Шум дождя

8

Мне всю ночь снился Шарк — в стильных черных шмотках, с алыми искрами в огненных волосах, с выключающей разум улыбкой и насмешливыми, светонепроницаемыми глазами. Нежный шепот мурашками щекотал кожу, кровь бурлила от переизбытка эмоций, и я окончательно убедилась, что загадочный персонаж из моих снов — это именно он.

В семь ноль‑ноль наши с Лизой телефоны одновременно ожили — родители создали беседу «Семья» и все утро наперебой пишут, что долетели с комфортом, заселились в отличный отель и уже вовсю отдыхают. Чат пестрит фотографиями экзотических пальм, бассейна с лазурной водой, белого песка и коктейлей с разноцветными бумажными зонтиками.

— Ей‑богу, как дети… — с нарочитым раздражением хрипит Лиза и отворачивается к стене, но я искренне рада за папу. Из‑за меня он много лет не позволял себе жить в свое удовольствие, эта поездка очень ему нужна. И я надиктовываю бодрое голосовое, что они молодцы, а у нас все нормально.

Бреду на кухню, достаю из холодильника остатки вчерашней роскоши, запиваю холодным зеленым чаем, пялюсь на многоэтажки напротив и задумываюсь о насущном.

Полная свобода — это, несомненно, замечательно, но чем мы будем питаться? Лиза полдня валяется под одеялом, болтает со своим ненаглядным Фантомом и не собирается идти в магазин, а я почти не знаю город. Однако в обед доставщик приносит огромную пиццу, роллы и газировку, и почти утраченное доверие к недавно обретенной сестре возвращается.

Взобравшись на кровать, с удовольствием уплетаю уже третий кусок и пробую читать книгу, но буквы упорно не складываются в слова. На самом деле, я заедаю тревогу, растущую как снежный ком по мере приближения вечера.

Мне предстоит труднейший экзамен, и я рискую его не сдать!

— Что мне надеть? — напускаю жалостливый вид и пристаю к Лизе. — Что делают и о чем говорят в таких случаях?

Лиза нехотя отбрасывает одеяло, присоединяется к трапезе и смеряет меня испытующим взглядом:

— Надень свое черное платьице и не суетись. Помалкивай и просто слушай. Шарк любит, когда им восхищаются… — она допивает остатки колы и отставляет опустевшую коробку на стол. — Если честно, рекомендаций для тебя у меня нет. Ему девятнадцать, его папа — министр в нашем правительстве. Понятия не имею, чем ты взяла Андрея, но, раз уж он сам проявил инициативу…

Пока я смакую на языке его настоящее имя, телефон Лизы снова тренькает. Округлив глаза, она с грохотом вскакивает, хватает висящее на спинке стула полотенце и со скоростью ветра уносится в ванную, а я, вооружившись мусорным мешком, отправляю в него картонную тару и споласкиваю под краном стаканы.

Пояснения Лизы не облегчили мою участь и подстегнули и без того дурное волнение. А действительно: почему такой во всех отношениях великолепный парень запал именно на меня?..

***

В панике верчусь перед зеркалом, тщательно пудрю нос, завязываю шнурки на кедах и дергаюсь от пронзительной трели домофона. Поправив прическу, Лиза спешит в прихожую, открывает дверь и высовывается в проем, и через полминуты на пороге вырастает Фантом — в под горло застегнутом тренче и с загадочно позвякивающим пакетом в руках. Он желает мне доброго вечера, жутко улыбается и вопросительно приподнимает бровь, и коварный план сестрицы и ее парня на этот вечер становится очевидным.

— Саш, проходи. Прямо и налево! — суетится Лиза и выталкивает меня в подъезд: — Автобус номер три. Одиннадцатая остановка, не считая нашей! И, пожалуйста, не возвращайся подольше!

За моей спиной захлопывается дверь, и я в ступоре застываю перед лифтом. Взрослая жизнь наступила чересчур внезапно, и от детской обиды свербит в переносице. Но я смело шагаю в раскрывшую створки кабину и спускаюсь на нижний этаж.

***

Вылезаю из автобуса в незнакомой местности и завороженно любуюсь ее красотами. Вокруг возвышаются зеркальные здания: торгово‑развлекательный центр, ледовый дворец и океанариум; внизу мерцает неширокая лента реки, закованная в бетон набережная изрисована кислотными и неоновыми красками.

