- -
- 100%
- +
ГЛАВА 1
На заправке будто само время замерло, а я всё ещё не до конца верила, что действительно решилась на этот шаг. Чёрные брюки сидели безупречно — привычная броня человека, который привык держать всё под контролем. Шёлковая рубашка цвета сливочного масла казалась нелепой посреди этой пустынной трассы: в офисе такой оттенок был уместен, не слишком яркий, но и не безликий, а здесь он будто кричал о том, что я чужая. Туфли на шпильках неприятно давили на пальцы — прямое напоминание о городской жизни, от которой хотелось сбежать.
Рыжие локоны то и дело выбивались из строгого пучка, лезли в глаза, щекотали щёки. Раньше я раздражённо откидывала их назад, а тут вдруг поймала себя на мысли: «Да пусть себе лезут». И эта маленькая непокорность вдруг ощутилась как свобода.
Машина стояла у колонки, я машинально проверяла, ровно ли она припаркована, будто даже здесь нужно было всё держать под контролем. Телефон в руке мерцал, пытаясь построить маршрут, но интернет то вспыхивал, то исчезал. Знакомое раздражение царапнуло изнутри — мир никак не хотел подстраиваться под мои планы. Носок туфли нервно постукивал по колесу: в городе этот ритм слился бы с шумом улицы, а здесь, в звенящей тишине, он звучал особенно отчётливо.
Наконец швырнула телефон на пассажирское сиденье, схватила кошелёк и направилась к кассе. Внутри пахло кофе, старыми журналами и чем-то простым, деревенским, почти забытым. За кассой стоял старичок с добрыми внимательными глазами и седыми усами, которые жили своей жизнью — то топорщились, то опадали, когда он улыбался. Он сразу понял, что я не из этих мест: слишком ухоженная, слишком собранная, будто воздух вокруг меня был плотнее от напряжения.
— Не подскажете, как долго до «Тихой Косы»? — спросила я.
Он кивнул, будто само название прозвучало как что-то почти забытое:
— Минут сорок, если не спешить. А вы к кому-то в гости или заблудились?
Улыбнулась не той уверенной улыбкой, к которой привыкла на совещаниях, а робкой, будто сама себе не верила:
— У меня отпуск.
Старичок будто понял что-то важное, чуть наклонил голову:
— Тогда хорошей дороги. Пусть ветер будет попутным.
Кивнула в ответ, развернулась и быстро завершила заправку. Двигатель мягко заурчал, и трасса потянулась вперёд, будто сама подталкивала меня дальше. С каждым километром город оставался позади, растворялся в шуме дороги, а впереди проступало что-то новое — тихое, незнакомое, манящее простотой.
Асфальт становился хуже, по обочинам тянулись невысокие заборы, на верандах сушились полотенца, у калиток стояли велосипеды. В садах цвели поздние флоксы и георгины, наполняя воздух густым медовым ароматом. Ветер ворвался в приоткрытое окно — свежий, солоноватый, с лёгкой горчинкой трав. Он трепал волосы, путал их, бросал в лицо. Просто улыбнулась, чувствуя, как напряжение медленно стекает с плеч.
У аккуратного белого заборчика пришлось резко нажать на тормоз: из дома 155 уже выходила невысокая женщина лет пятидесяти. Короткая стрижка, соломенная шляпка, льняное платье цвета травы, сандалии на босу ногу — в ней было столько спокойной уверенности.
— Доброго дня! Как добрались? Вы, бронировали дом на всё лето? — спросила она с лёгкой улыбкой, в которой не было ни суеты, ни показного радушия — только искренний интерес.
Вышла из машины, глубоко вдохнула этот особенный воздух — солёный, травяной, живой.
— Да, я Злата. Добралась быстро. Спасибо, что ждали.
Мария чуть наклонила голову, будто оценивая не слова, а то, как они прозвучали, и предложила:
— Давайте я сяду к вам, покажу самый короткий путь до домика. Он чуть в стороне, не сразу увидишь.
Не стала спорить — хотелось просто довериться кому-то, кто знает эти дороги. Мы поехали не спеша, и за окном проплывали детали, которых раньше я бы не заметила: полотенца на верёвках, запах нагретой солнцем полыни, чайки, кружившие над крышами. Через семь минут машина мягко остановилась у деревянного домика с голубыми ставнями. Дом будто утопал в зелени: по стенам вился плющ, у крыльца густо цвели флоксы, а из-за крыши виднелась полоса моря — серовато-синяя, спокойная, бесконечная.
