Божьи люди. Жизнь и служение митрополита Вениамина (Федченкова)
- -
- 100%
- +
Митрополит Сергий (Страгородский)
Из письма владыки Вениамина иером. Феодору (Текучеву).
И принципиально, и по совести, и по церковным канонам, и всячески тебе нужно (как ты уже собственно и решил) оставаться на канонической почве: продолжать быть в единении с Русской Церковью, следовательно, подчиниться Митр. Елевферию (адрес его: Vitauto ul. 20 Kaunas (г. Ковно т. е.) Lithuanie).
Ищем теперь своего храма и «Подворья». Уже наметилось место… А завтра будет организационное собрание нашей «Русской Патриаршей Церкви» в Париже.
О. Афанасий – с нами; он может тоже оставить монастырь, потому что матушка Евгения – определилась за Митр. Евлогия. О. Стефан из Праги – с нами. Жду его сюда на днях. А может еще и о. Иларион Титов. Целый скит, слава Богу… Любящий Еп. Вениамин.
8/21 октября 1931 г.
Митрополит Виленский и Литовский Елевферий (Богоявленский), которому было поручено митрополитом Сергием управление русскими православными приходами в Западной Европе вместо митрополита Евлогия, благословил освятить храм во имя Трех Святителей – Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. В храме был устроен и второй придел – во имя святителя Тихона, епископа Задонского.
Несмотря на то что Трехсвятительское подворье в то время испытывало большие материальные трудности, епископ Вениамин выкупил в Париже у антиквара прекрасный список Иверской иконы Божией Матери, которая была помещена в середине храма с левой стороны и стала почитаемой святыней. Пред ней постоянно совершались акафисты и молебны. Кроме того, епископ Вениамин в помещении над храмом устроил типографию имени отца Иоанна Кронштадтского.
Удостоверение.
Я нижеподписавшийся, Епископ Вениамин, уполномачиваю иеромонаха Феодора (Текучева), Феодора Николаевича Безан и Сергея Сергеевича Бехтеева (или кому-либо из них по их соглашению) совершить от моего лица покупку Типографии (шрифта, реал с кассами и пр. – без машины) у Господина Вилькомирского (Nice, 7 Rue Longchamp), за 15.000 франков – и добавлением 2.000 франков на перевозку, согласно его заявления мне. Итого 17.000 (семнадцать тысяч) франков… В счет платы в данное время вношу 5.000 франков (через иеромонаха Феодора или одного из указанных трех лиц), и 2.000 франков на перевозку, – итого 7.000 (семь тысяч) франков.
Подробности покупки, упаковки и пересылки (…не сразу, а в 1 или 2 и более погрузки, – но не позднее 2 недель со дня договора) поручается мною выяснить иеромонаху Феодору с двумя другими лицами на месте – в согласии с Г. Вилькомирским. Условия уплаты остальных 2/3 долга при сем прилагаются. Типографию прошу направить по адресу Rue Petel 5, Paris XV, мне.
Епископ Вениамин
13 ноября 1931
Из-под пера самого владыки Вениамина вышли: Акафист Трем Святителям, книги: «Всемирный светильник – преподобный Серафим Саровский (к столетию со дня кончины: 1833–1933)» и «Небо на земле. Учение отца Иоанна Кронштадтского о Божественной литургии». Будучи впоследствии уже в Америке, митрополит Вениамин издал «Канон молебный Пресвятому Духу, си есть (то есть) Утешителю», составленный преподобным Максимом Греком в заточении в Волоколамском монастыре и написанный им углем на стенах подземелья, а также книгу «Всех скорбящих Радость. Молитвы к Божией Матери, учение Церкви о Ней и описание новых Ее чудес». Вдохновителем и душой всего этого живого издательского дела был епископ Вениамин. В 1932 году Владыка Вениамин был возведен в сан архиепископа.
Здание по улице Петель, 5, в Париже, где находился приход с храмом во имя Трех Святителей
О первых годах Трехсвятительского подворья в Париже вспоминает митрополит Сурожский Антоний (Блум):
«Высокопреосвященнейший Вениамин – один из ранних основателей Трехсвятительского подворья. Во время богослужения он стоял перед иконостасом, и было такое чувство, что он уносит всю нашу молитву к небу.
