Нимб набекрень, или Кому в Раю жить хорошо

Тараканы это по любви

Таня из Двуречек поняла, что с ней что-то не так, когда в полночь на центральной площади села она поймала зубами летучую мышь. Мышь оказалась резиновым тапком сорок пятого размера, который председатель Михалыч забыл снять с бельевой веревки.

— Насыщенный гемоглобин, — мрачно сказала Таня и выплюнула синий дерматин.

Проблемы начались еще утром. Она проснулась от того, что кто-то внутри её черепной коробки громко торговался за мешок комбикорма. Таня прислушалась к себе. В голове было тесно, как в маршрутке до райцентра.

— Я тебе говорю, рыжий, это не пшеница! Это фураж! — орал один внутренний голос.

— Сам ты фураж, усатый! У меня дед на элеваторе работал, я отличу элитное зерно от этого позора! — отвечал второй.

Таня встала, подошла к зеркалу. Зеркало ничего не отразило, потому что вампиры в Двуречках принципиально экономят электричество и покупают самые дешевые амальгамы. Но затылок чесался невыносимо.

Она запустила пальцы в густые черные волосы и нащупала там шевеление. Не то благородное мистическое свечение, которое обещают в книжках про бледных графов, а конкретную суету мелких хитиновых панцирей.

— Мамочки, — прошептала Таня. — У меня в голове тараканы.

Вампирша села на край дубового гроба (на самом деле это был ларь для картошки, но статус обязывает) и зарыдала черными слезами. Тараканы в ответ устроили митинг.

Оказалось, они переехали к ней неделю назад. В старом доме бабы Шуры потравили тараканов, где дезинсектор Иваныч применил какую-то новую отраву «Моментальный апокалипсис», и вся колония тараканов снялась с насиженных мест.

А голова Тани показалась им идеальным бизнес-проектом. Темно, сыро, ипотека вечная, никто не выселит.

К обеду насекомые освоились и начали перестановку.

— Эй, кровососка! — простучал по внутренней стенке черепа главный таракан, которого звали Петрович. — Сделай звук потише! Мы тут шпателем гипофизу перепланировку делаем, штукатурка сыплется!

— Какую перепланировку?! — взвыла Таня, пытаясь укусить пастуха Васю. Вася оказался коровой, которая просто стояла спиной.

— Нам нужен опен-спейс! — заявил Петрович. — И гардеробная. Эти твои извилины занимают слишком много полезной площади. Мы их уже три штуки снесли под ноль, отличный плинтус выйдет.

Жизнь древнего зла превратилась в коммунальный ад. Когда Таня пыталась впасть в спячку вниз головой, бригада Петровича начинала играть в городки, используя вместо биты её правый резец. Когда она выходила на охоту, усатые риелторы комментировали каждую жертву:

— Смотри, какая гематома у тракториста дяди Коли богатая! Берем! Только район неблагополучный, соседи буйные.

— Да какой он сосед, он же закуска!

— Все мы чьи-нибудь дальние родственники, нужно уважать старость!

Апогеем стал визит к местному священнику. Таня пришла каяться.

— Грешна я, батюшка, — шептала она через дырочку в исповедальне. — Крови христианской напилась. Литра полтора. Может, два. Без глютена была, кстати.

Святой отец икнул, учуял перегар прошлогоднего самогона, смешанный с запахом озона.

— Дочь моя, — пробасил он. — Ты ж ледяная вся. И пульс полвосьмого показывает.

— Это всё они! — всхлипнула Таня. — Жильцы мои. Они мне теперь каждое утро включают в ухе радио «Шансон». Говорят, для создания атмосферы южного курорта. Батюшка, дайте святой воды, я их травить буду!

— Святую нельзя, — строго сказал поп. — От нее у них иммунитет вырабатывается, потом только породистые выживут, замучаешься выводить. Возьми лучше дихлофос. И вот эту просфору. Если внутрь пустишь, они там перед смертью хотя бы причастятся. По-человечески будет.

Вечером Таня сидела в своем гробу-ларе, обложившись ватой. Тараканы праздновали новоселье. Кто-то притащил контрабандой крошку хлеба, и теперь над мозжечком стоял густой чад.

