Апрельское Затишье и Майская буря

А на деле всё проще / Метамодерн / Diss

Добро Вам пожаловать в метамодерн

Без ропота правим бесправно деньгой (гой! гой! гой!).

Добро на добре, православные, день

Даёт мановение, бегство устрой (рой! рой! рой!).

Похитили сердце – продать на базаре.

Беги хоть в подвал, но не спрячешься завтра.

А завтрак объявится, словно слоняры,

Раздавим умом и беспечностью нравов.

Да, это модерн – бесконечность ухмылок.

Пижон напридумал милльярды бессмыслиц.

Да, это модерн – нет кончине ухмылок.

Фразёр напридумал милльярды бессмыслиц.

Е! Е! Е! Без цели беспечно без печки беспечим

Без моли безвольно без меры на мели.

Дай денег побольше, побольше финансов,

Die быстро, побойся и бойни, и нас всех.

Уж коли обязанность щёлкнуть по носу

Дозволили мне, не могу я и ночью

Не сверить счета; филистЕров открытых

Так много сплодилось – отдам вам открытку –

В бессвязности бесы забегались – бедство!

Какие дурманные фразы без чести

Слетают с безумия уст – бесовщина!

Живёте в обмане и просите чин вам.

Проблемы столетней усопшести пятите,

Как будто за те же года и распятия

В судьбе не случались; смешно, да и пусто,

С каким же апломбом стучите по трубам!

«Заметьте меня и мою проблематику», —

Из гроба летят обвинения Матери.

Вас душит мираж, за туманом и прячете

Себя настоящих – какие затраты!

Хотите, чтоб мы воспылали к вам жалостью?

Ну, нет, я в торгах не игрок, много жаждите!

В шестнадцать-семнадцать такая подлянка

Да ж мне не нужна в мановенья отчаянья.

А вам бы поплакать в подушку,

И ладно нормальные беды, но тучи

На деле лишь ширма, поэтому хватит –

Не мне вам размазывать сопли – нет хамству.

Уж бесы рождаются, визг ваш услыша,

Они пострашней и моей бесовщины.

Добро Вам пожаловать в метамодерн,

Все добрые люди – искатели выгод,

Я вижу таких, разревелась метель.

Я знаю ваш день, укажу дверь «на выход».

Без даты.

Чудовища сна 2

Оскал безобразный сорвался с ухмылки.

Искал по частям подсознание, мысли.

Разврат разрушения грянул; беспечность.

Подай утешение с марким: «конец нам!».

Рисунки, иль творчество, кормят чудовищ,

Мы в супеси словно бы тонем, в пустотах.

Не приняты миром, родными, друзьями,

Но силы стремим да стремим, всё мечтаем…

Чудовища сна поджидают у края,

Порог истоптался, так часто уж рядом.

И кажется вновь – ничего не выходит,

А твари в полёте плетут хороводы.

В литавры с размаху ударят, сверкая,

Маня, как алмазы, всех слабых, несчастных.

И мир закартинный спасеньем сорвётся,

Вбежишь беспричинно на век к хороводам.

Наладом дышать – привилегья чудовищ,

Во власти, однако, у смерти художник.

Кончина, как в «Смерти поэта», пылает,

Без лика, без цели пылишься в их лапах.

Проблемы людские обязаны выдрать,

Дилемм рефлексИю и драки, обиду.

Пробелы судьбы ведь однажды придётся

В ничто отпустить; их держать всем не должно.

Чудовища сна существуют меж нами,

Художники прячут их в вьюге стенаний.

Исполнены твари проснувшейся злобы,

Полотна измазаны чувствами, кровью.

Из зеркала лезет портрет пароксизмом,

Завет в повеленьи изрезать из силы

Бессвязную лунность картин безобразных,

Лишь святость не рушит, да творчеству клятва.

27–30 ноября 2023.

Петербургская ведьма

Если сиять,

то не блекло;

Если кричать,

то не тихо;

Если бежать,

то без лести;

Честь потеряла в бутылочном дне,

Ведьма явилась осенним тем днём.

Выпила вовсе не много, во сне

Будто бы шла, как в дурмане немом.