Я прочел в газете статью митрополита Елевферия Литовского и Виленского о новом расколе, о том, что большинство эмиграции ушло от Московской Патриархии, и он призывает всех, кто верит в Русскую Церковь, в ней остаться и создать свой приход. Тогда-то Трехсвятительское подворье и было задумано и начато. Когда я узнал о его существовании, решил пойти на всенощную.
[Службы шли каждый день] утром и вечером, и очень полные. У нас был замечательный регент Серафим Родионов. Когда я впервые попал на службу на подворье (был Великий пост), хор вначале пел, как умел. Потом вижу, по лестнице спускается Серафим: в красной открытой рубахе, куртке и в брюках, которые были слишком длинными и покрывали его башмаки. Он так, покачиваясь, прошел через церковь, стал перед хором, посмотрел и сказал: “Ну!..” И хор запел! Этого я никак не могу забыть, это мгновенно было. Он был человек, который всегда любил петь, был верующий, пел в церкви, где бы он ни был. Причем у него были абсолютно ясные убеждения, что петь молитвы можно только молитвенно. И когда ему предложили: “Нельзя ли ваш хор превратить в какой-то заработок, потому что нам жить не на что”, – он ответил: “Я ни за что тона не дам хору иначе как в церкви”. И этим было кончено.
…отец Михаил Бельский был тоже на Трехсвятительском подворье с самого начала. Он был такой незаметный, невзрачный, простой русский священник, а вместе с этим, когда о нем вспоминаешь теперь после многих лет, думаешь: этот человек жил молитвой. Напоказ там ничего не происходило, он умел служить, у него был голос, слух, было знание богослужения, но никакой заносчивости. И он меня убедил священником стать.
Митрополит Сурожский Антоний (Блум)
[На подворье была] строгость службы и в каком-то смысле трагичность жития. Привлекали люди, которые настолько верили в то, что они делают, что были готовы голодать, холодать, быть отверженными со всех сторон, считаться изменниками России. Это меня поражало. И, конечно, качество богослужения – строгость, тишина. Нас было тогда мало, поэтому никакого беспорядка не было, люди становились на свое место и молились. Церковь помещалась в подземном помещении, иконостас был фанерный, иконы – бумажные.
Я помню, что в тот год и в следующий год там [на подворье] было, по-моему, пять или шесть священников, не считая владыку. Люди были удивительно цельные. Это был реальный подвиг, не говоря о том уже, что они были выставлены отовсюду. Если меня, как простого студента того времени, не принимали мои самые близкие знакомые [считая красным, большевиком. – Примеч. сост.], то тем более что говорить о тех, кто были священниками… Жили они только тем, что прихожане оставляли в шкатулке. Прихожане были бедные тоже, и их было мало. У дверей церкви стояла картонка, куда прихожане клали то, что у них от еды осталось, чтобы священники могли чем-нибудь покормиться.
Архимандрит Афанасий (Нечаев)
Как личность митрополит Вениамин был смесью литургического величия и изумительной человеческой простоты. Я его тогда мало знал, потому что был юношей и в такие высокие круги не входил. Но помню, что как-то я пришел на Трехсвятительское подворье поздно вечером и вижу: он лежит на каменном полу, укутавшись черной монашеской рясой.
– Владыка, что вы здесь делаете?
– Да, знаешь, у меня в комнате места не хватает.
– То есть как?
– Один нищий на кровати, другой на матрасе, третий закутался в моих одеялах, а четвертый уже без одеяла, но на подушках, а мне там места уж не хватило, и я решил здесь поспать спокойно.
Тогда на Трехсвятительском подворье был почти что голод. Патриаршей Церкви остались верными человек 40–50 в Париже и человек 10–15 в Ницце, да еще маленькие приходы в Берлине и в Бельгии – вот и всё. Митрополит Вениамин ушел в Патриаршую Церковь, которую тогда упрекали в сотрудничестве с большевизмом, в предательстве, и это был героический поступок. Помню, как владыку Вениамина, который выражался не всегда элегантно, но зато очень метко, спросили: как он мог остаться при “изменившей призванию” Русской Церкви, он ответил: “Если бы моя мать стала проституткой, я от нее бы не отказался, а Русская Церковь – мученица”.
