Шум дождя

5

После завтрака папа, чертыхаясь и производя неимоверный грохот, повесил на кухне пару шкафов, а потом родители засели за ноутбук и до сих пор выбирают мягкую мебель — изучают специализированные сайты, бурно обсуждают ассортимент, фактуру и цвет ткани. Раскрываю новую книгу и перестаю вслушиваться в их диалог.

Расположившись на подоконнике, Лиза что‑то рисует на планшете, и я, обмирая от любопытства, тайком посматриваю в экран. С каждым движением стилуса в нем все более подробно воссоздается наш унылый, однообразный пейзаж, состоящий из многоэтажек с вереницами застекленных балконов, но нельзя не признать: у Лизы обалденная техника. Дочь взяла немалую часть маминого таланта.

— Варь, а у тебя есть хоть какие‑то увлечения? — заметив мой интерес, неожиданно спрашивает Лиза, и я крепко задумываюсь.

О моей прошлой, «тепличной» жизни и досадной травме она наслышана, и именно поэтому восприняла мой приезд в штыки, но в жалости и сочувствии я не нуждаюсь. Я во всем ищу плюсы. Например, авария помогла мне отделаться от зацикленности на голубях. Во всяком случае, теперь я хотя бы их день и ночь не малюю и успешно создаю видимость нормальности.

Я неопределенно пожимаю плечами:

— Ну… Я люблю музыку…

— Какую?

— Разную. Все, что слушает папа.

Лиза разочарованно вздыхает и снова берется за стилус, и я быстро добавляю:

— А вообще, я собираю городские легенды.

— Надо же, — она удивленно приподнимает бровь и глядит на меня чуть пристальнее, чем обычно. — Ребята тоже любят рассказывать страшилки. Про стремные места этого города, про разных мемных персонажей. Вообще‑то это традиция «Суриковки», но никто не знает, когда и с чего она началась. Иногда их так несло, что домой приходилось возвращаться чуть ли не бегом. Было реально страшно! Правда, я тогда еще не встречалась с Фантомом.

Ее щеки заливает румянец, а я пялюсь на нее во все глаза. Оказывается, под неприступной маской сарказма и отчужденности скрывается ранимая и неуверенная в себе девчонка, по уши влюбленная в надменного, красивого, но не слишком приятного парня…

Это открытие нужно как следует уложить в голове, а пока я решаю нагло воспользоваться возникшим между нами доверием:

— Лиза, а можно мне и сегодня потусить с вами?

— Блин, Варь, — она напрягается, но нарывается на мой грустный, наполненный мольбой и трагизмом взгляд и нервно постукивает пальцами по корпусу планшета. — Ладно. При условии, что ты будешь помалкивать и сядешь там же, где и вчера.

От радости я готова удушить ее в объятиях, но отказываюсь от этой идеи как от несвоевременной и мучительно подбираю слова:

— Спасибо… А этот… Шарк, — на его имени в горле пересыхает, — он, ну… С кем‑нибудь встречается?

— Что, влюбилась? — Лиза ставит точный диагноз и усмехается, но я возмущенно мотаю головой:

— Нет. Просто вчера он первым подвалил познакомиться, а я не знаю, с чего начать наше общение.

— Мой тебе совет: лучше не начинай, — Лиза опускает лицо, выбирает цвет на палитре и сосредоточенно растушевывает, явно давая понять, что аудиенция окончена. Но повисшую между нами тишину нарушает бодрый стук в дверь — папа объявляет, что рагу и печеные ребрышки готовы, и призывает нас на кухню.

Ужин проходит в атмосфере гармонии, тепла и полного взаимопонимания, но я тороплю время и с трудом досиживаю до традиционного десерта Анны. Прикончив его за минуту, спешу в комнату, не слишком удачно копирую свой вчерашний макияж и надеваю клетчатую юбку и лонгслив.

— Ты опять в этих шмотках? — Узрев меня, Лиза приходит в ужас. — Серьезно? Переоденься! Люди подумают, что мы нищие, не подкидывай лишний повод для глума.