Сняла одежду и вынула дух,

Полностью голая, нА спор одна.

Вижу, что холодно демону дум,

Стойко стоит под глазницами вся.

Горе какое случилось с тобой,

Коли уж правит разлом над умом.

Пьяный угар стал решеньем, судьбой

Или рассудка беда – не поймём.

Факт остаётся известным, в ту ночь

Ты ведь была не с одним мужиком?

Что же потом ты флиртуешь с другим,

Парнем, смотрящим фанатом весь миг?

Ты – Петербургская ведьма, сестра.

Рыжие волосы, бред в голове,

Похоть, сравнимая с греками Ра,

Праздность, воспетая Раем в земле.

Мне

не понять

никогда,

что

внутри

Женщин

сидит,

что

они

за

зверёк.

Верю,

что

правда

бежит

не в дали,

Рядом

блуждает

и ведьминский

рок.

1 – 2 декабря 2023.

Рожденье

В большой кроваво-красный зал зашёл

Больной – дитя ночИ, преступник тьмы.

Какой закон читался? чёрен час.

Напротив бредом шла пустая смерть.

Стекала кровь по стенам, дрожь брала,

В обмане жил больной, но суд честной

На правду должен выйти через миг,

Опасность – честно – рядом, страшен век.

Из трона пели кости бесов всех,

На чёрте главный чёрт из нас – судья.

Петром Великим мял ковры больной,

Не робко плёлся он, не знал, забыл.

«Великий грех – обман», – кричал с руки

Безликий чёрный врун, чертёнок, словно в песнь,

Комично, глупо зыркал глазом он.

Светился Дьявол, даже встал весь суд.

«Гублю, топлю толпу людей в крови,

Рублю, но толку? Плачут все – одна

Уж мука нА всех; ты же взял себе

Одну, но боль сильней любых котлов»

«Обман какой устроил, стынет кровь!

Смеялся сколько! Плёл интриги чувств!

Глаза горели, дальше гроб ковал!

Лопатой землю рвал, за это мы!..»

«…Даруем титул высшей твари, всё!

Как дух избитый бьётся, только взгляд

По чувствам твой скользнёт; трясёмся мы

От туч твоих ужасных, будь же наш король!»

В большой кроваво-красный зал зашёл

Больной, а вышел Дьявол, взявший жизнь

Всего одну, но, Боги, словно тьму.

Побойтесь нагло брать, губить и врать.

4 декабря 2023.

Телефон, который никогда не зазвонит

I

Любовь – самая загадочная вещь на свете. Она способна окрылять даже тех, кто уже однажды разбивался о водную гладь, тех, кто думал, что больше никогда не сможет подняться к небу. Но случается так, что небо, к которому стремятся двое людей, – недостижимая, лживая иллюзия. Такой мираж растёт и крепнет от чувства возможного разочарования. Чем же дальше продолжается полёт в этих мутных облаках, тем больше летящие трезвеют, осознают глубину, уродливость лжи. Удивительным образом неудачные отношения оставляют на душе не зарастающие шрамы, усиливающиеся от новых расставаний и скрывающиеся (или отодвигающихся) новыми же соединениями. Слова, которые торопливой вереницей проследуют ниже, для одних могут показаться нелепым бредом, для других же, стоит надеяться, хотя бы немного откроют завесу недостижимой истины.

II

В одной из невысоких, но обыденно длинных в квартал, советских пятиэтажках в один тоскливый, плаксивый день сломалась линия телефонных передач. Тогда, когда чужой разговор может быть подслушан и даже вклинен другим человеком, соседом например, с другого телефона. Подобное как раз произошло на улице N…

Открытие этого недоразумения двумя молодыми, разными, но такими близкими по духу, людьми произошло не сразу. Первым заметил Алексей Владимирович – сгорбленный, перекошенный, словом, бывший уродом по собственной внешней натуре – он разговаривал со своим врачом по телефону (обсуждали боли в позвоночнике), изрядно кашлял, так как был к тому же в тот момент подавлен разразившейся осенней болезнью.