И вот так мы воспринимали Русскую Церковь в ее тогдашнем состоянии и положении. Зависеть от того, что происходило в России, мы не хотели. То есть мы не подчинялись никаким диктатам советской власти, оставаясь убежденными эмигрантами. Сталинским декретом мы были лишены даже права называться русскими. И мы тогда почувствовали, что принадлежим Родине, которая вошла в самое трагическое время своего существования, и что мы останемся ей верными»[11].
Хочется упомянуть и архимандрита Афанасия (Нечаева), продолжателя дела владыки Вениамина на Трехсвятительском подворье после его отъезда в Америку. Как сказал о нем митрополит Антоний Сурожский: «Никогда в жизни до этого и даже, может быть, после я не видал такой абсолютной собранности духа: монах был весь внутри себя, а в глубине был Бог». Архимандрит Афанасий не последовал за митрополитом Евлогием (Георгиевским) и остался в юрисдикции Московского Патриархата. С 1933 по 1943 год он возглавлял Трехсвятительское подворье. Во время Второй мировой войны участвовал в движении Сопротивления, укрывал у себя людей, преследуемых гестапо. Скончался 14 декабря 1943 года в Париже. Погребен на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.
VIII. Служение в Америке (1933–1947)
В 1933 году, уже в сане архиепископа, владыка Вениамин был приглашен в Америку для чтения лекций. Местоблюститель патриаршего престола Митрополит Сергий, разрешая эту поездку, дал архиепископу Вениамину вместе с тем особое поручение: выяснить положение Русской Православной Церкви в Америке и взаимоотношения с митрополитом Платоном (Рождественским), управлявшим тогда Северо-Американской и Алеутской епархией. Отношение митрополита Платона и многих представителей русского православного духовенства в Америке к Местоблюстителю патриаршего престола митрополиту Сергию было тогда весьма схожим с настроением митрополита Евлогия (Георгиевского). Они также не хотели быть в подчинении митрополита Сергия с той лишь разницей, что митрополит Евлогий ушел в юрисдикцию Константинопольского Патриархата, тогда как митрополит Платон, выйдя из подчинения Местоблюстителя патриаршего престола, объявил свой округ «автономным».
«Я же, – пишет архиепископ Вениамин, – обдумывая заранее линию поведения, которая могла бы привести к наиболее благоприятным результатам, – т. е. к сохранению и укреплению единства американской епархии с Русск[ой] Матерью-Церковью, – наметил себе задачу сохранять по отношению к владыке наивозможно большую деликатность, личное смирение и допустимую уступчивость. Пред нами стоял ведь вопрос огромной важности: предупредить раскол, который, как известно, весьма болезненно и чрезвычайно трудно изживается. А кроме этого, молясь еще в пути по океану, я, по благодати Божией, установился в искренно-благожелательном, миролюбивом и даже сердечном настроении к Владыке; под каковым впечатлением еще на пароходе написал (а при встрече и передал ему) задушевное письмо, убеждая всячески сохранить единство с Матерью-Церковью. Когда же я увидел его воочию, то это настроение мое углубилось еще более: предо мною стоял не прежний мужественный владыка, а крайне изнуренный, очень худой, с впалыми щеками, весь белый, старый святитель, приближающийся уже к явному закату жизни; больное же сердце его может и совсем неожиданно приблизить последний час. Это еще более заставляло меня быть возможно деликатным в сношениях с ним, – что я и делал, стараясь искать более легкие и приемлемые формы, но без вреда для сущности церковного дела»[12].
Но уже чуть позже, разобравшись в ситуации, архиепископ Вениамин писал:
«Заключаю свое сообщение предчувствием, что лично меня, видимо, ожидает… крест, а всю Церковь – Божие испытание (Лк. 12, 51–52). Но верую и ожидаю, что это – к оживлению духа нашего, к более крепкому возсоединению с Матерью-Церковью и к славе Божьей».