Петрович постучал по темечку:

— Хозяйка! Слышь? Мы тут посовещались. Короче, аренду платить будешь кровью. Литр в месяц. Коммуналка отдельно. И чтобы без этих ваших готических соплей, нам завтра обои клеить в височной доле.

Таня тяжело вздохнула, достала из-под подушки банку со слитым гемоглобином агронома Степана и начала переливать ее во внутренний резервуар головы.

Слава быть нежитью в Двуречках стремительно обесценивалась. Одно радовало: комаров в радиусе ста метров больше нет. Тараканы сожрали даже их личинок. Порядок, в общем. Почти европейский.

Таня из Двуречек была вампиром. Не таким, как в кино, где все бледные и страдают от неразделенной любви к собственной челюсти. Таня страдала от варикозного расширения вен (вечность — она такая) и тараканов.

Тараканы у нее были не метафорические. Самые настоящие, рыжие, усатые. Жили они строго внутри черепной коробки. Днем спали, а по ночам, когда Тане самой полагалось спать вниз лицом в гробу, устраивали дискотеку.

Первый год Таня думала, что это посмертная шизофрения. Ну мало ли, пиявка какая некачественная попалась сто лет назад. Она даже сходила к районному психотерапевту. Психотерапевт выслушал стук маленьких копыт изнутри темечка, выписал глицин и посоветовал больше гулять. Гулять Таня могла только после заката, поэтому совет приняла за издевательство.

На второй год соседи начали жаловаться. У бабы Зины отклеились обои, а у участкового Петрова самовоспламенился табельный «Макаров». Оказалось, тараканы прогрызли свод черепа и теперь ходили к соседям воровать сахар. Петров пытался составить протокол, но его рука вывела только фразу «К ебеням всё», после чего он ушел в запой писать мемуары.

Таня пробовала дихлофос. Купила три баллона, залила в себя через уши. Два дня лежала пластом, пахла вокзалом Нижневартовска, тараканы же просто вышли покурить на брови, обсудили вкус химии и вернулись делать ремонт. Гипсокартон им показался слишком рыхлым, решили класть плитку.

И тут ей написала Ленка из бухгалтерии морга.

— Слышь, нежить, — писала Ленка капслоком. — Есть один мужик. Дезинсектор экстра-класса. Выводит всё. Клопов, демонов налогового учета, тоску. Звать Валера. Бери, пока живой.

Валера приехал на желтой «Газели» с надписью «Чистый дом. Работаем без выходных, потому что развелись». Был он похож на перезревший кабачок, носил жилетку со множеством карманов и источал аромат дешевого одеколона и абсолютной уверенности в себе.

— Мадам, — сказал Валера, заглянув Тане в ухо карманным фонариком. — У вас тут филиал ада. Капитан есть? Главный который.

— Василий Петрович, — всхлипнула Таня. — Он там сидит на мозжечке и кроет всех матом. Авторитетный.

— Ваську берем в последнюю очередь, — кивнул дезинсектор. — Сначала нужно уничтожить базу. Где у них точка входа?

— Понятия не имею. Я двести лет мертва, я туда не лажу, мне щекотно.

Валера достал из кармана штопор. Обычный советский штопор с деревянной ручкой.

— Инвазивный метод, — пояснил он. — Сейчас мы их оттуда выкурим через главный калибр. Закройте глаза.

Таня зажмурилась. Валера прицелился и с криком «Получи, фашист, гранату!» вкрутил штопор прямо в макушку.

Боль была короткой, но концептуальной. Из уха повалил густой сизый дым. На подоконник посыпались ошметки строительного мусора, панцирь Васьки-капитана и два десятка рядовых инсектов. Они кашляли, матерились человеческими голосами и требовали жалобную книгу.

— Это еще не всё, — пропыхтел Валера, наматывая на штопор чьи-то внутренности. — Сейчас будет фаза вымораживания. Вы, дамочка, случаем, не умеете превращаться в туман?

— Умею, — прохрипела Таня. — А зачем?