— А по‑моему, образ подобран отлично, и я пойду в них! — отрезаю я.

Ведь именно эти вещи накануне привлекли внимание Шарка.

***

Сегодня ярко‑алый закат — тревожный, ослепляющий, величественный. Спальные районы, окутанные красным смогом, перемигиваются бликами в сонной дали, вода в фонтанах сделалась рубиновой, как вино, медные волосы Шарка кажутся огненными, а в черных глазах мерцают дьявольские искры.

Я сижу на своей скамейке и не отсвечиваю, любуюсь им, задыхаюсь от восторга и трепета и глупо улыбаюсь. Я бы и рада хоть что‑то сказать, но язык прилип к небу, а мозг перестал генерировать связные мысли.

Шарк на меня не смотрит — вовсю заигрывает с симпатичной высокой девчонкой.

Спешащие по домам прохожие напоминают блуждающих в малиновом тумане призраков, бездомный мужик у памятника героям Гражданской войны показывает всем желающим карточные фокусы, и я на несколько долгих минут забываю о Шарке. У бродяги поразительно фактурная внешность — длинный нос, усы, как у Сальвадора Дали, близко посаженные глаза, и в моей груди возникает жгучее, зудящее желание взяться за карандаш или кусочек угля и перенести его черты на бумагу. Впервые за полгода я искренне сожалею, что покалеченные пальцы не гнутся, и приметный образ не сохранится.

С заходом солнца холодает, из заросшего сквера выползает темнота и стремительно пожирает остатки дня.

Шарк снимает черный пиджак, галантно набрасывает на плечи озябшей девчонки, и на его руке, от запястья до локтя, расцветает тату в виде акулы с хищным оскалом.

Столь прекрасное зрелище вынести я не могу и отворачиваюсь. Надо что‑то предпринимать, и желательно прямо сейчас! В поле зрения попадает одинокий фургон с мороженым, и я, вызвав замешательство у честной компании, соскакиваю со скамейки и громко выдаю:

— Ребята, кому мороженое? Лиза, Шарк, что вам купить?

— А? — растерянно переспрашивает тот, но хотя бы отвлекается от своей пассии. — Нет, красотка. Я такое не ем.

Лиза что‑то шепчет Фантому на ухо, покидает его колени, за локоть оттаскивает меня к кустам и шипит:

— Что за детский сад? Хочешь — иди и покупай! При чем тут я и ребята?

В этом обществе мажоров и позеров она становится пластиковой, неприятной и максимально чужой, и я опять проваливаюсь в бездонное болото одиночества.

— Так и сделаю! — с дебильной улыбкой объявляю я, но в груди разрастается ощущение катастрофы. Что ж, зато мороженое здорово лечит душевные раны.

Как побитый кошкой голубь, ковыляю к фургону, встаю перед зазывно раскрытым окном и долго выбираю топпинги и посыпки, перенимаю из рук полной тетеньки огромный рожок и с невыразимым удовольствием откусываю половину сливочного шарика. Жизнь сразу налаживается. И пусть насмешка во взгляде Шарка была слишком явной, я не собираюсь сдаваться — просто потому, что еще никого и никогда не любила настолько сильно.

Обдумывая варианты возможных стратегий, медленно возвращаюсь к скамейкам, но позади раздается жужжание и глухое постукивание, чьи‑то руки крепко обхватывают мои бока, поднимают над землей и, крутанув в воздухе, снова ставят меня на выщербленную брусчатку. Я вскрикиваю, но испугаться не успеваю — в считанных сантиметрах проносится электросамокат с беспечным подростком, вцепившимся в руль. Наезд на бешеной скорости мог бы переломать мои хрупкие кости, но кто‑то проявил чудеса реакции и в последний момент меня спас.

