Охота за русской мафией

– Это моя жена, бля! Хули ты ее лапаешь! Я тебя сделаю, сука! – С его разбитой губы на замшевый пиджак стекали капли крови.

– Закрой рот, мудак! – тихо бросил ему бородатый, которого в обхват держали его приятели – высокий молодой мужчина с пышной черной шевелюрой и Пиня Громов.

– Mudack значит «дурак»? – спросил Билл у Питера.

– Выйдем! Выйдем на улицу! Хули ты бздишь? – говорил своему противнику Аллин муж.

– Да пошел ты в жопу, сопляк! – отмахнулся от него бородатый и вернулся в зал.

Аллин муж порывался за ним, но хозяин ресторана и Громов удержали его:

– Саша, остынь, ты что – охуел? Тут полиция!

– Да ебал я полицию! Хули он мою жену лапает?!

– Ладно, иди умойся! Он больше не будет!

Саша ушел в туалет умываться, танцы возобновились, и Питер с Биллом изумленно смотрели, как бородатый снова стал танцевать с Аллой, прижимая ее к себе большими сильными руками. При этом одна его рука всеми пятью пальцами демонстративно лежала на Аллиной ягодице, и Алла не высказывала по этому поводу никакого беспокойства. Скорей наоборот, сама прижималась животом к паху бородача.

Через минуту из вестибюля появился Саша – умытый и с пластырем на разбитой губе. Остановившись в двери, он взглядом нашел в полумраке фигуру своей жены, танцующей в обнимку с бородачом. Саша молча следил за ними, темнея лицом и играя желваками на скулах. Потом резко повернулся и вышел из ресторана.

– О-о! – сказал Билл и посмотрел в окно.

За окном по освещенной уличным фонарем Первой Брайтон-стрит медленно проезжала дежурная полицейская машина с цифрой «60» на капоте.

Но Саша, не глядя по сторонам, решительным шагом пересек улицу прямо перед полицейским «фордом» и сунул ключ в багажник своего красного спортивного «понтиака». Однако то ли он спьяну выбрал не тот ключ, то ли замок заело, но багажник не открывался. Саша в остервенении стал стучать кулаком по замку и дергать ключ. Полицейские остановились рядом, заинтересованно наблюдая за ним из своей машины.

А Саша их не видел. Стукнув по багажнику еще раз, он повернул наконец ключ и рывком откинул крышку.

То, что увидели полицейские в багажнике красного «понтиака», заставило их обоих открыть рты от изумления. Потом один из них тихо отворил дверцу полицейского «форда», сполз со своего сиденья на мостовую и, прячась за машиной, медленно пополз вокруг нее, на ходу вынимая пистолет из кобуры.

Билл и Питер наблюдали за этим полицейским с искренним и хмельным любопытством.

А Саша тем временем копался в багажнике своего красного спортивного «понтиака». Сначала из груды оружия, которое было в этом багажнике, он выбрал «магнум»-3,57, потом, взвесив его в руке, решил, что для такой оказии «магнум» слабоват. И достал со дна багажника «кольт» 44-го калибра.

Но когда он выпрямился, то к обоим его вискам прикоснулись дула полицейских пистолетов калибра 38 мм, и один из полицейских приказал осипшим голосом:

– Брось это! Ты арестован!

– Отлично! – сказал, стоя у окна, Питер.

– Хорошая работа, – сказал Билл.

– Идиот! – сказал за их спинами Пиня Громов.

Надев Саше наручники, полицейские усадили его на заднее сиденье машины и вызвали по радио свой 60-й участок.

– Сколько он получит? Как ты думаешь? – спросил Питер у Громова.

Громов с деланным безразличием пожал плечами.

– Оружие. От восьми до пяти лет! – оживленно сказал Билл.

А танцы тем временем продолжались как ни в чем не бывало, и бородатый продолжал обнимать блондинку Аллу за ее сочные ягодицы.

– Из-за этой пизды! – с досадой сказал Громов.

Билл выразительно посмотрел Питеру в глаза. Но Питер сделал вид, что не понял его. И сказал Громову:

– Давай же выпьем. За Америку.

– Пошел ты на хуй! – с досадой сказал Громов и ушел на кухню.

– I think he told you to go and fuck yourself (Я думаю, он сказал тебе пойти и ебать себя), – сказал Билл. – Не так ли?

– Точно, – улыбнулся Питер. – А теперь можно и напиться. Рабочий день закончен.