Скрестив на груди руки, в паре метров от меня стоит Шарк, и я подвисаю от его красоты, совершенства пропорций, светотеней и линий, и, по старинке, в мельчайших деталях запоминаю его живописную позу.

Как по наитию, он оборачивается, походкой модели направляется ко мне, подхватывает мое худое, обмякшее тело и крепко обнимает. Меня штормит. В эту минуту я прощаю человечеству все прегрешения, ошибки и глупости, совершенные во имя любви.

Взявшись за руки, мы гуляем по пыльным вечерним улицам. Шарк рассказывает о своей насыщенной жизни, о крепкой дружбе с Фантомом и о том, какой тот во всех отношениях замечательный человек, а я молчу и восторженно слушаю. Впрочем, я бы при всем желании не смогла поддержать разговор — сейчас я способна лишь улыбаться, кивать и поддакивать.

Сиреневое небо платком растянулось над головой; высоко‑высоко, в кислородных потоках, реют серебристые крылья белой птицы. Острый шип сожаления впивается в сердце, но я сторговываюсь с собой на том, что Вася жив и давно добрался до дома. И сейчас его мир наполнен точно таким же светом, теплом и счастьем.

От воды поднимается белый туман, сумерки сгущаются, на набережной включается подсветка. В ее причудливых оттенках Шарк превращается в сошедшего с экрана героя аниме, и я ловлю ошарашенные, полные зависти взгляды проходящих мимо девчонок…

У граффити с изображением акулы в черно‑оранжевых языках пламени мы останавливаемся, и Шарк не без гордости объявляет:

— Моя работа. На фестивале стрит‑арта в этом мае я взял за нее вторую премию.

— Восхитительно… — ахаю я, интуитивно понимая, что вопрос про обладателя гран‑при лучше не задавать. — Любишь эту тематику?

— Обожаю! Дикая и мятежная природа. Гнев, бесстрашие, опасность, грация… — Шарк говорит с таким жаром, что можно заслушаться, накрывает мое плечо надежной ладонью и увлекает к сияющим витринам магазинов и ресторанов. — А еще акула — символ власти и превосходства над любым препятствием и соперником. Я никогда и ни перед чем не отступаю. И ничего не боюсь.

Его жизненный девиз не бьется с историей про побег из музея, но я и тут прикусываю язык. Этот парень подарил мне самые яркие и волнующие мгновения в жизни. И, что бы ни случилось, воспоминания о них никогда не померкнут.

***

Мы сидим под полосатым навесом уличного кафе, и Шарк, откинувшись на спинку пластикового стула, любуется алым закатом. Солнце медленно исчезает за домиками дальнего района, усиливается ветер, от воды несет холодом, тиной и сыростью. Я мерзну, дрожу и ежусь, но упорно жую купленное Шарком мороженое. Он не спросил меня о предпочтениях, выбрал не те добавки и переборщил с шоколадом, но я с показным удовольствием ем даже ненавистную корицу.

— Ты испачкалась. Такая забавная… — Он тянется через столик, стирает подтаявшее мороженое с моих приоткрытых губ и пристально на них смотрит чернеющим, многообещающим взглядом.

Голова кружится, дыхание спирает, зубы стучат. Настолько тяжелую романтику моя неокрепшая психика, кажется, не вывозит.

К счастью, на айфон Шарка приходит сообщение. Он отвлекается от пожирания меня глазами, что‑то нервно пишет и грустно вздыхает:

— Срочные дела, черт бы их побрал. Извини, мне нужно домой. Приятно было погулять с тобой, Варя. Отсюда доберешься?

Я выныриваю из волшебного сна — прямиком в мутную реальность. Моргаю, тихонько всхлипываю от разочарования, пожимаю плечами и не своим голосом пищу:

— Без проблем. На самом деле, мне тоже пора.

— Сорри. Я бы тебя подвез, но тачка в ремонте. А меня сейчас приятель подберет…

На прощание Шарк снова меня обнимает и, оставив в волосах терпкий запах полыни и сожалений, отстраняется и озорно подмигивает. Ничего не закончилось, но я больше не чувствую себя исключительной и счастливой. Помахав ему, разворачиваюсь и тащусь к остановке.