Оглядываюсь, чтобы поблагодарить безымянного супергероя, но высокая фигура уже успела отдалиться на приличное расстояние, и все, что я вижу, — свободную голубую толстовку оверсайз и копну густых светлых волос. Меня наконец настигает испуг, скручивает паника и невыносимая тоска, но они мгновенно сменяются облегчением, благодарностью и вспышкой не поддающихся осмыслению эмоций, от которых заходится сердце.

— Эй… — зову я, но получается пискляво и тихо. Мороженое падает на плитку и тут же подтаивает, пальцы и губы трясутся, благостную картинку июньского вечера искажает пленка слез.

— Все нормально, не поранилась? — ко мне подлетает встревоженная Лиза, враждебно пялится вслед незнакомцу и, получив от меня утвердительный ответ, с горечью в голосе бубнит: — Пошли отсюда. Ребята уезжают на вписку, за город. На всю ночь. А меня за такое мамаша заругает.

— Кто это был? — я запоздало обретаю дар речи и, чтобы не упасть, вцепляюсь в руку сестры. — Что за парень? Ты же знаешь его?

— А… Это местный фрик. В группе Фантома учится, но мы с ним не связываемся.

***

6

К вискам подкатывает предобморочная дурнота, ноги подкашиваются, но любопытство, вызванное словами Лизы, срабатывает как ватка, пропитанная нашатырем. Безуспешно ищу среди редких прохожих парня в голубой толстовке, разочарованно вздыхаю и прилипаю к Лизе с расспросами:

— Как его зовут?

— Горе.

— Почему Горе? Что с ним не так?

Она стряхивает меня со своего локтя, поджимает губы и демонстративно ускоряет шаг, но я не отстаю.

— Потому что Григорий. И вид у него такой, будто он вечно переживает какое‑то горе. Не так с ним — примерно все. И вообще, отвали, Варь! Мне сейчас слегка не до него.

От ее несправедливой, резкой отповеди щекочет в носу, и я выкрикиваю:

— Я не имею отношения к изменившимся планам ребят. Почему ты злишься на меня?

Лиза удивленно фыркает, с секунду раздумывает и разражается гневной тирадой:

— Ты ведешь себя как ребенок. Даже я для них слишком незначительная, понимаешь? Правильная, скучная, сопливая первокурсница… А мама со своим ненаглядным Женечкой повесили тебя на мою шею: «Лиза, никаких поездок! Варюша не знает город! Доставь ее домой в лучшем виде, на тебя вся надежда, бла‑бла‑бла…»

— Прости… Но у тебя будет еще миллион возможностей доказать Фантому свою исключительность.

— Вторых шансов не бывает, и я не хочу искушать судьбу! Как бы тебе объяснить? Фантом, Шарк и еще один парень — лучшие студенты «Суриковки»! В следующем году они выпускаются, и это сильнейшая группа за всю историю учебного заведения. Я планирую связать с искусством жизнь, а о них уже говорят как о будущих звездах, у них сотни тысяч подписчиков! И рядом — толпы озабоченных девиц. Ничего личного, Варя. Просто мне там еще учиться, а у меня вот‑вот рухнет мир. Я всего лишь хочу соответствовать Саше и утереть носы завистницам. Я так его люблю, что иногда теряю себя… И мне очень страшно. Потому что вряд ли получится его удержать!

Я виновато прикусываю язык. Лиза переживает личную драму — неразрешимую и глубинную, и мне искренне ее жаль: такая же несчастная участь ждала бы и меня, если бы Шарк чудесным образом предложил мне встречаться. Проблема в том, что я бы все равно согласилась. Господи, да я бы все за это отдала!..

Как назло, веских слов для утешения не находится. Лиза уходит вперед, а я медленно бреду и озираюсь вокруг. Все же этот город сильно отличается от моего прежнего: если не брать в расчет престижную, закатанную в асфальт и бетон окраину, здесь бережно сохранен исторический облик — много старинных домов, изъеденных временем скульптур и узловатых столетних деревьев.