– …Вы уяснили мои рекомендации, Алексей Владимирович? – бурчал раздражённый врач. Был он недоволен, в первую очередь, неуспехами своего клиента, состояние которого день ото дня ухудшалось; постоянно кашлявший, готовящийся выплюнуть собственные грязные фильтры-лёгкие, Алексей Владимирович грозился, сам того не осознавая и, конечно, не хотя, угодить в больницу на диспансеризацию; во вторую очередь, хотя тут уже скорее чистая софистика, у врача были некоторые проблемы в семье, его то и дело перебивали криками, слышался звон невинно битой посуды, это обстоятельство раздражало именитого сотрудника платной клиники ещё пуще. Последняя же причина вынуждала врача чуть ли не брызгать слюной и обзывать клиента. Чувствуя, что Алексей Владимирович разговаривает невовремя (хотя звонок был совершён не им), он всё пытался скорее положить трубку старого красного телефона, но тщетно – разговор всё никак не сходил на нет, похоже врачу было это не слишком выгодно, последний всё старался оттянуть момент раболепских оправданий перед разъярённой женой.

– Да-да, – уверял Алексей Владимирович, лая в локоть. По правде говоря, он лгал, в ту жизненную секунду ему более всего хотелось провалиться под землю, неудачи, как это бывает, пожалуй, со всеми людьми, били по щекам сильнее, чем даже морозный ветер в шторм потому, что первая доставала до души, а вторая – только до челюсти.

На другом конце трубки послышался хлопок, похожий и расценённый Алексеем Владимировичем как чих. Отчасти по-детски, ведь его всё же неявно отчитывали и выплёскивали эмоции, отчасти из уважения, но большею частью по инерции, больной вымолвил тихую фразу, боясь хотя бы на секунду перебить спикера, едва не переходящего на крик:

– Будьте здоровы, Василий Васильевич.

На миг, показавшийся вечностью для с детства асоциального Алексея Владимировича, ор на конце трубки прекратился:

– Разве только что не вы чихали? – удивлённо спросил врач таким голосом, какой бывает при желании расследовать некое недоразумение, словом, очень осторожным и вслушливым. Стоило только Алексею Владимировичу произнести своё кроткое и извиняющееся непонятно за что «нет», как Василий Васильевич тут же прекратил разговор, – что ж, мне неизвестно намеренно вы это сделали или нет, но нас подслушивает некое третье лицо. На это мы не договаривались. До свидания.

Врач положил трубку, оставив больного догадываться и вдумываться в слова о некотором «договоре».

И пока Алексей Владимирович думает над этим анекдотом, нельзя не пояснить столь быструю перемену в действиях Василия Васильевича. Дело, как это часто и бывает, прежде всего, в карьере. Как никак, а врач нарушил субординацию, кричал, обзывался – всё это в частном диалоге. Сотрудник больницы, хирург по образованию, понимал кроткий, стесняющийся характер Алексея Владимировича, осознавал, что тот не пойдёт жаловаться на неподобающее поведение, потому как сам едва ли способен заговорить с кем-либо без проявления инициативы с другой стороны. И даже если бы его спросили об «обращении Василия Васильевича в домашних телефонных разговорах» больной бы не смел обижать врача, даже не столько потому, что «боялся» его, нет, это было совсем не так, а потому, что не хотел рушить жизнь, которую считал более успешной, чем свою собственную, наполненную бессмысленными думами и пространными рассуждениями, стенаниями и слоняниями по однокомнатной квартире.

Но вот наличие третьего наблюдателя могло сильно испортить всё истязание и надругательство Василия Васильевича. Как не посмотри, а если кто-то извне захочет, то он непременно сможет записать разговор – это же и вымогательство, и увольнение (неужто тогда ему вновь придётся вернуться в государственную поликлинику? Нет, такого он никак не мог допустить).

– Ох, прости-прости, – послышался на другом конце голос незнакомки, – не хотела помешать, не то, чтобы мне хотелось подслушивать, так просто вышло…

Алексей Владимирович повесил красную трубку в ужасе. Последнее, что ему хотелось в тот момент, это сгореть от стыда. Судите сами, на протяжении последних двадцати, а может быть и тридцати, минут ваши кости перемывали перед кем-то совершенно незнакомым, это равносильно тому, чтобы быть публично раздетым – стыд и только.