На собрании духовенства в Свято-Тихоновском монастыре была провозглашена автономия, которую через 4 месяца утвердило архиерейское совещание (епархиальный совет) в Нью-Йорке 11 сентября 1933 года. Митрополит Платон, самочинно провозгласивший свой Митрополичий округ автономным, от контактов с владыкой Вениамином уклонился, и тогда вступило в действие, имевшее первоначально условный характер, распоряжение митрополита Сергия о назначении владыки Вениамина управляющим епархией в звании архиепископа и временного Экзарха Северо-Американской епархии.
Архиепископ Вениамин в Америке
«Итак, позиции сторон вполне определились: митрополит Платон и большинство архиереев Северо-Американской Епархии отвергли подписку о лояльности, без благословения Матери-Церкви провозгласили автономию, а затем усомнились и в самых правах московского центра, не признали законности указов из Москвы и полностью отказали своему священноначалию в послушании. После этого Москве, очевидно, ничего не оставалось, как считать данную группу раскольниками, со всеми вытекающими последствиями. Вынужденно начал свое существование Экзархат в Америке, который возглавил архиепископ (позже – митрополит) Вениамин (Федченков)»[13].
Вскоре последовал соответствующий указ за № 319 от 27 марта 1933 года. Митрополит Платон этому распоряжению не подчинился и был смещен за учинение раскола и провозглашение автономии. Тогда определением Временного Патриаршего Синода от 22 ноября 1933 года владыка Вениамин был назначен архиепископом Алеутским и Северо-Американским с оставлением временным Экзархом Московской Патриархии в Америке. Из Америки архиепископ Вениамин еще раз возвращался в Париж, чтобы сдать там свои дела.
«Впоследствии Архиепископ Вениамин был утвержден Местоблюстителем патриаршего престола в звании Экзарха, а в 1938 году возведен в сан Митрополита. При этом владыка Вениамин оказался в крайне тяжелом положении. С одной стороны, он осознавал себя представителем законной канонической власти, но с другой стороны – он был Экзархом без экзархата, архипастырем без паствы.
Митрополита Платона (Рождественского) и продолжателя его линии митрополита Феофила (Пашковского) поддерживало подавляющее большинство клира и мирян, и владыке Вениамину пришлось положить немало сил, чтобы приобрести тот высокий авторитет, которым он обладал к концу своего служения в Америке»[14].
Митрополит Платон (Рождественский)
Как в Европе, так и в Америке владыке Вениамину пришлось пережить много лишений и неприятностей, особенно в начале служения. Ему приходилось спать на полу, подметать улицы, терпеть оскорбления за свою верность Матери-Церкви. Как-то после одного собрания для безопасности ему предложили выйти через запасной выход. Но владыка решил выходить, как и входил, через главный вход. Кто-то бросил в него окурок, послышались оскорбительные выкрики, но архиепископ Вениамин невозмутимо и мужественно сохранял свое достоинство.
IX. В защиту Матери-Церкви
И в Америке владыка Вениамин продолжал защищать Русскую Патриаршую Церковь и митрополита Сергия. В 1934 или в 1935 году им был прочитан доклад «Внутренняя жизнь Русской Патриаршей Церкви», обращенный к русской церковной эмиграции того времени[15]. Этот доклад в машинописном виде был найден в личном архиве владыки Вениамина, ныне находящемся в архивах Православной Церкви в Америке в г. Сайоссет (штат Нью-Йорк, США). Хотя он и не подписан, но авторство сомнений не вызывает: и стиль, и основные мысли, и сноски «А. В.» (архиепископ Вениамин) однозначно подтверждают авторство владыки. Основная цель доклада – размежевать Церковь и политику, показать, что главное для Церкви – внутренняя, духовная жизнь, просвещение души народа, а не правовое положение. Доклад представляет не только чисто исторический интерес, но имеет и существенное духовное значение, достаточно важное и для современной жизни Церкви.