— Надо вашу башку проветрить. Открывайте рот шире.

Таня превратилась в легкий ночной туман и заполнила комнату. Валера открыл окно настежь, взял мощный строительный фен, поставил режим «Сахара» и направил струю раскаленного воздуха внутрь Тани.

Из тумана раздался нечеловеческий визг. Это кричали тараканы. Те, кто выжил после штопора, сейчас запекались до состояния чипсов. Запахло горелым хитином и шашлыком.

— Хорош! — булькнул туман. — Ты мне так всю серую массу пережжешь!

— Нормально, — ответил Валера, выключая фен. — Зато стерильно. Теперь дезинфекция спиртом для закрепления результата.

Он достал канистру с медицинским спиртом, вставил в Тане в затылок капельницу и залил литр. Внутри приятно захлюпало.

Утром Таня проснулась человеком. Ну, почти. Отражение в зеркале было четким, голова звенела пустотой, как новая кастрюля, а IQ упал пунктов на сорок. Но зато тишина. Какая же божественная, благословенная тишина. Ни тебе чечетки над левым глазом, ни споров о политике в районе височной доли.

В кухню вышел Валера. Он жарил на сковородке вчерашних тараканов.

— Будешь? — спросил он, шкварча салом. — По вкусу как семечки, только хрустят бодрее. Белок опять же.

— К ебеням, — счастливо сказала Таня. Словарный запас тоже пострадал, но самые важные слова остались. — Поехали лучше ко мне в сруб. У меня там кровь несвернувшаяся осталась, каберне две тысячи третьего года. Отметим новоселье моей пустой головы.

Валера посмотрел на ее сияющее лицо, потом на капли засохшего клея «Момент» на своих пальцах и понял, что женится. Потому что женщина, которая ради чистоты готова дать вскрыть себе череп штопором — это навсегда. И никакие насекомые такую любовь уже не сожрут.

Валера

Валера из Двуречек — человек сложной душевной организации и обладатель лица, на котором жизнь рисовала не пейзажи, а схему прокладки труб. Вчера он совершил подвиг: вытравил тараканов в голове у местной вампирши Тани. Не метафорических, а самых настоящих, рыжих, прусских. Таня жила в деревянном доме, насекомые мигрировали к ней через розетку, а Валера работает дезинфектором с лицензией МЧС по борьбе с мелкой нечистью.

Теперь Тараканоцид сработал так хорошо, что Валера решил перейти ко второй фазе спецоперации под кодовым названием «А может, кофейку?». Он неуклюже ухаживал.

Таня сидела на лавочке. Она была бледна той благородной синевой, которая бывает только у людей, питающихся исключительно гематогеном из круглосуточного магазина, или у тех, кому соседи три дня штробили стены. На коленях у нее лежала книга «Сто рецептов гемоглобинового смузи».

Валера подошел со стороны мусорных баков, чтобы ветер дул.

В руках он мял букет. Букет состоял из трех гвоздик цвета несвежего фарша и одной ветки сирени, которую он честно украл у памятника героям села.

— Это… — сказал Валера, протягивая цветы. — Тебе. Для внутреннего сияния.

Таня посмотрела на гвоздики. У нее во рту мгновенно пересохло. Вампиры вообще плохо переносят запах земли и тлена, это вызывает у них неприятные флешбэки из семнадцатого века.

— Свежие? — осторожно спросила она.

— Утренние, — гордо кивнул Валера. — С центральной клумбы администрации. Там почва жирная, как паштет. Специально для тебя выбирал, чтоб тебе органика заходила.

Таня икнула чем-то темным и сглотнула.

Валера сел рядом. Лавочка жалобно скрипнула, потому что вес Валеры был сопоставим с малым десантным катером.

— Я тут подумал, — начал он, глядя строго перед собой, потому что смотреть женщине в глаза без пол-литры смелости он не умел. — Ты же эта… альтернативно живая. А я этих ваших знаю. Вы ж железо не любите. У меня дядя сварщик, рассказывал.

— И? — Таня плотнее закуталась в черный кардиган. Ей было зябко, хотя на улице стоял липкий июльский вечер.