На пути вырастает темный сквер, и звуки площади разом отключаются. Пахнет мхами и лесом, поскрипывают кривые стволы, шумит черная листва, что‑то загадочно позвякивает и шуршит в высокой траве. Внимательно всматриваюсь в июньские сумерки и замечаю справа, в зарослях ясеня, кирпичную двухэтажную постройку, завешенную зеленой строительной сеткой.

— Что за заброшка? — я в священном трепете замираю; Лиза оглядывается, цыкает и вынужденно возвращается ко мне.

— Это не заброшка, а музей истории и искусства нашего края. Памятник архитектуры. Тут раньше мама работала. Его собирались отреставрировать, но зимой неожиданно обрушилась кладка одной из стен, и здание признали аварийным. Основную часть экспонатов переселили в хранилище, там только мастерская какая‑то осталась. Сейчас решается вопрос с другим зданием, а музей пока функционирует только в виде сайта.

— Круто. — Я и бабушка Варвара посетили добрую сотню музеев в своем городе и окрестностях, и я с детства обожаю такие места. — Ты бывала там раньше? Наверное, там осталось много интересного… Давай зайдем?

Лиза в нерешительности мнется у входа, но качает головой и отступает к тротуару:

— Нет. Ребята видели там призраков. А Шарк собирался провести ночной стрим для подписчиков, но словил жестокие глюки и быстро оттуда сбежал.

***

Я от чистого сердца помогаю Анне с готовкой ужина и заменяю папу у плиты во время выпекания его фирменных блинчиков, поддерживаю разговоры и одобряю заказанный на сайте диван, а Лиза ссылается на внезапную мигрень и закрывается в комнате. Переглянувшись, родители составляют наши порции на поднос и отправляют меня к ней с миротворческой миссией.

Лиза пребывает в полнейшем раздрае — закутавшись в плед, в потемках сидит на кровати, обнимает подушку и беззвучно ревет.

Нажимаю локтем на выключатель, и тусклый ночник слабо подсвечивает ее несчастное, опухшее лицо. Я снова чувствую к Лизе что‑то вроде теплоты и солидарности, ставлю поднос на стол, присаживаюсь на край матраса и протягиваю ей чашку с горячим какао.

— Мы теперь сестры. Давай нормально поговорим!

Мое сострадание окончательно прорывает дамбу. Лиза отпивает какао, давится и в голос рыдает:

— Я же знаю: там будут девки не особо тяжелого поведения, и он их не пропустит. И все из‑за мамы. Мне восемнадцать, но она продолжает диктовать свои условия! Назло ей останусь старой девой, буду кряхтеть и стучать кулаком в стенку, когда они с Женечкой в следующий раз предадутся любви! Строгие правила, строгие правила, а сама…

Сказанное Лизой — явно лишнее для моих ушей, но за папу становится обидно.

— Между прочим, он любит Анну, и серьезность намерений доказал.

Лиза затихает, дрожит и плачет еще горше, и вдруг признается:

— Варь, я двадцать четыре на семь с ужасом жду, что Фантом меня бросит. Я не чувствую вовлеченности с его стороны и больше так не могу… Я написала ему, что нам лучше расстаться. Так сказать, нанесла упреждающий удар…

Эта новость оглушает и расстраивает. Пусть меня не красят подобные мысли, но, если Лиза пошлет Фантома, у меня не будет возможности поближе познакомиться с Шарком. Проглатываю скользкий комок и вдохновенно раскрываю рот:

— Лиза, пожалуйста, не вини моего папу — он искренне за меня волнуется… И Анна не отпускает тебя не из вредности — она же с ума сойдет, если ты проведешь ночь где‑то за городом, да еще и в обществе взрослых парней… А еще мне кажется, что Фантом тебя очень любит и не станет изменять! Он ведь тоже заложник своего статуса и не мог не поехать. Но ему было бы в сто раз легче, если бы ты была рядом.

— Думаешь? — гнусит Лиза, шмыгает и кисло улыбается, и я с жаром киваю:

— Уверена! Вы так круто смотритесь вместе!

По мистическому совпадению, в ее телефоне тренькает оповещение — Фантом присылает голосовое, в котором долго и обстоятельно умоляет Лизу его простить, признается в любви и клянется, что на вписке тухло, все уже спят, а он адски скучает.

Взвизгнув, Лиза принимается надиктовывать ему ответ, а я под шумок отползаю в свой угол. Глаза слипаются, голова тяжелеет, но на душе настоящая благодать. Словно кто‑то только что стиснул меня в крепких объятиях, ловко крутанул в воздухе и спас от столкновения с самокатом.

***

7

Лиза просыпается абсолютно счастливой, прощает мне вчерашнее фиаско и предлагает погулять вечером. Еще бы: сам Фантом снизошел до моего уровня и милостиво пригласил в их тусовку.

В мозгу на миг вспыхивает красная лампочка, но я трясу головой и пробую мыслить здраво.

Ситуация с переездом и все, что происходит со мной в этом городе, уже мало напоминает привычную реальность. Но перемены пошли мне на пользу — здесь я почти не ощущаю той ноющей, неизбывной тоски, что с детства меня изводила.

Просушив волосы, выползаю на кухню, занимаю уже ставший моим стул и принимаюсь за завтрак. Но папа и Анна нынче странно загадочные, и беседа не клеится.

Лиза тоже замечает неладное и не выдерживает первой:

— Колитесь уже. Что скрываете?

— Девочки, мы рады, что вы нашли общий язык… — осторожно начинает Анна, и папа подхватывает:

— Вчера, выбирая мебель, мы прошлись и по предложениям горящих турпутевок…

— Конечно, мы не самые юные люди, и отмечать свадьбу не планировали…

— Но на днях я закончил серьезный проект и получил бонус…

— Свадебное путешествие? — Лиза раздраженно закатывает глаза. — Господи, а разговоров‑то!.. Так бы сразу и сказали.

Я поражаюсь ее проницательности. А ведь действительно: папа может работать из любой точки мира, да и Анна пополнит сайт музея и проведет курсы живописи, был бы под рукой ноутбук или телефон.

— Слетаем на разведку. Если понравится, в августе побываем там всей семьей, — виновато улыбается Анна и вовсе сникает: — Только… Самолет уже этим вечером. Вы продержитесь без нас две недели?

Я немало шокирована и даже роняю вилку, но папа посылает мне пронзительный, умоляющий взгляд, а Анна нервно комкает бумажную салфетку. Их сконфуженный вид вызывает умиление, от которого я вот‑вот расплачусь.

Папа никогда не приводил домой девчонок, хотя отношения у него были. Варвара Степановна беспрестанно требовала от него наладить личную жизнь, а он резко возражал, что не станет жениться на той, кто считает его дочку обузой.

Но с Анной я не чувствую себя в чем‑то ущемленной: после травмы и смерти бабушки она каждый день звонила мне по видеосвязи, спрашивала, как мои дела, давала советы, отвлекала смешными случаями из жизни. А когда мы гостили в их старой квартире, она жалела меня, часто обнимала, угощала конфетками и гладила по голове.

Я знаю, она старается, и я тоже очень стараюсь. Мне нравится, каким папа стал рядом с ней.

С кряхтением лезу под стол, поднимаю вилку, извиняюсь и улыбаюсь так, что щелкает челюсть:

— Да хоть месяц. Мы уже взрослые и со всем справимся, да, Лиз?

Лиза не спорит и с энтузиазмом кивает. Для нее отъезд мамы и «Женечки» — отличная возможность избавиться от гиперопеки.

Остаток дня пролетает в метаниях по квартире, поисках необходимых вещей и судорожных сборах. Родители, чтобы отделаться от чувства вины, даже вызываются подбросить нас до центральной площади.

***

Сегодня Лиза не участвовала в формировании моего стиля, но в лифте я удостоилась от нее похвалы. Может, мир незаметно сменил полюса, но даже Фантом издали улыбается мне в знак приветствия. Впрочем, его оскал — зрелище жутковатое, и приятнее для меня он все равно не становится.