Вскоре из‑за поворота выруливает комфортабельный белый автобус. Предположив, что маршрут номер три доставит меня и обратно, ныряю в теплый салон, занимаю пустое сиденье и, отключив мозг, залипаю на тупые ролики, залетевшие ко мне в рекомендации. Но спустя полчаса выясняется, что автобус едет не туда, и через две остановки — конечная.

Небо за пыльным стеклом застилают махровые, черные тучи, басовито бормочет гром, и из глубин души лезет тошнотворный, всепоглощающий ужас.

Покрепче вцепляюсь в поручень, напряженно пялюсь в темноту и вдруг вижу изумрудное свечение, сочащееся из переплетений ветвей и густой листвы. Я мгновенно опознаю жуткий сквер и, в надежде добежать до знакомой остановки и добраться домой до грозы, выскакиваю из автобуса. Но, как только оказываюсь под сенью стонущих и скрипящих деревьев, мир снаружи погружается в катастрофический, мощный ливень.

Шум дождя пробирается под кожу, миллионами паучьих лапок смыкается на горле и перекрывает кислород. Зрение искажается серой рябью, одуряющая слабость превращает тело в вату, я сейчас точно умру… Прикрываю ладонями уши, хватаю ртом воздух и судорожно оглядываюсь. По тускло освещенной аллее проносится порыв ледяного ветра, дверь музея с хлопком и воем распахивается, и я, подгоняемая смертельным ужасом, через три ступеньки вбегаю внутрь.

***

9

Оглушающий шум грозы тут же смолкает, грохнувшая за спиной дверь обрубает липкие щупальца страха, и меня поводит от мгновенного облегчения. Стираю кулаком слезы, стряхиваю мерзкие капли с одежды, дышу, дышу, дышу и… улыбаюсь.

Даже это овеянное жуткими легендами место куда уютнее, чем ливень, беснующийся за заколоченными окнами. А еще оно хотя бы предсказуемо, в отличие от дурацкой взрослой жизни с персонажами, чьи намерения непонятны, а поступки — обидны до горечи.

Я судорожно осматриваюсь и, вцепившись в лямку верной сумки, жду нападения незримых сущностей, но ничего не происходит. Вокруг простирается огромный холл, в его глубине горит холодный дежурный свет, пахнет пылью и старостью. Торжественно колышутся тяжелые бордовые портьеры, и тени от них оживают и расползаются по стенам от каждого сквозняка.

Достаю из кармана телефон и, прищурившись, сверяюсь со временем — четверть одиннадцатого. Фантом, скорее всего, все еще тусуется у нас, и Лиза убьет меня, если я попрошу за ней приехать. Как бы там ни было, стоит сообщить ей о моем затруднительном положении. Но, как только я открываю список контактов и собираюсь набрать ее номер, телефон озадаченно тренькает, и индикатор сети исчезает.

В выставочных залах клубится непроглядная чернота, отовсюду веет тайной, которую мне жизненно необходимо разгадать. На негнущихся ногах шагаю к широкой мраморной лестнице и, словно в тумане, поднимаюсь наверх. Позолота на перилах и лепнине загадочно поблескивает, снаружи долетает отзвук грома, но древние стены надежно защищают меня от стихии, и я ускоряю шаг.

Нет здесь никаких призраков — ума не приложу, что могло так напугать сильного и смелого Шарка той ночью. В этом музее красиво, спокойно, тихо и безопасно, и мое худое тело, пережившее паническую атаку, окончательно расслабляется. Веки наливаются свинцом, одолевает зевота, и я легонько хлопаю себя по щеке. Разум работает в аварийном режиме и еле слышно подсказывает, что надо бежать, что здесь можно нарваться на маньяка или логово бездомных, но я упорно иду вперед, в кромешную темноту второго этажа. Вскоре глаза к ней привыкают.

Я различаю длинный коридор — пустые рамы на стенах, нагромождения мебели в нишах, контуры запертых дверей. За поворотом, как в зазеркалье, тянется анфилада пустых помещений, и в ее глубине на паркете лежит полоса желтого света. Нездоровое, похожее на наваждение любопытство гонит меня прямо к ней.

На цыпочках подкрадываюсь к приоткрытой подсобке, осторожно заглядываю в проем, но никого в нем не обнаруживаю и, споткнувшись о невидимый порожек, неловко заваливаюсь внутрь.