— Ну я это… ЗОЖ тебе обеспечу. Без химии. Вот ты вчера дышала после моих шариков от тараканов, у тебя ж чуть жабры не склеились. Фосфид алюминия — вещь серьезная. А я теперь буду приходить и проветривать. Натурально. Могу даже флюгер подарить, деревянный.

Таня представила себе деревянного петуха на крыше и поняла, что если сейчас не улыбнется, то просто истечет сарказмом.

— Спасибо, Валера. Но мне не нужен флюгер.

— Как не нужен? — искренне удивился он. — А куда энергию девать? У тебя ее щас много должно быть. Кровь молодая, свежая, районная поликлиника номер два, первая отрицательная. Я когда вскрытие замка делал, видел твою медкарточку в прихожей на тумбе. Профессиональная деформация.

Таня медленно повернула к нему голову. Ее правый глаз слегка дернулся.

— Ты вскрывал мою дверь?

— Так дезинфекция же! — всплеснул руками Валера. — Мне нужно было проверить плинтусы на предмет яйцекладок. Санитарный регламент двести пятьдесят четыре дробь восемь. А твоя дверь — смех один, любой кредиткой открывается. Хочешь научу? Хотя тебе зачем, ты сквозь стену можешь. Только сквозь несущие нельзя, дом завалишь, мне потом ЖЭК премию выпишет за спасение фонда, а я честный, делить придется.

Вампирша закрыла лицо руками. От Валеры пахло хлоркой, дешевым одеколоном «Дракон» и абсолютной, незамутненной уверенностью в завтрашнем дне. Это сбивало с толку сильнее, чем осиновый кол. Оружия против такой искренности в учебниках нежити не описывалось.

— Валера, — тихо сказала она. — Я пью кровь.

— Все мы ее пьем, — философски заметил он. — У кого давление скачет. У меня вот тоже утром сто сорок на сто. Я поэтому на кефир перешел. Будешь? У меня в рюкзаке тетрапак. Срок годности еще вчера вышел, но там химия такая, что оно и через год живее всех живых. Идеально тебе зайдет, сплошные консерванты.

Он полез в свой баул дезинсектора, который изнутри напоминал сумку доктора Ливси после ядерного апокалипсиса. На свет появилась литровая упаковка кефира, шуршащий пакет с надписью «Сушка тараканья (приманка)» и плоскогубцы.

— Держи, — Валера протянул ей упаковку. — Только трубочки нет, извини. Могу иглу от капельницы дать, стерильная. Из скорой спер, пока они бабку с третьего этажа спускали.

Таня взяла кефир дрожащими пальцами. Открыла. Понюхала. Запах ударил в носовые рецепторы надежнее чеснока.

— Знаешь, — вдруг сказал Валера, придвигаясь ближе. Лавочка снова застонала. — Я чего пришел-то. Кроме проветривания. Сердце мое, короче, того. Зацепило. Когда ты тапком своего бывшего таракана добивала. В тебе есть этот… стержень. Металлический.

— Ой. — Таня поперхнулась кефиром.

Стержень. Металлический. Да, арматура двенадцатого диаметра, которую она случайно проглотила в девяносто восьмом и так и не смогла исторгнуть. Теперь она звенела на металлоискателях в аэропорту.

— Валера, — прохрипела она. — Я опасна. Я могу отгрызть тебе сонную артерию просто от скуки.

— Брось, — махнул рукой дезинфектор. — Артерии — это к хирургам. А я по суставным вредителям. Если начнет пульсировать сильно, скажи, я тебе жгут наложу. Турникет у меня профессиональный, НАТОвский, десять секунд и полная остановка кровотока. Очень удобно.

Таня посмотрела на его руки. Руки были размером с саперные лопаты, в мозолях от шпателей и щеток. Руки, которые знали толк в уничтожении чужой жизни ради санитарного благополучия панельных домов.

Она сделала глоток кефира. Химическая буря пронеслась по пищеводу. Стало неожиданно тепло.

— Наложишь, значит? — уточнила она.