— Вот он, ваш дом на эти три месяца, — тихо сказала Мария. — Пусть будет вам здесь хорошо.
Стояла и смотрела, не торопясь заходить, будто боялась спугнуть это чувство: дом будто действительно ждал меня.
Веранда встретила простором и видом, от которого перехватывало дыхание. Море лежало перед глазами, как огромная тихая книга. Два плетёных кресла и столик будто специально стояли тут для того, чтобы сидеть с чашкой чая и смотреть, как солнце садится в воду.
Внутри дом дышал покоем: дерево тёплое, чуть потемневшее от времени, цвета — белый, голубой, все оттенки коричневого. В гостиной хотелось остаться навсегда: уютный диван, вязаный плед, ваза со свежими полевыми цветами, книжный стеллаж с ракушками и глиняной чашкой. Кухня в ретро-стиле манила сесть у окна и никуда не спешить.
Обойдя комнаты, коснулась ладонью деревянных поверхностей, вдохнула запах свежего дерева, моря и сухих трав. Напряжение, копившееся годами, начинало таять. Здесь не нужно было ничего доказывать, никого убеждать, никуда бежать. Здесь можно было просто быть.
На веранде села в плетёное кресло, закрыла глаза и позволила себе услышать то, что так долго заглушалось гулом мегаполиса: крик чаек, шелест ветра, тихий шёпот волн.
— Я приехала. Теперь можно просто дышать, — прошептала, проверяя, как звучит эта фраза в новой тишине.
Мария ещё немного постояла рядом, будто давая время привыкнуть, а потом начала рассказывать про Тихую Косу — так, как рассказывают тем, кто приехал не на день, а чтобы почувствовать, как тут живут.
— У нас тут всего пятьсот один человек, — говорила она, обводя рукой горизонт. — Вроде немного, а каждый день что-то происходит. Вон там, за поворотом, храм восстанавливают своими силами: кто кирпич привезёт, кто день работы подарит, кто обед соберёт. Отец Михаил наравне с мужиками доски таскает. Говорит, что храм не только молитвой держится, но и руками.
Слушала и чувствовала, как в груди становится теплее. В прошлой жизни «своими силами» означало «ты одна должна успеть всё до дедлайна», а здесь это звучало как «мы вместе, и потому справимся».
Когда Мария замолчала, тихо сказала:
— Спасибо. Я даже не думала, что тут столько жизни.
Она кивнула, будто поняла без слов:
— Если что, я в соседнем доме. А сейчас, наверное, хочется просто побыть, разобрать вещи, осмотреться.
И ушла, легко ступая по тропинке, оставляя наедине с этим новым ощущением: будто время здесь течёт иначе — не кусками по сорок пять минут между встречами, а широкой спокойной волной.
Два чемодана посреди гостиной выглядели как молчаливые напоминания о прошлой жизни. Первый был набит стильными вещами с ещё не срезанными этикетками — обещаниями, которые годами откладывались. Второй чемодан оказался красноречивее: косметика, книги, провода, зарядки, ноутбук, наушники — целый арсенал, чтобы быть на связи и не выпасть из ритма.
Постояла, глядя на всё это, и вдруг поняла: не хочется доставать планшет, не хочется включать наушники, чтобы заглушить тишину. Даже косметика казалась лишней.
Решительно направилась в ванную. Тёплая вода смывала не только дорожную пыль, но и остатки городской суеты — ту самую невидимую броню из «надо срочно» и «успеть до пяти». На несколько минут весь остальной мир перестал существовать.
Из ванной вышла в лёгком хлопковом халате, волосы оставила влажными, чуть вьющимися. Впервые за долгое время не нужно было выглядеть «готовой к совещанию».
Взгляд зацепился за стопку книг на полке, и сердце дрогнуло. Среди них лежала потрёпанная «Поющие в терновнике» — книга, которую столько раз начинала и откладывала. Взяла её в руки, провела пальцами по обложке, будто проверяя, настоящая ли она.
Солнце клонилось к закату, окрашивая море в золотисто розовые оттенки, а ветер шевелил страницы, будто торопил: «Читай, читай, время есть». Открыла на закладке, глубоко вдохнула и начала читать. Слова ложились ровно, без спешки, и с каждой строчкой город становился всё дальше, растворялся в шуме прибоя.
И впервые за долгое время не думала о том, сколько страниц успею прочитать до сна. Просто читала. И этого было достаточно.