Чертыхаясь, потираю ушибленную коленку, но интуитивно понимаю: мне здесь рады… Под потолком отважно сражается с темнотой маленькая тусклая лампочка, вдоль стен удобно устроились узкие полки с баночками и склянками, в дальнем углу угадываются очертания дивана и высокого стола. У окна с плотно задернутыми портьерами виднеется широкая самодельная рамка и старинный пейзаж, растянутый поверх нее на новом холсте. Краски в верхней части работы свежи и прозрачны, но остальное полотно скрыто за слоем помутневшего лака, и изображение на нем едва угадывается. Видимо, картина на реставрации, и, когда ее восстановят, вернут в музей.

Подхожу ближе, пораженно рассматриваю яркие белоснежные облака и глубокую, насыщенную лазурь неба, и по‑настоящему восхищаюсь талантами и художника, и реставратора. Но на первом этаже раздается стук распахнутой рамы, в голос воют ржавые петли, дребезжит и позвякивает стекло.

Быстро оглядываюсь и вскрикиваю от испуга: позади маячит что‑то невнятное, белесое и изрядно похожее на призрака! Сердце ухает в пятки, пальцы немеют, во рту пересыхает. Но, приглядевшись, я выдыхаю и подавляю нервный смешок: судя по очертаниям, страшный призрак — всего лишь еще одна картина, кем‑то заботливо завешанная простыней.

Вот уж точно: у страха глаза велики. Отличный шанс отомстить великолепному Шарку и развенчать его миф про творящиеся в музее чудеса!..

Я храбро шагаю к прямоугольнику из ткани, аккуратно приподнимаю ее краешек, и она, обдав меня прохладой и пылью, волной спадает к моим ногам. На большом, в человеческий рост, полотне я вижу смутно знакомую комнату. За окном в тюлевой дымке стеной стоит дождь, качаются черные ветви деревьев, истошно завывает ветер. Где‑то на фоне громко плачет ребенок, и внезапно я узнаю на картине себя.

На мне чудные, вычурные шмотки — блестящий топ, украшенные пайетками джинсы с заниженной талией, массивные серьги в ушах, волосы забраны в хвост на макушке. Под низким потолком испуганно мечется белый голубь — видно, залетел в форточку, — и я размахиваю курткой в попытках его изгнать. По подоконнику разбросаны конфеты и семечки, ребенок орет еще громче, тянет ко мне маленькие руки и дико, до изжоги, раздражает. Не на шутку разозлившись, швыряю куртку прямо в голубя, сбиваю его на лету, подбираю с пола и крепко сжимаю дрожащее тельце в ладонях.

— Нет, отдай! Ему страшно! Не надо, не надо! — визжу и плачу… Тоже я, но отчего‑то не могу подобрать нужные слова, побороться и прекратить творящийся кошмар. Качнув крылом, мой теплый пернатый товарищ исчезает в потоках ливня. Только боль, одиночество и отчаянное желание обрести друга — взрослее и сильнее меня — вырываются из груди горькими слезами, мольбами и всхлипами.

Я просыпаюсь в холодном поту. Дождь снаружи закончился, в просвет между шторами заглядывает ослепительный золотой луч. Последний кадр из сна — светловолосый маленький мальчик — улыбается мне, подмигивает и растворяется в свете солнца.

Приподнимаюсь на локтях и обнаруживаю себя лежащей на антикварном диване, под малиновым бархатным пледом с кистями. Картина у стены по‑прежнему накрыта простыней, на крючке болтается белый халат, реактивы и стопки старых лаковых рам поблескивают на полках.

Я дергаюсь и заглядываю под плед, но одежда на мне застегнута на все пуговицы, в изголовье лежит моя сумка, телефон преспокойно торчит в кармане. Резко сажусь, втискиваю в кеды гудящие стопы и дрожащими пальцами его включаю. Сеть больше не барахлит, дата на экране указывает на наступление нового дня, а в оповещениях грозно мелькают сто пропущенных звонков от Лизы.

***

10

Тихонько поворачиваю в замке ключ, аккуратно притворяю за собой дверь и прячу заляпанные грязью кеды в обувницу. Но незамеченной все равно не остаюсь — разъяренная Лиза уже поджидает меня в прихожей и, скрестив руки на груди, принимается отчитывать:

— Понимаю, любовь‑морковь, потеряли счет времени… Но… Варя, блин! А если с тобой что‑нибудь случится? Мать носится с тобой как с писаной торбой и со свету меня сживет! Что за безответственность, Варь? От тебя я такого не ожидала!!! И Шарк хорош! Сашка несколько раз ему звонил, и тот тоже не удосужился взять трубку!