На следующий день, к вечеру, они ехали в Бруклин, на угол Артиллерийской улицы и Флат-буш-авеню, в бруклинскую Central Booking – тюрьму предварительного заключения. Конечно, они могли приехать туда и утром, потому что Central Booking – это та оранжерея, где нежные фрукты зреют иногда быстрей, чем на самой плодородной почве Калифорнии. Но они решили действовать наверняка и дали себе несколько лишних часов…

Обогнув 84-й полицейский участок, они оказались на пыльной автостоянке, забитой старыми и новыми полицейскими машинами и машинами, реквизированными у преступников. Здесь же был спортивный красный «понтиак», знакомый им по вчерашнему инциденту. С трудом найдя место для своего серого «плимута», они запарковались и по наружной металлической лестнице поднялись на второй этаж, к массивной и глухой двери, над которой нависал объектив телекамеры. Билл требовательно нажал звонок и доложил в микрофон:

– Специальный агент ФБР Билл Мошелло и полицейский детектив Питер Гриненко.

Послышался характерный щелчок автоматического замка, и они толкнули дверь. Прямо перед ними был длинный широкий проход меж двумя залами, разделенными друг от друга невысокими стенами-перегородками. Слева, в «малом вестибюле», сидели на скамейках только что доставленные сюда наркоманы, торговцы наркотиками, проститутки, воры и прочие преступники. Они еще не остыли после ареста, и поэтому их руки в стальных наручниках были прикованы к вмурованной в стену перекладине. Дальше по проходу было служебное помещение, где этих свежеарестованных фотографировали в фас и в профиль и где дежурный сержант собирал у полицейских документы на прием всей этой публики. А справа, в «большом вестибюле», сидели преступники, уже принятые и оформленные. Эти тоже были в наручниках, но уже поостыли и вели себя спокойней – ждали, когда их сунут в одну из четырех камер, отделенных от этого зала стальной решеткой.

Нью-Йорк, как известно, не самое тихое место в мире, и потому его Central Bookings никогда не пустуют, а бруклинская – тем более. В камерах тут редко сидит меньше чем по 50 человек в каждой, а чаще всего четыре камеры забиты сверх лимита и новоприбывшим приходится дожидаться свободного места часами.

Заплеванные полы. Вонь немытых тел и пота. Мат на всех языках мира. Тошнотворный настой дыхания морфинистов, кокаинистов и курильщиков гашиша и марихуаны. Бесцеремонные охранники. Крики наркоманов, физически страдающих от отсутствия наркотиков. И – типажи, встречи с которыми вы старательно избегаете всю жизнь и которые представлены тут во всех цветах кожи – черные, белые, желтые. С разноцветной татуировкой, с грязными косичками и совершенно бритоголовые…

В такой обстановке тонкие души, как нежные фрукты, созревают очень быстро.

– Тебе звонили из офиса Эрика Сейгела, ассистента прокурора, – сказал Билл дежурному сержанту.

– Насчет этого русского?

– Да.

– Как его имя? – спросил сержант, отвлекаясь от экрана маленького черно-белого телевизора, на котором бейсбол прервался очередным выпуском новостей.

– Алекс Лазарев.

– Вы хотите взять этого засранца? – В сержанте было не меньше 130 кило, его черное лицо лоснилось от пота, а в глазах были красные прожилки усталости и раздражения.

– Это зависит… Сначала мы хотим с ним поговорить.

– О'кей. Подпишите тут и тут… – Сержант дал Биллу и Питеру «книгу выписки» и крикнул через стенку дежурному охраннику: – Гораций! Вытащи этот кусок русского дерьма из второй камеры!

Два гиганта охранника – оба черные и увешанные ключами, наручниками и дубинками – подошли к решетчатой стене второй камеры, и один из них стал открывать замок, а второй сказал в глубину камеры:

– Эй! Русская свинья! Я тебе говорю! Иди сюда! Быстрей!

В глубине камеры с пола поднялась мужская фигура, отдаленно напоминающая вчерашнего молодцеватого парня в модном замшевом пиджаке. Однако теперь не только его пиджак был похож на половую тряпку, но и лицо. Осторожно переступая через ноги матерящихся и полусонных сокамерников, он вышел из камеры.

Охранник надел ему наручники и привел к сержанту, возле которого стояли Билл и Питер.

– О'кей, – сказал сержант. – Теперь он ваш. Можете отправить его назад в Россию. Я имею в виду – как мой личный подарок этому ебаному убийце Андропову.