Глава 2
Меня разбудил настойчивый, но не грубый стук в дверь — такой, какой бывает у людей, которые точно знают: ты дома, просто не ждёшь гостей. Я резко села, и на секунду мир поплыл — я не понимала, где нахожусь. Вокруг была не моя привычная спальня с плотными шторами и тиканьем электронных часов, а залитая мягким светом комната, пахнущая морем и сухими травами. Сквозь приоткрытое окно доносился ровный, убаюкивающий шум прибоя.
И вдруг всё вернулось: Тихая Коса, домик с голубыми ставнями, «Поющие в терновнике», рассвет на берегу… Не дожидаясь, пока голова окончательно прояснится, я соскочила с постели, накинула тот самый лёгкий халат — он вчера будто специально обнимал плечи, обещая, что тут всё будет иначе, — и бросилась к двери.
На пороге стояла девушка лет тридцати. В ней угадывалось что-то от Марии — те же спокойные, серьёзные глаза, но в глубине пряталась весёлая искорка, будто она всё время балансировала на грани смеха. На ней была простая бежевая футболка, серые джинсовые шорты, обрезанные у колен, русые волосы заплетены в небрежную косу, на голове — потёртая кепка, явно любимая. В руках она держала большую плетёную корзину, от которой шёл тёплый, домашний запах.
— Привет! Ты спала? Ой, прости, пожалуйста, что разбудила, — быстро проговорила она, чуть наклонив голову, будто пыталась сквозь утренний свет разглядеть, не слишком ли сильно потревожила. — Тебя не было видно со вчерашнего дня, а в доме кроме чая и кофе ничего же не было. Мама испекла для тебя пирог с абрикосами.
Я на секунду замерла, не зная, как реагировать. В моей прошлой жизни «зайти без звонка» означало либо чрезвычайную ситуацию, либо что-то, что нужно срочно подписать. А тут это было просто: «ты новенькая, ты, наверное, голодная, держи пирог». И от этой простой, бесхитростной заботы у меня вдруг защипало в горле — не от обиды, а от облегчения, будто с плеч свалился невидимый груз.
В корзине, кроме пирога, оказалась банка молока, десяток яиц, творог и домашний сыр — всё такое настоящее, будто только что сделанное.
— Меня зовут Алёна, — добавила девушка, чуть улыбнувшись и поправляя кепку. — У нас с мужем семейное хозяйство, ферма. Если будет желание прийти в гости — живём в другой стороне, на машине минут пятнадцать ехать.
Сначала я удивилась этому порывистому, почти родному гостеприимству. А потом сама не заметила, как расплылась в улыбке — широкой, искренней, той самой, которую в офисе давно разучилась показывать.
— Спасибо, — сказала я, и голос прозвучал непривычно мягко, без привычной деловой собранности.
Алёна кивнула, чуть прищурилась от солнца:
— Ну, я пойду. А то у нас коровы не любят, когда опаздывают. Если что, я всегда тут.
Она махнула рукой и пошла по тропинке — легко, пружинисто, как человек, который точно знает, куда идёт.
Когда дверь за ней закрылась, я ещё немного постояла, сжимая корзину, вдыхая запах абрикосового пирога, и вдруг осознала: никто не просил меня быть продуктивной. Никто не ждал отчёта. И я сказала вслух, будто проверяя, как звучит правда, когда её не нужно оправдывать:
— Я зачиталась практически до самого рассвета. Потом встретила его на берегу. И только потом пошла спать.
Слова легли в утренний воздух и не повисли неловкой тишиной — они просто стали частью этого дня.
Не теряя ни минуты, я поставила корзину на кухонный стол, достала пирог, отрезала кусок, налила в кружку холодное молоко и выскользнула на веранду. Солнце уже поднималось выше, море сверкало, будто специально для меня, а ветер шевелил страницы книги, оставленной в кресле. Сегодня не нужно было никуда бежать. Сегодня можно было просто есть пирог, смотреть на море и чувствовать, как город постепенно перестаёт тянуть меня назад.
День рванулся вперёд, лёгкий и стремительный, будто разом стёр все прежние расписания. Я нырнула в море и плавала, пока вода не стала казаться особенно прохладной, потом загорала на песке, чувствуя, как солнце мягко вытягивает из мышц привычное напряжение. Когда солнце начало припекать уже не ласково, а настойчиво, я сорвалась с места, метнулась в домик, рухнула на кровать и уснула — глубоко, без сновидений, как спят люди, которые наконец-то позволили себе выдохнуть.