— Два раза, — серьезно кивнул Валера. — Один контрольный. Слушай, а давай завтра на набережную? Там лебеди дохлые плавают, красота. Я тебе бутерброды сделаю. Докторская, батон позавчерашний, самый хруст. Тебе же можно хлеб? Или он у вас там в трансформируется?

Таня молчала. Внутри нее боролись двести лет аристократического воспитания, инстинкт самосохранения и внезапно проснувшаяся симпатия к этому ходячему нарушению техники безопасности.

— Лебеди хоть настоящие? — наконец спросила она.

— До первой проверки Роспотребнадзора, — честно ответил Валера, поднимаясь с лавочки. — Так идешь? А то мне еще в подвал надо, там кто-то крысу мумифицировал, хочу протокол составить. Романтика!

Таня вздохнула. Посмотрела на гвоздики, на кефир, на счастливое лицо Валеры.

— Иди, — сказала она. — Протокол составь. А завтра в семь. Только халат белый сними, в нем ты похож на санитара, который идет делать принудительную эвтаназию. Это пугает мои остатки либидо.

— Есть! — гаркнул Валера, щелкнул каблуками стоптанных берцев и пошел в сторону подвала, насвистывая гимн России.

Таня осталась сидеть. Допила кефир, выбросила стаканчик в урну, где уже неделю жила семья опоссумов, и впервые за двести лет подумала, что бессмертие — штука скучная ровно до тех пор, пока в твоей жизни не появляется мужчина, способный продезинфицировать твою душу вместе с кухней. Главное, чтобы он свои шарики от насекомых в спальне не раскладывал. Придется объяснять про токсичность свиданий.

Пиво

Валера готовился к свиданию с вампиром Таней по методичке из паблика «Успешный успех».

— Главное, — бормотал он, размазывая одеколон «Шипр» по свитеру в катышках, — показать ей свой богатый внутренний мир. И печень.

Внутренний мир Валеры на момент встречи представлял собой брагу из дешевого разливного и вчерашнего шаверма-соуса. К Тане он пришел не просто под градусом, а в состоянии архитектурной ошибки. Он был бухой в лоскуты, в щепки и в опилки. Его вестибулярный аппарат сдался еще около калитки.

Таня открыла дверь. Она была бледная, как кефир нулевой жирности, и красивая той строгой готической красотой, от которой у нормальных людей хочется проверить карманы.

— Я это… — икнул Валера, пытаясь сфокусировать два ее силуэта в один. — С романтикой я. Вот. Полбутылки пива осталось. Жигулевское. Светлое. Почти холодное.

Он протянул ей пластиковый баллон. Капля упала Тане на черные кружева.

Таня посмотрела на пиво. Потом на Валеру. Веко ее дернулось так, что сквозняк прошел по подъезду. У древних кровососов свои отношения с зерновыми культурами. От хмеля у них в голове трескается эмаль вечности. Представьте, что вы пятьсот лет питаетесь девственницами Шампани, а вам вдруг суют пакетик сухариков «Три корочки» со вкусом холодца. Мировоззрение идет винтом.

— Ты чем закусывал? — тихо спросила Таня.

— Тараканом, — честно ответил Валера. — Один забежал в бутерброд. Но я его героически победил! Я вообще борец. По натуре. Духом силен.

Слово «борец» сработало как детонатор. Дело в том, что Таня чуть раньше работала в гостинице для инопланетян. Пять лет она принимала заявки от пришельцев про тараканов, которые ходят строем и требуют капремонта. Слово «таракан» вызывало у нее нервный тик круче, чем осиновый кол. А тут перед ней стоял пьяное амбре, которое только что съело ее тотемное животное.

Мир для Тани сузился до красной пелены. Вампирская аристократия слетела с нее, как дешевая пудра. Из горла вырвалось шипение, которым обычно пугают сантехников при слове «сварка».

Валера увидел, как глаза барышни налились бордовым, клыки полезли наружу, а тени в коридоре за ее спиной сложились в огромную мухобойку. Инстинкт самосохранения, который у Валеры обычно спал мертвецким сном после третьей, внезапно проснулся, надел кроссовки прямо на босу ногу и дал стрекача.

Бежал он странно. Алкоголь превратил его бег в пантомиму краба, которого ударило током. Он петлял по дворам, сбивая урны, потому что мозг кричал: «Нас догоняет бухгалтерия ЖКХ в лице этой бледной немочи!»

Чтобы скрыться от древнего зла, разум Валеры выбрал самую нелогичную локацию в виде мужского монастыря XVII века.

— Спаси, отец! — прохрипел он, вваливаясь в ворота и пугая послушника, мывшего яблоню. — За мной гонится налоговый инспектор!

Настоятель, человек суровой северной выдержки, посмотрел на зеленого цвета мужчину в растянутых трениках. От Валеры пахло дрожжами, грехом и отчаянием.

— Эк тебя колбасит, сын мой, — сказал настоятель. — Это не белая ли горячка?

— Нет! — соврал Валера. — Это трезвая оценка рисков. Там женщина! С зубами! Она меня за таракана приняла!

Старец задумчиво пожевал бороду.

— Тараканы, говоришь… Гордыня это, чадо. Смиряться надо. Оставайся. Будешь трудником. Скромность облагораживает.

Так Валера стал монахом.

Первые три дня он смирялся лежа. На четвертый ему дали послушание — давить сапогом настоящих тараканов на монастырской кухне.

— Божья тварь, конечно, — вздыхал Валера, занося кирзовый сапог над усатым диверсантом. — Но Таня узнает — прибьет. Причем обоих. Сначала жука, потом меня. За профнепригодность.

На вечерней службе Валера стоит весь зеленый такой. Не от святости. От того, что вчера эконом-брат принес в трапезную квас. Натуральный, домашний, на ржаной закваске. Настоятель нахваливал, мол, благодать-то какая, пузырики легкие. А Валера сидел белый, как мел, и думал о высоком. О том, что полбутылки «Жигулевского» могут стоить человеку карьеры, психики и права пить хотя бы компот.

А Таня тем временем сидит в своем деревянном доме, пьет томатный сок через трубочку и плачет. Потому что обидно, когда ты двести лет выстраиваешь имидж роковой женщины ночи, а единственный нормальный парень убегает от тебя в мужской монастырь из-за одной капли светлого нефильтрованного пива.

Из жизни русалок

В Двуречках, где из достопримечательностей только мост через лужу и памятник неродившемуся сельскому хозяйству, жила вампирша Таня. Поселилась концептуально: отказалась от чеснока по идейным соображениям и целыми днями лежала в гробу IKEA, читая Кастанеду.

Кровь она принципиально не пила, заменяя ее смузи из свеклы и томатным соком. От этого была бледная, как смерть после третьей смены, но высокодуховная.

Однажды ночью Тане стало скучно читать про точку сборки. Она вышла к реке подышать мелатонином. На камне сидела русалка Глафира и чесала хвост гребнем для пуделя.

— Утопилась я, — пожаловалась Глафира, сплевывая тину. — В двадцать лет. Из-за парня. Он мне концепцию «личного пространства» исповедовал. Сводилась она к тому, что можно после работы без предупреждения не приехать домой и не брать трубку. А потом выяснилось, что он так духовно рос. На соседке Клаве. Я ему говорю: «Петя, ты же мокрый весь!», а он говорит: «Это слезы познания». Ну, я обиделась и утопилась. Чисто чтоб тоже пространство поделить.

Таня понимающе клацнула клыками.

История ей отозвалась. У нее тоже был точно такой же бойфренд, йог-эзотерик Леша. Концепция личного пространства у него начиналась прямо за порогом съемной квартиры. Уже через месяц совместной жизни Таня не просто уехала кукухой в Шизгард, но и приватизировала там должность мэра, начальника полиции и дежурного санитара.

Кончилось всё предсказуемо. Классической истерикой с криками, швырянием вещей и попыткой вызвать экзорциста через Госуслуги.

Когда Леша понял, что от слов «ты меня не ценишь» и летящего в голову томика Ошо Таня не успокаивается, он приговаривая: «Сейчас, сейчас!», потрусил на кухню.