От упоминания Шарка на душе становится кисло. Мы провели отличный вечер, он был галантен, вежлив и совершенно неотразим, и я не знаю, есть ли у меня повод на него обижаться. Но спросить совета у Лизы — значит признаться, что я вынужденно ночевала в заброшенном музее. И, видя ее воинственный настрой, я передумываю посвящать ее в свои проблемы.

— Между нами ничего не было… — хриплю и боком просачиваюсь в свою комнату. — Началась гроза, Шарк предложил посидеть в беседке, чтобы не обламывать вас с Фантомом. Связи не было, а дождь все не кончался.

— Н‑да? Не похоже на Андрея… — Лиза поджимает губы и сникает, и я интуитивно улавливаю ее раскаяние. Но обвинять ее ни в чем не собираюсь — изгоняя меня из дома, она не подразумевала, что я должна буду скитаться до утра.

Достаю из шкафа полотенце, футболку и лимонную «бомбочку» и надолго закрываюсь в ванной.

Под теплыми струями, в облаках нежной пены, нервы понемногу успокаиваются, и перед полуприкрытыми веками мелькает вчерашний день. Сногсшибательно красивый Шарк и его прекрасные глаза в алом свете заката… Мерзкий, лишающий сознания ливень. Чернота, одиночество и отчаяние. Помещения музея, словно возникшие из параллельной реальности. Знакомая комната на картине. Злобная и уродливая я, выпускающая голубя в окно. И ребенок… Несчастный и слабый ребенок. Не могу разобрать, чьи именно мысли были в моей голове, но его неизбывное горе я прочувствовала всем сердцем, и оно до сих пор наливается болью.

По щекам катятся крупные слезы, и я, задержав дыхание, погружаюсь под толщу воды. Мне всего‑то нужно еще раз взглянуть на загадочную картину под белой тканью. Может, морок рассеется. Или я найду ответы на свои вопросы?..

***

— Саша зазывает нас на двойное свидание, — огорошивает Лиза, как только я возвращаюсь в комнату. Плюхаюсь на кровать, заворачиваюсь в плед, сушу волосы полотенцем и наблюдаю за суетящейся сестрой. Я должна быть несказанно рада предложению лидера их тусовки, но вместо этого ужасно туплю. И причина не в моей детской обиде на Шарка: я боюсь, что не выдержу тяжелую романтику в его исполнении, опозорюсь, испорчу ему настроение, и он окончательно поймет, что связался с инфантильной идиоткой.

— Я не пойду, — с поддельным равнодушием сообщаю я, деловито просматриваю семейный чат и отправляю родителям краткий отчет о наших буднях, естественно, умолчав о Лизином госте и о заброшке. — Мне нужно поспать.

Я лукавлю, потому что отлично выспалась, и Лиза опять с подозрением на меня зыркает. И вдруг, вздохнув, выдает:

— Понимаю тебя, Варь. Не подумай ничего такого, я тоже вчера отказала Фантому. Он слишком торопит события. Мы познакомились в мае, когда он приходил в нашу школу скаутом от «Суриковки», и всего полтора месяца вместе, но он говорит, что это достаточно долгий срок… Наверное, я реально отсталая или ханжа. Но против себя пойти не могу.

На кухне щелкает включенный Лизой чайник, и мы перемещаемся за стол. Лиза ставит в его центр поднос с двумя чашками кофе и контейнер с эклерами, и мы, задумчиво поглядывая в окно, молча завтракаем.

Внизу, на закатанном в асфальт пустыре, прямо посреди детской площадки, пожилой мужчина выгуливает огромного шарпея.

— Знаешь, почему Шарк выбрал себе такой ник? — я первой нарушаю тишину и обстоятельно рассказываю про акул и их значение в искусстве и в его жизни, но Лиза качает головой и грустно усмехается:

— Фу, как пафосно, аж зубы сводит… А по‑моему, его тотемное животное бегает вон там…

Проследив за ее взглядом, я оживляюсь:

— Пес? Хороший мальчик?