«В нем владыка убедительными примерами доказывает, что Русская Церковь идет именно крестным путем внутреннего (он упоминает термин “чистого”) христианства, что вера в народе жива, что церковная жизнь в духовном смысле, несмотря на гонения (или даже благодаря им), не менее, если не более, содержательна, чем до революции. В этом особенно важно было убедить эмиграцию и доказать необходимость любить и хранить единство с Матерью-Церковью, а не обособляться от нее и тем более не обливать ее грязью», – пишет в предисловии священник Михаил Капчиц[16].
Приведем несколько выдержек из этого доклада:
«А когда потом многие все же смутились откровенной и прямой его [митр. Сергия] позицией, каковая единственно и является достойной для христианской Церкви в отношении к советской власти, то он вместе с прочими членами Патриаршего Синода написал другое послание, в котором твердо заявил: “Мы ни на йоту не отступали и, Богу поспешствующу, не отступим и впредь” от святого Православия (18–31 декабря 1927 года). И далее: “Господь возложил на нас великое и чрезвычайно ответственное дело – править кораблем нашей Церкви в такое время, когда раcстройство церковных дел дошло, казалось, до последнего предела и церковный корабль наш не имел управления”.
Человеку, живущему за границей, не сразу и не легко можно понять: чем и почему занимается Церковь в Pоccии. Отсюда всем кажется, что не только главным, первым, но и единственным вопросом, коим должно интересоваться сейчас христианину в стране советов, является беспрестанная мысль и напряженная забота о том, чтобы так или иначе содействовать свержению и уничтожению советской, антирелигиозной власти. Отсюда трудно понять, каким образом можно относиться к ней не только лояльно, но и просто терпимо. И в душах многих беженцев прежде таилась мысль, что, может быть, наконец, Церковь скажет свое слово призыва к восстанию, и все будет сметено с лица Святой Руси.
…Святейший Патриарх Тихон, избранник Божий, еще в 1919 году… особым посланием предписал Церкви, чтобы она отошла от всякой политики и занялась проповедью о Христе. Странным для многих показалась такая перемена в Патриархе, и, желая хоть как-либо оправдать его, или точнее – несколько извинить, объяснили ее заботою о Церкви, а другие не усомнились обвинить его просто в человеческой трусости, страхе за свою жизнь; иные же тайно обвиняли его прямо в измене. И пред смертью, когда людям остается бояться не земных господ, а Царя Небесного, он еще сильнее подтвердил свой прежний завет: “Пора понять верующим христианскую точку зрения, что судьбы народов от Господа устрояются, и принять все происшедшее, как выражение воли Божией. Не погрешая против нашей веры и Церкви, не переделывая что-либо в них, словом, не допуская никаких компромиссов или уступок в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к советской власти”.
Святейший Патриарх Московский и всея Руси Тихон и митрополит Крутицкий и Коломенский Петр (Полянский)
Такой же точки зрения держались и другие святители, преемники его власти. Заместитель Святейшего Пaтpиapхa на время его ареста митрополит Ярославский Агафангел в своем послании от 5/18 июня 1922 г. пишет к пастырям: “Честные пресвитеры и все во Христе служители алтаря и Церкви. Вы близко стоите к народной жизни. Вам должно быть дорого ее преуспеяние в духе Православной веры. Умножьте свою священную ревность. Когда верующие увидят в вас благодатное горение духа, они никуда не уйдут от своих святых алтарей”. А к пасомым: “Братья и сестры о Господе… Храните единство святой веры в союзе братского мира… Наипаче же увеличьте молитвенный подвиг, ограждая себя от наветов духа злобы, врага нашего спасения”.
А по отношению к власти заповедует следующее: “Повинуйтесь с доброю совестью, просвещенною Христовым светом, государственной власти, несите в духе мира и любви свои гражданские обязанности, памятуя завет Христов: “Воздадите кесарево кесареви и Божие Богови”.