Проснувшись, я почувствовала настоящий голод — не тот, когда ешь просто чтобы не упасть, а тот, когда хочется именно вкуса. Решительно встала, достала продукты, быстро, но с удовольствием приготовила себе ужин: стейк, овощи на гриле и бокал холодного красного вина. Накрыла себе на веранде — простая тарелка, вилка, бокал, вид на темнеющее море. И ела медленно, прислушиваясь к себе, к этому вечеру, к тишине, которая теперь не казалась пустой, а была наполнена шёпотом волн и криками чаек.
Тишина оборвалась резко — и этот звук врезался в меня, как лезвие: громкий выстрел прорезал воздух, будто ножом распорол спокойную ночь. В ту же секунду всё взорвалось криками, детским плачем, чьими-то надрывными призывами о помощи.
Я вскочила, и сердце ударилось о рёбра так сильно, что на миг перехватило дыхание. Но паника не успела схватить меня за горло — внутри щёлкнул холодный, трезвый механизм: сейчас не время для страха, сейчас надо действовать. Быстро. По делу.
Не думая, я метнулась к машине. На ходу рванула багажник, схватила биту — просто чтобы в руке было хоть что-то, чтобы чувствовать себя хоть немного защищённой. Пальцы впились в шершавую поверхность, и это короткое ощущение твёрдости придало сил. Я запрыгнула за руль, щёлкнула ремнём, мотор взвыл, и машина рванула вперёд, будто сама рвалась туда, где нужна помощь.
Пять минут. Всего пять минут по тёмной дороге, где фонари вспыхивали редкими пятнами света, а тени от деревьев метались по асфальту, как живые. И вот он — дом, окружённый толпой. Головы повернулись ко мне, кто-то махал, кто-то выкрикивал что-то неразборчивое, слова тонули в общем гуле. В центре этой суеты стояла Алёна — бледная, прижимавшая к себе мальчика лет пяти, и лицо у неё было такое, будто она изо всех сил держится, чтобы не рассыпаться на части.
Я оставила биту в машине — сейчас она была не нужна — и бросилась к ней.
— Что случилось? — схватила Алёну за плечо, но тут же смягчила голос, увидев, как она вздрагивает, будто от удара.
Алёна посмотрела на меня глазами, в которых плескался ужас пополам с отчаянием, и выдохнула, словно выдавливая из себя каждое слово:
— У нас посиделки были у соседей… мальчишки залезли в кабинет к отцу. Он днём перебирал и чистил оружие, оставил всё на столе… Глеб, его сын, ему пятнадцать… он случайно выстрелил себе в ногу. Ногу перевязали, но надо срочно в город, в больницу…
Слова падали, как камни, — тяжёлые, неотменимые. На секунду я замерла, чувствуя, как внутри всё сжимается, а потом выдохнула и сказала чётко, без лишних вопросов:
— Ведите его ко мне. Я отвезу. У меня машина, я знаю дорогу.
Высокий мужчина с тёмными кругами под глазами — видимо, отец Глеба — кивнул и быстро пошёл к дому. Через минуту он вынес Глеба: тот был бледный, зубы стиснуты, чтобы не кричать, но по глазам было видно, как сильно ему больно. Каждая секунда тянулась, как резина.
Рядом с Глебом на заднем сиденье села его мама — Аня. Она тут же прижала сына к себе, шептала что-то, гладила по волосам, будто этим могла забрать хоть каплю его боли. На переднее сиденье сел отец — Виктор. Его пальцы крепко вцепились в ручку над дверью, лицо было каменным, но в глазах читалась паника, которую он изо всех сил прятал.
— Держитесь все, — коротко сказала я, захлопнула свою дверь и перевела взгляд на дорогу. Сердце колотилось где-то в горле, но руки лежали на руле твёрдо.
Виктор коротко кивнул:
— Поехали.
Я вдавила в пол педаль газа, и машина рванула в сторону города. Ветер ворвался в приоткрытое окно, швырнул мне в лицо выбившиеся пряди волос, но я не стала их убирать — мне нужно было видеть всё: дорогу, повороты, знаки, каждую выбоину. Я должна была ехать быстро, но не растрясти Глеба лишний раз. Каждый метр казался испытанием: успеть, не навредить, не потерять ни секунды.