Компания, похожая на стаю воронья, уже облепила все ближайшие к памятнику скамейки, однако, завидев нас, ребята как по команде сдвигаются плотнее и освобождают местечко. Я благодарно плюхаюсь на жесткие доски, а Лиза садится на колени к Фантому, обвивает его шею тонкими руками, и они страстно и долго целуются.

Краснею и отворачиваюсь — не выношу телячьи нежности на публике. Но тут же ловлю улыбку Шарка — широченную, огненную, разгоняющую пульс, и застываю с открытым ртом.

Вызванное нашим появлением замешательство постепенно сходит на нет, начинаются обычные разговоры: кто‑то рискует завалить сессию и кроет матом принципиального препода, кто‑то делится идеями роликов для «ТикТока», кто‑то строит планы на летний отдых, кто‑то отпускает тупые или чересчур заумные шутки.

— Чем ты занимаешься? — долетает до меня с соседней скамейки, и волоски на коже встают дыбом. Этот голос я узнаю из тысячи, и он совершенно точно обращается ко мне.

Пару долгих секунд мы с Шарком играем в гляделки — я тону в черноте его насмешливых глаз, потею, как в сауне, и на лбу выступает испарина.

«…Мысли, ау… У нас проблемы…»

— А Варя переехала к нам совсем недавно! — приходит на помощь Лиза. — Вливается в здешние реалии. Любит музыку, в основном классику мирового рока, а еще она собирает городской фольклор.

— Как Шурик? — смеется щуплый парень с ангельской внешностью, сидящий рядом со мной, и я отмираю:

— Не совсем. Бабка моя увлекалась этим серьезно, а я — так… Записываю то, что удается вспомнить.

— У нас тоже есть повернутый на этой теме чел. Расскажи что‑нибудь! — не унимается херувимчик, и я, с трудом отлепившись от магнетического взгляда Шарка, выпаливаю первое, что приходит на ум:

— Вы знали, что в минуты сильного душевного волнения можно призвать духа‑защитника? Бабушка говорила, что одна маленькая девочка реально это сделала. Однажды она сильно испугалась, и он материализовался. И с тех пор был с ней рядом и всегда за нее заступался.

— Если что, я могу побыть таким духом! — Шарк встает, кивком заставляет херувимчика по соседству ретироваться, устраивается возле меня и опускает на мое плечо надежную, тяжелую руку. — И ни одна тварь тебя не напугает.

Туманные городские виды качаются и уплывают. Я съеживаюсь, зажмуриваюсь, таю от запаха дорогого, волнующего парфюма и едва дышу.

«Что он делает? Что все это значит?..»

— А если серьезно, я верю в потустороннюю лабуду, — теперь Шарк обращается к ребятам. — Тогда, ночью, в музее, я чуть коньки не откинул от страха. Там кто‑то был и явно надо мной рофлил, но мне смешно не было. А потом началось такое кино, что я свалил в считанные секунды. И посеял очень дорогой фонарик.

— А историю про Приму расскажите! — тусовка оживляется. — Она лет сорок была звездой нашего театра, умерла в начале двухтысячных, но ее продолжают видеть на улицах.

— Да фигня! Кто‑нибудь из вас ее видел?

— Не‑а. На то она и легенда.

— А мой препод по истории искусства, — задумчиво изрекает Фантом, — когда‑то был популярным писателем, издавался приличными тиражами. Но потом взялся за какой‑то монументальный труд, не вывез, стал спиваться и разговаривать со своим персонажем. Прихожу я к нему как‑то, текущие долги перед зачетом закрывать, а у него в кабинете стол на две персоны накрыт. А сам он взвинченный, руки дрожат. И вот этот тип мне втирает, что только что его выгнал. Тоже было стремно, скажу я вам… А на выходе на меня Найденов со своей мазней налетел. Даже не знаю, что напрягло сильнее!..