III

Некоторое время Алексей Владимирович старательно пытался забыть этот случай, хотя он никак не мог выйти у него из головы. Отчасти больной корил себя за то, что так грубо закончил разговор, но ведь, согласитесь, ситуация из ряда вон выходящая, разве мог он поступить иначе? Или ему, человеку по натуре закрытому, пожалуй, даже от самого себя, нужно было мило проболтать с незнакомкой, узнавшей всю его жуткую болезнь? И к чему бы это могло привести? Разве бы только к по-настоящему ненужному состраданию. Пусто – и всё тут.

Внезапно из трубки раздался голос другой незнакомой женщины:

– Здравствуйте, Ольга Фёдоровна, – голос был вздыхающим, недовольным.

Алексей Владимирович сначала хотел выключить телефон вовсе из нелюбви общества и нежелания подслушивать чужую личную жизнь, но тут послышались слова прежней незнакомки, по всей видимости, Ольги Фёдоровны:

– Здравствуйте, Марина Николаевна, – легкомысленно прозвучало из динамика телефона.

Алексей Владимирович, по правде сказать, сам не осознавая собственных действий, сел у трубки, даже ухо наклонил (звук шёл уж больно глухой).

– Я признаюсь вам честно, – шелестя бумагами, отстукивала зубами Марина Николаевна, – если вы продолжите истязать себя, то в следующий раз карета скорой помощи увезёт вас в дом для душевнобольных. Снова. Всё никак не могу понять, что побуждает вас вновь и вновь резать себя… я, как ваш лечащий врач, хочу, чтобы вы непременно выздоровели, уж было перепробовано практически всё!..

Алексей Владимирович обомлел. Дальнейший разговор он слушал с замирающим сердцем. Её жизнь была похожа на его в очень и очень многих точностях. Разница была в одном: она страдала душевно, и это проявлялось на ней внешне, а он в точности до наоборот.

Диалог, или лучше высказаться, монолог Марины Николаевны длился, кажется, целую вечность. Временами, видимо также осознавая это, врач спрашивала Ольгу Фёдоровну о том, слушает она или нет (с каждым разом эти расспросы становились всё грознее и грознее).

Алексей Владимирович, как это часто и бывает в случаях высоких сомнений, боролся с противоречиями. С одной стороны, подслушивать чужую жизнь отнюдь не хорошо, с другой, её существо было до невозможного зеркальным; опять-таки, с одной стороны, ему хотелось заговорить, перебить, или как-нибудь иначе обозначить своё присутствие, с другой, это бы означало большой позор, и как не посмотри, было бы очень некультурным, пожалуй, подобное могло бы немедленно свести любое возможное общение на нет.

Наконец, кончив говорить, или даже выговорившись полностью, Марина Николаевна задала последний вопрос, терроризирующий всякого, ставящий в положение непонимающего глупца, «понятно ли было всё», и быстро исчезла. Повисла пауза. Ни Алексей Владимирович, ни Ольга Фёдоровна не отходили от телефонов.

– Я слышу, как вы дышите, бесстыдник, – рассмеялась Ольга Фёдоровна.

В страхе, сам не понимая, что творит, Алексей Владимирович схватил красную трубку:

– Поверьте, я вовсе не хотел, понимаете, я… – он не нашёл достойных слов и замолк.

– Да что вы, что вы, я вас не сужу, ведь поступала точно также, – продолжала веселиться Ольга Фёдоровна, ободряя этим Алексея Владимировича, – словом, мы, кажется, делим одну судьбу на двоих?

– Ну, если так можно выразиться… скажите, уж простите за такой, можно сказать, неудобный вопрос, но вы когда-нибудь размышляли над тем, почему человек живёт на этой несправедливой земле? Понимаю, что это так внезапно и, возможно, сбивает с толку, поэтому, – у него начал дрожать голос, что сбило ещё больше, – вовсе не обижусь, если вы… проигнорируете мой глупый вопрос…

– А вы как считаете, почему человек живёт?

