконец Питер ухватил за руку пробегавшего мимо молодого уборщика посуды и сжал так, что тот охнул от боли.

– Сука, я тебя сколько раз просил позвать хозяина? – сказал ему Питер по-русски.

– Я говорил ему, клянусь! Но он занят…

Тут, словно из-под земли, перед столиком возникли пожилой мужчина в джинсах и боксер-вышибала.

– Яша, он тебе сделал больно? – участливо спросил мужчина в джинсах у молоденького официанта.

– Не очень… – трусливо ответил тот.

– Are you to make troubles here? – спросил мужчина по-английски у Питера и Билла. – Вы собираетесь создать нам тут проблемы?

Музыка оборвалась, и люди стали оглядываться на них.

– Yes, we are! Собираемся! – усмехнулся Питер и добавил по-русски: – Ты кто тут? Хозяин?

– Да.

– У тебя есть проблемы дать нам еду? Или ты хочешь деньги вперед? Так я тебе заплачу, на! – И на глазах разом притихшего зала Питер вытащил из кармана пачку долларов и положил ее на стол. – Возьми сколько хочешь и дай нам еду!

– При чем тут деньги? – покраснел хозяин. – У нас тут парти. Только для гостей. А вас нет в списке.

– Ебать твой список! Ты думаешь, если будешь держать нас голодными, так мы уйдем? Пиня Громов пригласил нас еще полгода назад. Позови его, он тебе скажет! – упрямо сказал Питер.

И теперь, когда уже весь ресторан, притихнув, вслушивался в этот разговор, потный Пиня Громов сам, без приглашения, подбежал к их столику.

– Пиня, если ты пригласил на свою парти полицию, так сам с ними разбирайся! – нервно сказал ему хозяин ресторана и тут же ушел.

– Ты нас узнаешь, Пиня? – спросил Питер.

– Конечно! Конечно! Сейчас все будет! Сейчас все будет! – суетливо запричитал Пиня Громов, и тут же, как по волшебству, перед столиком возникли сразу четыре официанта с чисто накрахмаленной скатертью, тяжелыми подносами с едой, водкой и шампанским.

– Боря! – позвал Громов своего сына. – Иди сюда, сынок! Это мистер Гриненко и мистер Мошелло. Они специально приехали из Манхэттена поздравить тебя с бармицвой!

И Громов налил Биллу и Питеру по полному фужеру водки.

Оркестр врубился с того такта, на котором прервался две минуты назад.

«Конфетки-бараночки!Словно лебеди – саночки!Ой вы, кони залетные!..»

– пела-кричала на сцене голосистая Любка, а зал, прихлопывая, танцевал так, что посуда звенела на столах.

– Нет, я эти морды никогда не видел! – Хозяин ресторана внимательно разглядывал фото взломщиков-цыган. – Кто это?

– Их зовут Бакро и Граппа. Gipsy. Цыгане, – сказал Питер.

– Нет, никогда не слышал! – И хозяин ресторана почти неуловимым жестом убрал со стола пустую бутылку «Столичной» и заменил ее полной, запотевшей, холодной.

– Ты хочешь споить нас? – усмехнулся Питер.

– Да ты что! О чем ты говоришь! – деланно возмутился хозяин, снова наливая им по полному фужеру водки. – Я же пью вместе с вами! А я на работе!

– Мы тоже…

– Shure! – И хозяин стукнул своим фужером о фужер Билла. – For friendship! You speak Russian? За дружбу! Ты говоришь по-русски?

– No. I don't, – сказал Билл.

– Говоришь! Говоришь! – не поверил ему хозяин и снова чокнулся с ним: – For druzhba! Understand? Do dna! Drink to bottom! Po russki!

Они выпили – все трое и до дна.

– Are you okay? – спросил Питер партнера. – Ты в порядке?

– В порядке, не беспокойся! – хмельно сказал Билл и посмотрел на блондинку Аллу, которая танцевала неподалеку от них, но уже не с шарнирным парнем в замшевом пиджаке, а с кем-то другим. Впрочем, этот другой – широкоплечий, бородатый и с залысиной на макушке – тоже мощно вжимал ее в себя.

– Все в порядке, не беспокойся! – повторил Питеру хозяин ресторана, снова наливая всем по полному бокалу водки. – Just eat. Kushay! – И спросил Билла: – You like Russian women? (Тебе нравятся русские бабы?)

– Never have one (Никогда не имел ни одной), – ответил Билл.

– Хочешь? (You want one?)

– Shure. Why not? (Конечно. Почему нет?)

– Я тоже. How much? – сказал Питер и перевел себя на русский: – Сколько стоит?

Хозяин внимательно посмотрел на них обоих, потом улыбнулся:

– Shutka. Just jacking.

– Мы тоже, – сказал Питер и одним движением разломил жареную курицу. Хозяин подозвал Громова:

– Пиня! Посиди с гостями…

Громов тут же занял его место и поднял его бокал с водкой.

– For America! – произнес он с пафосом. – For Greatest country in world! За самую великую страну! Do dna!

Питер в упор посмотрел ему в глаза, но светлые глаза Пини Громова были чисты, как две фальшивые монеты.

– Fuck you! – сказал Питер и залпом выпил свою водку.

Громов в замешательстве глянул на Билла.

– To fuck значит yebat! Понимаешь? – трезво объяснил ему Билл. И чокнулся с его бокалом. – Drink! Do dna! To America!

Но еще через час, после третьей бутылки водки, они все-таки захмелели. И даже Биллу, который раньше чувствовал тут себя иностранцем и пришельцем с другой планеты, эти женщины, накрашенные, как проститутки, уже не казались вульгарными. И мужчины уже не выглядели неандертальцами, несмотря на их золотые и стальные фиксы.

Речка движется и не движется,Вся из лунного серебра…

– томительно выводила певица душещипательную русскую песню.

И в полумраке танцующего зала десятки хмельных голосов подпели ей:

Если б знали вы,как мне дорогиПодмосковные вечера!..

Тут какой-то ком шума и суеты вспучился посреди зала, там послышался громкий мат и визг женщин. Хозяин ресторана, Пиня Громов и верзила-вышибала сразу нырнули в толпу танцующих и поволокли к выходу двух вцепившихся друг в друга молодых мужчин. Один из них – тот самый шарнирный в замшевом пиджаке – кричал широкоплечему и бородатому: