Ведьма из Подмосковья. «Тридесятая улица, дом 1.» Книга 4. «Ведьмина злоба»

— Что это? — спросила Алёна, прижимаясь к Севу.

— Это «отвод глаз», — Заряна нахмурилась. — Так делают, когда хотят, чтобы в доме что-то пропадало, а хозяева не замечали.

— Что пропадало? — спросила Любава.

— Всё, что дорого. Сначала мелочи: ложки, нитки. Потом — память. Люди начинают забывать, зачем шли, что хотели. А потом и себя.

Из толпы выступил мужик с редкой бородой и в запылённом картузе. Он был бледен и то и дело оглядывался.

— Ведьма, — позвал он. — Слышь, ведьма. Ты помоги. У меня в доме с утра всё не так. И лапти эти — мои. Я их вчера на забор не вешал. А сегодня они тут. И ещё... — он замялся, — жена моя, Настасья, она с утра сидит и смотрит в одну точку. Не ест, не пьёт. Только шепчет.

— Что шепчет?

— Не разобрать. Будто считает что-то. Или зовёт.

Алиса переглянулась с Заряной.

— Идём, — коротко сказала она.

Дом мужика, которого звали Егором, был похож на дом Любавы: старый, с резными наличниками, но теперь и он казался настороженным. Внутри, на лавке у окна, сидела женщина. Она была ещё молода, но лицо её, осунувшееся и серое, казалось на десять лет старше. Губы её беззвучно шевелились, а глаза смотрели куда-то за окно, в пустоту.

— Настасья, — позвал Егор, но она не отозвалась.

Буся, не дожидаясь, подбежала и положила лапку на её руку. Женщина вздрогнула, перевела взгляд.

— Ты пришла, — прошептала она, глядя на Бусю, но, кажется, видя кого-то другого. — Я звала, и ты пришла.

— Кто ты? — тихо спросила Алиса, опускаясь рядом. — Кто её зовёт?

— Не знаю, — Егор сжал шапку. — Но она с утра как во сне. И в доме всё холоднее. Хотя печь топлена.

— Это не сон, — Заряна подошла, вгляделась. — Это наговор. Ей подсунули то, что тянет из неё силы.

— Где? — Алиса обернулась.

— Наверняка у изголовья, — Заряна уже шла к кровати. — Смотрите.

Под подушкой, приколотая к наволочке булавкой, висела маленькая тряпичная куколка — скрученная из тёмной ткани, с рыжей ниткой на шее, туго затянутой. Она пахла той самой полынью и ещё чем-то, отчего хотелось отстраниться.

— Вот оно, — Алиса осторожно сняла куколку. — Марфа.

— Значит, всё-таки она? — Егор побледнел.

— Она. И она знает, что мы найдём. Потому и не испугалась.

— Что делать? — голос Егора дрогнул.

— Разорвать нить. Но не здесь и не сейчас. — Алиса спрятала куколку в холстину. — Сначала — отнести её к реке.

— Опять к Гнилуше? — спросила Любава.

— Нет. Куколку нужно вернуть туда, откуда пришла. То есть к дому Марфы.

— Но она же узнает! — ахнул Егор.

— Пусть узнает, — Алиса посмотрела на него. — Пусть поймёт, что мы не отступим.

Они вышли из дома, и Алиса, держа свёрток с куколкой, направилась к дому Марфы. На этот раз калитка не открылась сама — пришлось стучать. Ответа не было. Тогда Алиса, недолго думая, положила свёрток на камень у калитки и громко произнесла:

— Марфа! Забери своё! И знай: следующий раз — разговор будет другим.

Из-за ставней, как показалось, на миг выглянуло чьё-то лицо. Потом снова стало тихо. Но когда отряд отошёл, свёртка на камне уже не было.

— Взяла, — прошептала Буся.

— Взяла, — кивнула Алиса. — А значит, услышала.

Они возвращались в дом Любавы, и по дороге Алиса думала о Марфе. В ней было что-то, чего она пока не могла понять: не просто злоба, не просто мелочная месть. Что-то глубже, что-то спрятанное, как корень, который растёт не вверх, а вниз.

И это «что-то» ей ещё предстояло вытащить на свет.

Конец третьей главы.

Глава 4. В которой ночь приносит огоньки, следы у колодца и первую жертву чужой ворожбы

Вечер в Загорье наступил быстро, как это бывает в начале лета, когда солнце, ещё недавно стоявшее высоко, вдруг скатывается за окоём, оставляя после себя долгие, тревожные сумерки. В доме Любавы пахло печным дымом и сушёными травами, которые Заряна разложила по углам, чтобы отогнать от жилья остатки чужой воли. Хозяйка, успокоенная, но всё ещё бледная, сидела на лавке у окна и то и дело взглядывала на улицу, где сгущалась темнота.

Алиса, Мирон, Буся, Алёна и Сев устроились за столом. Уголёк и Тёпа, набегавшись за день, спали в углу, свернувшись в один мохнатый клубок, и от их дыхания половицы едва заметно подрагивали. Андрон, оставшийся домовничать, наказал вернуться до полуночи, но Алиса уже понимала: эта ночь будет длинной.

— Она что-то задумала, — негромко произнесла Заряна, помешивая отвар в глиняной кружке. — Я слышу, как за окном дрожит воздух. Будто кто-то шепчет, но слов не разобрать.

— Это она зовёт, — Сев поднял голову. — Марфа. Она, как я понял, не простая колдунья. Такая не остановится, пока не увидит, что вы сдались.

— Или пока мы не остановим её, — Алиса прижала ладонь к огарку, и тот слабо потеплел. — Расскажи, Любава, что ещё говорят в деревне о Марфе. Мне нужно понять, с кем мы имеем дело.

Любава, зябко кутаясь в платок, начала рассказывать. Голос её был тихим, но ровным, и в нём, помимо страха, слышалась старая, застарелая обида.

— Марфа появилась в Загорье лет десять назад, — говорила она. — Никто не знал, откуда. Говорили, будто с севера, но точно никто не ведал. Она поселилась в том доме у ветлы, который до неё пустовал. Поначалу вела себя тихо: ходила по лесу, собирала травы, лечила скотину. Люди к ней даже за советом ходили. А потом... — Любава запнулась, подбирая слова, — потом она изменилась. Стала злой. То есть не сразу, но год за годом всё хуже. Начала ссориться с соседями. Курицу у меня увела, это все видели. Потом у других то овца пропадёт, то молоко скиснет, то в доме вещи пропадать начали. Всё на неё кивали, а она только посмеивалась.

— А местные пробовали её прогнать? — спросила Алиса.

— Пробовали. Даже батюшку звали. Он пришёл, порог окропил, молитву прочитал. Марфа ему в ноги поклонилась, перекрестилась. А ночью у батюшки в доме все иконы перевернулись. Не упали, не разбились — просто повисли вниз ликами. Он с тех пор в Загорье не появляется.

— Сильно, — Мирон шевельнул усами. — Значит, она не боится ни святых, ни людей.

— Боится, — неожиданно подала голос Буся, до этого молчавшая. — Просто не показывает. У неё внутри всё дрожит, как у зайца. Только она прячет это за злостью.

— Откуда ты знаешь? — Алёна удивлённо посмотрела на неё.

— Я слышала, когда она с нами говорила. У неё сердце стучало быстро-быстро, как у птички, которую поймали. И пахла она... — Буся задумалась, — пахла старым дымом и ещё чем-то кислым, как от квашни, которую забыли закрыть.

— Страх и одиночество, — Заряна кивнула. — Это многое объясняет. Но не оправдывает.

Алиса встала, подошла к окну. На улице совсем стемнело, и только у колодца, в самом центре деревни, горел слабый, неровный свет — будто кто-то зажёг свечу и держал её в ладони.

— Смотрите, — она указала на огонёк. — Это у колодца.

Любава охнула, перекрестилась.

— Это они, — прошептала она. — Огоньки. В прошлый раз, когда Марфа рассердилась на Фёдора-кузнеца, у него во дворе всю ночь такие горели. А наутро он не смог руку поднять — как отнялась.

— Идём, — Алиса решительно направилась к двери. — Только тихо.

Они вышли в ночь. Воздух был тёплым, но от земли поднимался холод, как после заморозка. Огонёк у колодца дрожал, то разгораясь, то затухая, и в его неверном свете было видно, как по траве, от колодца к домам, тянутся тёмные, будто выжженные полосы. Следы. Не человеческие, не звериные — какие-то рваные, длинные, как от метлы, которой провели по земле.

— Это она, — Сев присел, провёл пальцем над следом. — Метёт. Отводит глаза. По этим следам беда пойдёт.

— Куда? — шёпотом спросила Алёна.

— Туда, куда она её направит, — Сев выпрямился. — Скорее всего, к тем, кто против неё.

Алиса сжала огарок. Тот вспыхнул, разгоняя тьму, и в его свете следы стали видеться яснее: они расходились от колодца, как спицы, и одна из полос вела к дому Егора, другая — к Любаве, третья — в сторону леса, к старому погосту, о котором Алиса уже слышала.

— Она метёт троих, — Заряна нахмурилась. — Егор, Любава и.. тот, кто на погосте.

— Кто там может быть? — Буся прижалась к Мирону.

— Мёртвые, — тихо ответил Сев. — И те, кто их тревожит.

Они двинулись по следу, что уходил к лесу. Ночь была беззвучной, только изредка где-то в кронах вздыхало, будто дерево во сне. Алиса шла первой, держа огарок перед собой, и в его свете тени деревьев метались, как живые. Уголёк и Тёпа, оставленные в доме под присмотром Алёны, не шли с ними, но Алиса чувствовала, как они там, в тепле, ворочаются и скулят.

Старый погост открылся неожиданно. Это было небольшое, заросшее бузиной кладбище, куда давно не ступала нога человека. Кресты, покосившиеся, почерневшие, торчали из земли, как зубы. И на одной из могил, в изголовье, горел всё тот же бледный огонёк.

— Вот, — выдохнула Заряна. — Сюда она метёт.

— Чья это могила? — спросила Алиса.

— Не знаю, — Заряна подошла ближе, вгляделась. Крест был старый, с потёртой табличкой, на которой едва угадывались буквы. — «Марфа. Раба Божия». И дата.

Все переглянулись.

— Здесь лежит Марфа? — шёпотом переспросила Буся. — Та самая? Или другая?

— Другая, — медленно произнесла Алиса, и в её голове начали складываться кусочки. — Имя Марфа носят многие. Но если колдунья метёт к этой могиле, значит, это её родня. Мать. Или бабка.

— Или она сама, — неожиданно произнёс Сев. — Та, что сейчас ходит по Загорью, может быть вовсе не той, за кого себя выдаёт.

Алиса опустилась на колени перед могилой, положила ладонь на землю. Земля была холодной, но не мёртвой — под ней что-то едва заметно пульсировало, как будто там, в глубине, билось чьё-то сердце.

— Она взяла чужое имя, — прошептала Алиса. — И чужую могилу. А настоящая Марфа, видимо, давно покоится с миром. Но та, что называет себя ею, тревожит покой мёртвых, чтобы черпать силу.

— Тогда её нужно остановить, — Заряна поднялась. — И чем скорее, тем лучше.

— Завтра, — Алиса встала, отряхнула колени. — Сегодня мы уже ничего не изменим. Но завтра — в последний раз поговорим с ней. И если не услышит...

Она не договорила, но все поняли.

Они вернулись в Загорье затемно. Огоньки у колодца погасли, будто их и не было. Но следы на земле остались, и Любава, увидев их, снова перекрестилась.

— Ложитесь, — сказала Алиса. — Завтра будет трудный день.

Она устроилась на лавке у окна, но заснуть не смогла. Где-то далеко, на краю леса, снова завыл ветер, и в этом вое ей чудился чей-то сдавленный плач. Не то мёртвых, не то живых.

Алиса закрыла глаза и пообещала себе: эта ночь — последняя, когда Марфа сеет страх.

Конец четвёртой главы.

Глава 5. В которой пропажа голосов пугает сильнее крика, а Марфа смотрит из окна, не открывая двери

Утро в Загорье началось не с петухов. Оно началось с тишины — такой глубокой и вязкой, что Алиса, проснувшись на жёсткой лавке, первым делом подумала: не оглохла ли она. Но нет — просто деревня, ещё вчера полная привычных звуков, сегодня молчала. Ни петушиного крика, ни собачьего лая, ни скрипа колодезного ворота, ни голосов соседей, выходящих на улицу перемолвиться словом. Только ветер, ленивый, как сонная муха, изредка шевелил листвой.

Она села, накинула плащ и выглянула в окно. На улице, у забора Любавы, стояла девочка лет двенадцати. Она была босая, в сбившемся платке, и лицо её, бледное, с заострившимися чертами, было обращено к дому. Девочка открывала рот, но из него не выходило ни звука. Только губы шевелились, будто она пыталась что-то сказать, но слова застревали где-то по дороге.

Алиса выбежала на крыльцо. За ней, встревоженные, уже спускались Заряна, Сев, Мирон и Буся. Алёна, вышедшая следом, прижала руки к груди. Уголёк и Тёпа, оставшиеся в сенях, тихонько скулили.

— Что с тобой? — Алиса присела перед девочкой. — Ты кто? Откуда?

Та снова зашевелила губами, но вместо ответа — только слабое, едва слышное сипение. В глазах у неё стояли слёзы, и она, не выдержав, заплакала — беззвучно, лишь плечи вздрагивали.

— Она из соседнего дома, — подсказала Любава, вышедшая с корзинкой. — Это Дуня, дочка Пелагеи. Они вчера вечером с матерью повздорили, и та в сердцах сказала: «Чтоб тебе язык отсох!». А утром Дунька проснулась — и ни слова.

— Это не от материнского слова, — Заряна нахмурилась, вглядываясь в лицо девочки. — Смотрите: на шее, под платком, след. Как от верёвки.

Алиса осторожно отодвинула край платка. На тонкой шее, там, где сходятся ключицы, виднелась тёмная, едва заметная полоска — будто кто-то сдавил горло, но не до конца.

— Это «удавка», — тихо произнесла Заряна. — Старый наговор на голос. Делается так: берут нитку, смоченную в слезах, и завязывают на семь узлов, приговаривая имя. Потом нитку прячут туда, где человек спит. К утру голос уходит.

— Кто мог такое сделать? — Любава перекрестилась.

— Та, кто вчера метёт к погосту, — Алиса выпрямилась. — И, судя по всему, она не остановилась на одном доме.

Они пошли по деревне. У дома Егора стояла запряжённая телега, но сам хозяин не выходил. На стук вышла его жена, Настасья, та самая, что вчера сидела, уставившись в одну точку. Теперь она выглядела ещё хуже: лицо её было серым, как пепел, а глаза — пустыми, будто из них вынули свет. Она не произнесла ни слова, только посмотрела на Алису и медленно, как во сне, закрыла дверь.

— Она теряет не только голос, — Сев покачал головой. — Она теряет себя. Если сегодня не разорвать круг, к вечеру она не вспомнит даже, как её зовут.

— Что за круг? — спросила Буся, прижимаясь к Мирону.

— Тот, что чертится на золе у печи, — ответил Сев. — Я видел такой на севере. Его чертят, когда хотят привязать душу к дому, а потом — к земле. Если женщина до заката не заговорит, она останется между.

— Так давайте войдём! — Буся рванулась к двери, но Мирон удержал её за хвост.

— Не так просто, — кот оскалился. — Там, за дверью, не только Настасья. Я чую полынный дым и что-то ещё. Как от мокрой шерсти.

Алиса, не раздумывая, сжала огарок и переступила порог. Внутри было темно, хотя на улице уже разгорался день. Окна были завешены тёмными тряпками, и в этой тьме, как в норе, пахло той самой полынью, о которой говорил Мирон. Настасья сидела на лавке, выпрямившись, и смотрела в печь, где, несмотря на жару, горел слабый, неровный огонь.

У печи, на полу, был начерчен круг — из золы, с неровными, но чёткими краями. Внутри круга лежали три вещи: пучок волос, перевязанный рыжей нитью, маленький глиняный горшочек с чем-то тёмным и железный гвоздь, воткнутый в уголёк.

— Не трогай! — Заряна схватила Алису за руку. — Круг замкнут. Если войдёшь — заберёт.

— Но мы же должны её вытащить.

— Вытащим. Только сначала — разорвать круг. Для этого нужно трижды прочитать заговор и сыпануть солью на уголь. Но соль должна быть четверговая, иначе не сработает.

У Андрона, как назло, такой соли с собой не было. Зато была у Любавы: она, как выяснилось, хранила её в узелке, спрятанном за иконой. Пока бегали, Алиса осталась у круга, следя, чтобы Настасья не сделала лишнего движения. Женщина сидела неподвижно, и только губы её изредка вздрагивали, будто она пыталась что-то сказать, но не могла.

— Потерпи, — тихо сказала Алиса, глядя на неё. — Сейчас всё снимем.

Когда соль принесли, Заряна, быстро прочитав заговор, сыпанула её на уголь. Раздался треск, из круга поднялся столб сизого дыма, и в этом дыму, как почудилось Алисе, мелькнуло чьё-то искажённое лицо. Потом всё стихло. Настасья вздрогнула, как от удара током, и вдруг заговорила — хрипло, но отчётливо:

— Где я?.. Голова... как в тумане...

— Вы дома, — Алиса помогла ей подняться. — Теперь всё будет хорошо.

— А Дуня? — вспомнила Любава. — Ей тоже надо снять. У неё на шее метка.

— Снимем, — Алиса кивнула. — Но сначала — найдите, где она спала. Нитка, что сжимает её горло, спрятана где-то рядом. Пока не найдём, голос не вернётся.

У Дуни, как выяснилось, нитка была зашита в подушку. Маленькая, рыжая, с семью узелками, пахнущая слезами. Алиса разорвала её, прочитав заговор, и девочка, всхлипнув, произнесла первое слово:

— Мама...

И заплакала уже в голос.

— Вот и славно, — Буся, семенившая рядом, ткнулась носом в её ладонь. — Теперь ты снова громкая.

— Я не громкая, — сквозь слёзы улыбнулась Дуня. — Я обычная.

— Обычные не воюют с колдуньями, — заметил Мирон. — А ты выстояла. Значит, ты молодец.

После этого отряд снова собрался у дома Марфы. Но колдунья, как назло, не открывала. Ставни были закрыты, калитка — на запоре, и только из-под ворот, как и вчера, тянуло холодом. Алиса подошла, постучала. Тишина. Постучала ещё. И снова — ни звука.

— Она смотрит, — тихо сказала Буся, втянув носом воздух. — Я слышу, как она дышит. И как у неё сердце колотится.

— Пусть смотрит, — Алиса отступила. — Значит, знает, что мы её не боимся.

Они повернули к дому Любавы, и в этот миг из-за ставней донёсся голос — низкий, тягучий, но какой-то надломленный:

— Не боюсь я., и не таких провожала.

Алиса не обернулась. Только сжала перстень, который, как ей показалось, на мгновение стал теплее.

— Завтра, — негромко произнесла она. — Завтра мы поговорим. По-другому.

Конец пятой главы.

Глава 6. В которой лесничий теряет дочь, а в лесу находят пенёк, который не был пеньком

Утро после снятия «удавки» с Дуни и освобождения Настасьи выдалось тревожным, но солнечным. Солнце поднялось над Загорьем, разогнав остатки ночного тумана, и деревня, ещё вчера притихшая, снова начала наполняться звуками: где-то закричал петух, залаяла собака, и у колодца загомонили женщины, обсуждая вчерашние события. Но Алиса, стоя у окна в доме Любавы, не разделяла общего облегчения. Она знала: Марфа не отступит, и то, что она готовит дальше, будет страшнее.

— Ты опять не спала, — заметил Мирон, мягко спрыгнув с лавки и подходя к ней. — Глаза красные.

— Думала, — ответила Алиса, не оборачиваясь. — Марфа не просто вредит. Она забирает у людей голоса, имена, силы. Это не хулиганство. Это ритуал. И мне кажется, она не сама его придумала.

— Думаешь, ей кто-то помогает?

— Или она кого-то слушается. — Алиса наконец повернулась. — Мы должны выяснить, откуда у неё такие знания. И почему она так держится за эту деревню.

— А ещё нужно понять, куда она увела тех, кого «забрала», — подала голос Заряна, спускавшаяся по лестнице. — Я ночью слышала, как под полом кто-то плакал. Не здесь — на улице. Как будто голос шёл из-под земли.

— Это Навь, — тихо произнесла Буся, высунув нос из-под одеяла. — Там, где мы уже были. Кто-то попал туда и не может выбраться.

— Откуда ты знаешь? — удивилась Алёна, сидевшая на лавке и заплетавшая косу.

— Я слышу, — Буся прижала уши. — Когда человек в Нави, его голос звучит как эхо. Очень далёкое. И очень грустное.

Сев, вошедший с улицы, кивнул:

— На севере о таком говорили. Если колдунья сильная, она может открыть проход и затянуть туда живого. Обычно так избавляются от тех, кто мешает.

— Думаешь, Марфа кого-то туда отправила? — Алиса нахмурилась.

— Уверен. Одна из её нитей, что мы рвали, была не для голоса. Такие нити вяжут, чтобы привязать душу к переходу. Я ещё вчера заметил: у дома Егора на земле был след, будто кого-то волокли. Я подумал, показалось. А теперь понимаю: она вытягивала из него жизнь, чтобы оставить вместо себя в Нави.

— Кого? — испуганно спросила Любава, которая как раз накрывала на стол.

— Егора, — коротко ответил Сев. — Или Настасью. Но они оба здесь. Значит, жертвой мог быть кто-то другой, кто приходил к ним.

Разговор прервал стук в дверь. Любава, вытерев руки, пошла открывать и вернулась с мужчиной в зелёной форме лесника. Он был высок, сутул, с измождённым, небритым лицом и красными от бессонницы глазами. Фуражку он мял в руках, и пальцы его дрожали.

— Вы ведьма? — с порога спросил он. — Мне сказали, вы из Тридесятой. Я — лесничий, Игнат Северьяныч. У меня дочь пропала. Вчера вечером пошла к колодцу и не вернулась. Мы всю ночь искали. Ни следа. Только у колодца нашли её платок, а на нём — пепел.

— Пепел? — Заряна подошла ближе. — Какой?

— Сизый, как от сгоревшей полыни. И пахнет не дымом, а сырой землёй. — Лесничий достал из кармана узелок, развернул. Внутри лежал маленький, пропитанный пеплом платок. Алиса взяла его, поднесла к лицу. От платка пахло не землёй — пахло Навью. Тем самым холодным, застойным воздухом, который она помнила с прошлых походов.

— Это Навь, — подтвердила она, и в горнице повисла тишина. — Ваша дочь не просто пропала. Её утянули. И если мы не поторопимся, она останется там навсегда.

— Что делать? — лесничий сжал кулаки. — Я готов на всё.

— Для начала покажите место. — Алиса уже накидывала плащ. — Только возьмите себя в руки. Нам понадобится ясная голова.

Они вышли. Деревня провожала их взглядами. У колодца, где накануне горели огоньки, теперь стояла притихшая толпа. Люди шептались, показывали на лес, и от их шёпота, как от сухой травы, по земле стелилась тревога.