— Какая ты наивная, Варя… Больше не гуляй с ним по ночам.

***

Она долго прихорашивается перед зеркалом, надевает традиционные черные шмотки и, помахав на прощание, выпархивает в подъезд. Впервые с момента переселения я остаюсь в квартире одна, и мучительные сомнения опять берут меня в оборот.

Шарк поступил со мной плохо? Формально он ничего мне не должен, но он проявил инициативу, уделил мне время, провел интересную экскурсию, угостил мороженым. Рядом с ним я гуляла по воздуху, его парфюм благоухал райскими цветами, а каждое его слово заставляло трепетать сердце… Он нравится мне — сильно, до желания закричать, — и ради завистливых взглядов девчонок я готова терпеть любые неудобства. А то, что он не проводил меня до дома… банальное недоразумение!

«Он не предполагал, что начнется гроза, и, даже если предполагал, откуда ему знать, что я панически боюсь дождя?.. — растянувшись среди одеял и подушек, я пускаюсь в философские размышления. — Из чего мы должны исходить, когда строим с кем‑то отношения? Из нашего эгоизма и мелких обид? А что, если взросление как раз и предполагает великодушие и умение прощать?..»

Зря я отказалась от приглашения Фантома. А Шарк наверняка уже скорректировал свои планы. Лиза права: вторых шансов не бывает, а я так бездумно разбрасываюсь тем, что дает мне сама судьба…

Тикают часы, монотонно капает вода из неплотно завернутого крана. Что‑то шумит в батарее, и нутро скручивает привычная, ноющая тоска. Как же мне ее не хватало…

Идея смотаться в музей и получше там осмотреться зудит на подкорке, покалывает кончики пальцев и побуждает к действию. Со мной не случилось ничего страшного даже ночью, а уж сейчас, ранним вечером, бояться и подавно нечего.

Может, я познакомлюсь с реставратором и расспрошу его об авторе той пугающей картины, или он сумеет пояснить, что за комната на ней изображена… Тогда я распутаю нить ассоциаций и наконец пойму, отчего мне приснился сегодняшний странный сон.

Я не наношу макияж — собираю волосы в короткий жидкий хвостик, влезаю в худи и джинсы, вешаю шопер на плечо и смотрюсь в зеркало. Вычурный, гламурный прикид из сновидения не дает мне покоя — ни за что бы не надела такой наяву. А жестокость, с которой я избавилась от бедного голубя, списываю на проделки подсознания — я никак не прощу себе предательства Васи, и реалистичный кошмар стал моим возмездием.

***

Стрелки на фасаде старинного здания мэрии показывают без четверти шесть. Улицы наполнены желтым мутноватым туманом, испарениями из гигантских луж и запахом клейких тополиных почек.

Мрачный, грозный, запущенный сквер вовсе не выглядит пугающим: главная аллея пронизана оранжевыми солнечными бликами, тени от ветвей сплелись в причудливое тонкое кружево и укрыли трещины асфальта и торчащие из него корни.

Из зарослей хмеля доносятся хохот и крики, но я так воодушевлена предстоящим общением с обитателем музейной подсобки, что, забыв об осторожности, смело иду вперед. Однако на середине дорожки случается неожиданность — прямо из кустов на меня вываливается помятого вида мужик с початой бутылкой водки и сигаретой в разбитых губах.

— А вот и досуг пожаловал, пацаны! — шепелявит он и сально улыбается беззубым ртом. Из‑за его плеча высовывается еще одна пропитая личность, проворно хватает меня за рукав и агрессивно предлагает пойти с ними.

Пячусь назад и в ужасе оглядываюсь, но еще двое забулдыг вырастают у меня за спиной и преграждают пути к отступлению.

— Я не пью. Отпустите меня! Я несовершеннолетняя… — умоляю я, но оловянные глаза пьянчуг не транслируют ни милосердия, ни понимания, и голос пропадает. — Кто‑нибудь, помогите… Помогите мне, пожалуйста!

Крыльцо музея всего в паре метров, но я отчетливо вижу амбарный замок, висящий на наглухо запертой двустворчатой двери, и впадаю в отчаяние.

А ведь бабушка строго‑настрого наказывала не гулять по сомнительным местам. Теперь же мне придется в лучшем случае пить с этими орками водку, а в худшем… Мозг коротит, и воображение отказывается выдавать омерзительную картинку.