Скончался в 1925 г. Патриарх Тихон; его права и обязанности, по завещанию почившего, закрепленному 58 архиереями, прибывшими на погребение Святейшего, воспринял Патриарший Местоблюститель митрополит Крутицкий Петр. В своем первом послании Церкви от 28 июля 1925 г. он, подобно предшественникам, пишет:
“Богомудрые Архипастыри, честные пастыри и все возлюбленные православные христиане. В столь тяжелое, переживаемое ныне, время церковной жизни, уповая на Божественное, пекущееся о нас промышление, будем пребывать в союзе мира и любви между собою, будем все едино (Ин. 17, 22–23), помогая друг другу охранять нашу православную веру; являя везде и всюду примеры доброй жизни, любви, кротости, смирения и повиновения существующей гражданской власти, в согласии с заповедями Божиими (Мк. 12, 17; Рим. 13, 1; Деян. 4, 18–19), дабы последняя видела это, и Дух Божий возглаголал бы через нее благая о Церкви Святой (1 Пет. 2, 12–14). Будем усердно молить милостивого Бога, да незыблему сохранит Он в православии нашу Русскую Церковь. “Утверди, Господи, Церковь, Юже стяжал еси честною Твоею Кровию”.
Из всех этих приведенных выдержек становится совершенно бесспорным и очевидным, что взятая линия поведения в отношении к власти является не частным лишь мнением одного какого-либо робкого святителя, а общим принципом Церкви.
Митрополит Сергий (Страгородский) (слева) и митрополит Петр (Полянский)
О том же самом писали и из Соловецкого изгнания епископы и клирики: “Церковь не касается перераспределения богатств или их обобществления, так как всегда признавала это правом государства, за действия которого она не ответственна. Церковь не касается и политической организации власти, ибо лояльна в отношении правительства всех стран, в границах коих имеет своих членов. Она уживается со всеми формами государственного устройства” (1927 год).
Многие думают, что Церковь вступила на путь приспособления, и ради этого делает уступки политике во вред религии. С этим согласиться невозможно. И прежде всего с моральной точки зрения немыслимо допустить, чтобы все, без единого исключения, главы Церкви были до такой степени беспринципны, или проще – бессовестны, и слабы духовно, что никто из них не нашел в себе мужества стать на правый путь и сказать истину. Между тем, и за границей, а еще более в самой России к памяти Патpиapxa Тихона относятся с глубоким почитанием, как к угоднику Божию, исповеднику Церкви.
И теперешний Заместитель, митрополит Сергий, открыто заявляет в своем послании 1928 г.:
“Чтобы совместная наша деятельность имела успех, необходимо между нами взаимное доверие, а его именно всячески стараются подорвать некоторые, кто злонамеренно, кто по недомыслию, не желая понять, что они работают на разрушение Церкви. И вот нам, временным управителям церковного корабля, хочется сказать вам (т. е. смущающимся): “Да не смущается сердце ваше”. Будьте уверены, что мы действуем в ясном сознании всей ответственности нашей пред Богом и Церковью…”
Итак, братие возлюбленные, “будьте тверды и непоколебимы” (1 Кор. 15, 58), “огребаясь от всех, творящих разделения” (Рим. 16, 17). Вот слова, дышущие совершенной искренностью. Непредубежденному читателю больше не требуется других доказательств их истинности: она самоочевидна. А неверного и Сам Бог приневолить не может к принятию истины.
А относительно митрополита Сергия даже противники его не могут указать ничего, порочащего его личность. В Париже мне довелось познакомиться с огромными материалами оппозиции против него; там собрано было все, что можно бы сказать. И, однако, никто не бросил ему упрека в нечестности, в неискренности, в корыстности или даже в робости. И только не соглашались с его принципиальной линией, взятой по отношению к власти. Оппозиция стоит на точке зрения катакомбной Церкви, а митрополит Сергий, вслед за Патриархом Тихоном, стремится к устроению ее и при современных условиях жизни».
В Америке митрополит Вениамин очень много трудился. Он вообще любил трудиться. И этот ежедневный труд дал свои результаты. Вскоре к нему присоединился епископ Аляскинский Антоний (Покровский; впоследствии епископ Вашингтонский и Сан-Францисский). Митрополит Вениамин говорил о нем, что это был лучший из пребывавших в расколе иерархов.