Лесничий привёл их к старому колодцу за околицей — тому самому, откуда ночью Марфа «метала» свои следы. Возле сруба, на мокрой траве, виднелись борозды, будто что-то тяжёлое тащили к лесу. Они обрывались у кромки, где рос старый, замшелый пень.

— Вот, — Игнат Северьяныч остановился. — Здесь мы её платок нашли. И следы. Дальше — ничего.

Алиса присела у пня. Он был не просто старым — он был мёртвым, но не гнилым. Кора его поблескивала, как после дождя, хотя дождя не было. Внутри, в трещине, что-то слабо светилось.

— Это не пень, — тихо произнесла Заряна, опускаясь рядом. — Это врата. Малые, временные. Марфа открыла их, чтобы отправить девочку в Навь, а потом закрыла. Но след остался.

— Можно открыть снова? — спросил лесничий.

— Можно, — Алиса поднялась. — Но для этого нужно провести обряд и найти ключ.

— Какой ключ?

— Тот, которым Марфа закрыла. Обычно это вещь, принадлежавшая похищенному. У вас есть что-нибудь дочери? Что она носила с собой?

Лесничий задумался, потом сунул руку за пазуху и вытащил маленький, простой гребень.

— Вот. Она с ним не расставалась. Гребень её матери. Я подобрал вчера у калитки, думал, обронила.

— Подойдёт. — Алиса взяла гребень. — Сейчас вернёмся в дом, подготовимся. В Навь идти нужно до заката, иначе проход закроется, и девочка потеряется.

— Я с вами, — твёрдо заявил лесничий.

— Нет, — Алиса покачала головой. — Вы останетесь здесь. От вас будет больше пользы, если вы будете молиться. И ждать.

— Я не умею ждать.

— Значит, научитесь. — Алиса взглянула ему в глаза. — Ваша дочь вернётся. Обещаю.

В доме Любавы началась подготовка. Заряна смешивала травы для защитного зелья, Буся настраивала горло, Мирон точил когти, Сев проверял северный амулет, а Алёна и Уголёк, хоть и не шли в Навь, суетились рядом, стараясь помочь. Алиса села у окна, положила перед собой гребень и огарок. Закрыла глаза, пытаясь услышать.

И услышала. Далеко, как сквозь толщу воды, прозвучал детский голос:

— Мама... я здесь. Забери меня.

Она открыла глаза.

— Она жива. И ждёт.

— Тогда идём, — Мирон встал. — Чем скорее, тем лучше.

До пня добрались быстро. Алиса положила гребень в трещину, очертила вокруг него круг из полыни и прочитала заговор, которому когда-то научилась от Серафимы. Земля под ногами вздрогнула, пень засветился, и в его сердцевине открылся тёмный провал.

— Навь, — прошептала Буся и прижалась к Мирону.

— Навь, — кивнул тот. — Не в первый раз.

Алиса первой шагнула в темноту.

Конец шестой главы.

Глава 7. В которой Навь встречает их туманом и шёпотом, а гребень приводит к тому, что не может уснуть

Первым, что почувствовала Алиса, был запах. Не тот холодный, подвальный, что обычно сопровождает вход в Навь, а густой, приторный, как от мокрой золы, смешанной с прелыми цветами. Он обволакивал, лип к лицу и одежде, и от него в горле начинало першить. Вторым ощущением была тишина — но не пустая, а натянутая, как струна, готовая вот-вот лопнуть. Где-то далеко, как сквозь вату, звучали голоса, но слов было не разобрать.

Они стояли на серой, лишённой цвета равнине, покрытой не то пеплом, не то мелким, сухим мхом. Неба над ними не было — только белесая мгла, из которой, как нити, свисали пряди тумана. Впереди, шагах в двадцати, темнел лес, но не тот, что остался позади: деревья здесь были вывернуты, будто росли корнями вверх, и их ветви, голые, скрюченные, напоминали руки, тянущиеся к невидимому свету.

— Вот мы и снова здесь, — негромко произнёс Мирон, встряхнувшись. Его шерсть встала дыбом, но голос был спокоен. — Как же я люблю это место.