– Я думаю, ради любви. Заметьте, появляясь на свет, мы приходим одни. Родители стараются быть рядом, но пытаются и выстраивать собственную жизнь, можно сказать, хотя, наверное, так говорить неправильно, отправляют искать себя в других. Нас отправляют в детский сад, школу, всё за одним, чтобы мы никогда не были одиноки. И мы общаемся и, прежде всего, даже заводя друзей, стараемся найти таких, которые будут насколько это возможно похожими на нас самих. Мы взрослеем, переходим в другое место учёбы, идём на работу, неуклонно теряем тех, с кем проводили свои мгновения, пытаемся искать дальше. Но знаете, даже все друзья, коллеги, одноклассники мимолётны, а любовь… она вечна? – то ли спросил, то ли утвердил Алексей Владимирович, – только с любимым человеком мы способны разделить все радости и невзгоды, только нас в таких отношениях принимают такими, какие мы есть, только в таких отношениях нам отводят чуть ли не главное, если не главное, место в своей жизни, нам чуть ли не посвящают свои мысли, стремления, увлечения. Этого не даст ни один друг, опять-таки если проводить с этим параллель, он только слушает, может дать совет. Отношения же дают нечто большое, они дают совместные действия, стремление помочь во что бы то ни стало. Мои мысли, может быть, больно размыты, я, признаюсь, никогда не думал, что буду вот так кому-нибудь рассказывать подобное. Поэтому, да, я считаю, что, посвящая кому-то свою жизнь, мы ходим по земле ради этого, в этом, может быть, сокрыт смысл жизни, так отрицаемый сегодня. Вот… какие у меня размышления…

Алексей Владимирович замолк. Тишина царила недолго:

– Что ж, мысль богата, тут без сомнения, но вы кое-что упускаете из виду. То, что вы описали, это, пожалуй, является понятием «настоящая любовь», – Ольга Фёдоровна на секунду задумалась, постучала ногтем по столу, за которым разговаривала, но чаще всё же выслушивала. За тот миг она вдруг с грустью оглядела дрянную дыру, в коей имела честь пребывать. Будто бы начинала просыпаться; с того печального момента в её поганой жизни, из-за которой она угодила в дурдом, прошло не мало времени, но за те события с ней никто толком и не стремился поговорить «по-человечески». Пятиэтажка, пожалуй, кроме Алексея Владимировича, знала о её «безумии», окружающие сторонились её из-за спутанных волос, размытой физиономии – словом, Ольга Фёдоровна совсем перестала за собой следить, отчего даже могла выскочить на улицу вся в слезах и с потёкшей тушью… – Вы верно заметили, что при рождении мы приходим одиноко. Однако же вся наша дальнейшая жизнь продолжается в одиночестве. Всем, и я готова клясться на этом у псалтыря, в глубине души плевать на проблемы других. Влюблённые рано или поздно расходятся, как бы то ни было, ежедневно они сталкиваются с разными невзгодами, а значит, существуют всё-таки по-разному. Вместе, не могу не заметить, проще, всегда есть кому выговориться, но, знаете, обычно и только. Всем понятно, что влезть в чужую жизнь только на основании любви – это то же самое, что вызвать у окружающих полное неприятие, недовольство если хотите. Грубо произнося, хотелось, как лучше, но вышло, как всегда. Поэтому влюблённые не вторгаются в чужие проблемы, это чревато ещё большими недоразумениями. Даже знаете, крайняя степень защиты своей второй половинки – убийство – как не посмотри, а ужасно. Я и про дуэль, и про недовольство решениями, например, руководства, из-за которого прямо-таки хочется уничтожить тут же ставшего юродивым начальника. – Ольга Фёдоровна встала, держала в руке красную трубку, глядела на рыдающую погоду за окном, – на ваш же вопрос о том, почему человек живёт на земле, я могу ответить только то, что он боится, что смерть принесёт ему ещё большее одиночество, чем даже то, которое он имеет хоть в самый ужасный свой период жизни. Надежда на счастье, а любовь непременно таковой является, погибает только после человека, никак не до. Думаю, что как-то так, – неизвестно отчего Ольга Фёдоровна расхохоталась, и тут же, как бы опомнившись, умолкла.