Было видно, что, несмотря на усталость, сержант не прочь потрепаться со свежими людьми. Тем более что по телику все еще шли новости, а не бейсбол – там показывали какую-то очередную демонстрацию у здания ООН.

– Я не думаю, что Андропов примет его обратно… – сказал Билл.

– Эй, парень! – тут же оживился сержант в предвкушении дискуссии и кивнул на телевизор. – Смотри! Тут мы сражаемся за свободу эмиграции из России, а тут – ты видишь, что мы получаем! – Он ткнул пальцем в Лазарева.

– Кому нужно это говно? Мало нам своего дерьма? – И сержант широким жестом показал на преступников вокруг себя.

– Ты не собираешься баллотироваться в конгресс? – спросил у него Питер.

– Ты думаешь, я могу? – польщенно улыбнулся сержант.

– Безусловно!

– Спасибо. Я подумаю, – сказал сержант. – Но серьезно, парень! Иногда я думаю – они там не умеют читать в Европе. Они смотрят издали на нашу леди Свободу и читают: «Дай мне всех твоих преступников, наркоманов, гангстеров и прочих пиздорванцев». Но как мы можем быть лидером человечества – с этим дерьмом?

Получив Лазарева, Питер и Билл провели его в глубину коридора и по внутренней лестнице спустились в 84-й участок. Здесь была будничная суета, типичная для любого нью-йоркского полицейского участка, – трезвон телефонов, топот ног, какие-то арестованные подростки и проститутки. Заглянув в несколько комнат, Питер и Билл нашли одну пустую и завели в нее Лазарева. Сняли с него наручники, посадили за стол, и Питер, сев напротив, сказал ему в упор по-русски:

– О'кей, Алекс. Во-первых, я должен сказать тебе о твоих правах. Ты имеешь право не говорить со мной и не отвечать на вопросы. Тогда ты вернешься в камеру и будешь ждать суда. И я тебе обещаю, что ты получишь все, что тебе положено по закону. Абсолютно! Ты преступник, ты еще не гражданин нашей страны, и мы можем выебать тебя на всю катушку. Поверь мне: ни один адвокат не вытащит тебя из тюрьмы раньше чем через три года! Ты понял? Я не знаю, будет ли твоя жена ждать тебя три года – это не мое дело! – но, с другой стороны, наша система – не советская. В Америке у тебя всегда есть шанс, даже тут. Если ты согласишься сотрудничать с нами, мы вытащим тебя из этого дерьма прямо сейчас. А потом мы договоримся и с районным прокурором о твоей судьбе. И теперь твой выбор. Или ты идешь обратно в камеру, или согласишься сотрудничать и мы тебя забираем отсюда. Решай. Но имей в виду: когда я говорю «сотрудничать», я имею в виду – прямо сейчас, с этой минуты! Итак?

Лазарев молчал, опустив голову. Это была длинная пауза, но они не чувствовали жалости к нему. Вчера в багажнике его «понтиака» было 28 стволов оружия, а сколько оружия он продал до этого и кому – один Бог знает. Нет, они не почувствовали жалости к этому русскому.

Из коридора послышались громкие шаги полицейских, которые вели новых арестованных. Лазарев поднял голову и сказал по-английски:

– Заберите меня отсюда.

– Это же цыгане, у которых одевается весь Брайтон! Их там каждая собака знает! – возбужденно говорил Алекс Лазарев, держа в одной руке фотографии цыган-взломщиков, а в другой – вилку с огромным куском стейка. Они сидели в ресторане отеля «Мэриот» с роскошным видом на весь Бродвей, залитый огнями рекламы, и Алекс – побритый и принявший душ в номере, который они сняли для него на эту ночь, – все не мог прийти в себя от такой резкой перемены: из заплеванной камеры Central Booking в сияющий шиком театральный центр Нью-Йорка. По расчетам Питера и Билла, такой бросок должен был сразу показать этому Алексу, что он сделал правильный выбор и примкнул к сильной стороне. И они не ошиблись: Алекс, чувствуя себя как заново рожденный, изливал на них информацию с такой скоростью, что Питер вынужден был перебивать его.

– Подожди, Алекс. Что значит – «одевается весь Брайтон»?

– Ну, очень просто! – снова шарнирно, с апломбом, дергался Лазарев. – У них товар – pizdets! Из лучших магазинов и за полцены! Или дешевле! Моя жена купила у них лисью шубу за триста долларов. Натуральную!

Примечания