– Что ж, думаю, что вы в какой-то мере правы… но неужели вы считаете, что настоящей любви не существует?

– Почему? Нет, думаю, что существует. Между насекомыми, например. Думаю, что муравьи по-настоящему любят свою королеву, всё-таки они за неё готовы умереть не раздумывая, а это, пожалуй, и есть самые верха взаимоотношений. Но в людях этого нет. В нас, в отличии от муравьёв, есть одна способность – мыслить. Мыслит ли муравей, или он действует по инструкциям, заложенным в него многомиллиардным опытом? А если и мыслит, то почему он продолжает любить свою королеву? Да, муравьи, быть может, существуют лишь для того, чтобы воспроизводить самих себя, а значит, нужно полностью произвести цикл: вывести принцев и принцесс, сопроводить их полёт, защищать королеву. И много ли в этом мышления? Я считаю, что если существо мыслит, то оно никак не может жить в череде «одинаковости». Этак и с ума сойти можно, – Ольга Фёдоровна звонко рассмеялась, отчего-то с силой пнула стул, заскрипевший о пол и упавший набок.

– Что это за шум? – спросил почему-то взволнованно Алексей Владимирович.

– О, не обращайте внимания, это я так, играючи…

Пауза. Алексей Владимирович решился на вопрос, ставший вдруг усиленно терзать его:

– А у вас… – он почему-то даже перешёл на шёпот, – были отношения?

– Да, были… они были, если подумать, ненастоящими. Он оказался козлом, а я дурой, всякое, в общем-то, бывает в жизни… но знаете, мне вот почему-то кажется, что человек, посвящая какую-то часть своей жизни любви, неуклонно пытается найти это мифическое «настоящее». Но ведь это даже в какой-то мере и мило, и очень-очень глупо, вы согласны? Человек, существо, способное мыслить, идеально, по-настоящему может любить лишь собственное отражение. А остальное, все эти слова, так… ради присказки, что ли, прелюдия к чему-то большему… ну, вы меня поняли, к семье, например…

– Думаю, что, пожалуй, человек действительно старается найти настоящую любовь. Вы правы, конечно, что мило и глупо, знаете, наверное, как бывает: смотришь на человека и видишь в нём идеал своих мечтаний, воплощение всего самого светлого, что только существует на белом свете… а потом оказывается, что она занята, или того хуже, ты побоялся подойти, и её увели, будто на удочку поймали!.. – он засмеялся и тут же из-за болезни раскашлялся, – словно женщина для мужчины – царь-рыба какая! Главное, конечно, чтоб такая рыбёха не была, как в рассказе Астафьева…

– А вы слышали выражение: «мужчина в женщине ищет зеркало, а женщина в мужчине – нож?».

– Нет, признаться честно, впервые слышу.

– Удивительно, но мне в какой-то момент действительно этого хотелось…

– Хотелось умереть?..

– Нет, хотелось, чтобы нашёлся такой, кто бы меня из любви убил. Странно звучит, понимаю. Но вообразите, это-то – наивысшая форма любви, даже выше настоящей. Тут человек не только дарует тебе свою жизнь, но и забирает её в свои владения, то есть вы как будто объединяетесь… не знаю, трудно вот так это выразить по телефону… Как бы человек сначала отдаёт всего себя, а потом то, что вышло после совместного синтеза во веки вечные забирает себе или из сильной ревности забирает душу любимой… не знаю, забудьте…

– Пожалуй, мне это не совсем понятно. Всё-таки мне казалось, что каждый ищет в другом самого себя, и чтобы нож… вы из-за этого расстались?..

– Отчасти, знаете ведь, как бывает, женщина – очень противоречивое существо, которое никогда не будет до конца понято мужчиной, и это, конечно, логично, вследствие физиологических особенностей хотя бы. Так, к тому же, женщина обожает преувеличивать, я, можно сказать, допреувеличивалась, ему это не понравилось, он из тех, кому была нужна сильная и независимая, а не размазня, какою пребываю я, цели у него, как у всех мужчин, наполеоновские, думаю, что Наполеоном и закончит…