До больницы мы доехали быстро — я держала скорость, но при этом выкручивала руль, объезжая самые глубокие ямы, чувствуя, как машина подпрыгивает, и молясь, чтобы тряска не усилила боль Глеба. Как только машина остановилась, Виктор, не дожидаясь, пока кто-то откроет дверь, выскочил и на руках занёс сына внутрь. Следом забежали Аня и я, чуть не сбив с ног санитарку в белом халате, — всё слилось в один стремительный поток движения.
В приёмном покое всё закрутилось: крик, свет, быстрые шаги, хлопанье дверей. Вышел взрослый доктор — не суетливый, не торопливый, а такой, будто привык, что мир иногда рушится, и его дело — собирать его обратно. Он быстро осмотрел Глеба, пощупал пульс, проверил перевязку, потом спокойно, без лишних интонаций, сказал:
— Похоже, пуля прошла навылет. Ничего страшного, но рану нужно обработать, зашить, понаблюдать. Сейчас подождёте в приёмном покое, пока оформите документы, потом его заберут.
Слова «ничего страшного» прозвучали как глоток воды после долгого бега. Аня будто обмякла, колени чуть подогнулись, и если бы не я, она бы, наверное, просто сползла на пол. Я успела подхватить её, прижать к себе на мгновение — крепко, но не больно, так, как держат, когда нельзя отпустить.
— Можно выдохнуть, — тихо сказала я. — Всё будет хорошо. Слышишь? Уже можно просто дышать.
Аня кивнула, сжала мои пальцы в ответ, и по щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же смахнула, будто стыдясь слабости.
Через какое-то время снова вышел доктор:
— На всякий случай оставим его на пару дней. Рана не критичная, но лучше под наблюдением. Сейчас он уже спит — обезболивающее подействовало.
Аня тут же встрепенулась:
— Я останусь с ним.
Доктор кивнул:
— Конечно. Палата на двоих, можете быть рядом.
Виктор вернулся с пачкой бумаг, выдохнул, будто сбросил тяжёлый рюкзак, и посмотрел на меня:
— Спасибо. Без тебя мы бы… даже не знаю, сколько бы ещё решали, кто поедет.
Я только махнула рукой:
— Не надо. Главное, что успели. А утром нужно будет привезти вещи для Глеба. Я помогу.
Виктор на секунду замер, кивнул:
— Да. Спасибо.
Мы ехали обратно в Тихую Косу в тишине, которая уже не была напряжённой. Виктор сидел рядом, смотрел в окно, где темнота поглощала поля и редкие огоньки домов, и вдруг заговорил — тихо, будто стесняясь своих слов:
— У меня разрешение на оружие. Я охотник. Давно уже. Всё по правилам. А тут… из головы вылетело, что дверь в кабинет не запер. Глеб ведь не маленький, я думал, он понимает, что нельзя трогать. Думал, можно доверять.
Голос его дрогнул, и он резко отвернулся к окну, будто пряча это дрожание.
— Это не про доверие, — тихо ответила я. — Это про то, что мы не можем предусмотреть всё. Особенно когда устаём.
Виктор снова кивнул, уже не так жёстко, будто мои слова легли куда-то внутрь и немного смягчили вину.
— У нас двое детей, — добавил он чуть тише. — Глеб старший, а младшая, Лиза, ей десять, сейчас у родителей жены в другом городе. Если она узнает… я не хочу, чтобы она боялась.
Я помолчала, подбирая слова, чтобы не звучать как кто-то, кто пришёл с советами:
— Тогда мы скажем ей, что всё хорошо. Что Глеб поправится. И что папа рядом. Этого достаточно.
Виктор посмотрел на меня, впервые за вечер чуть расслабив плечи:
— Ты давно в большом городе живёшь?
И я вдруг рассказала о себе — коротко, без хвастовства, просто как есть: про мегаполис, про компанию, про то, как работала без отпусков, как копила вещи и книги, которые так и не успела надеть и прочитать. И как наконец решилась приехать сюда, чтобы просто дышать.
Мы даже посмеялись — не над тем, что случилось, а над нелепостью жизни: над тем, как я приехала в отпуск, чтобы ничего не делать, а в первый же вечер мчалась по тёмной дороге, спасая почти незнакомого мальчика.
Я подбросила Виктора до дома, подождала, пока он войдёт, убедилась, что свет загорелся в окне, и только потом поехала дальше.
Дома я зашла, посмотрела на свой так и не съеденный ужин на веранде, аккуратно убрала тарелку, сложила приборы, а бокал с вином взяла с собой. Села в плетёное кресло, сделала один глоток — вино было уже не ледяным, а тёплым, но вкусным, как бывает, когда день был длинным и настоящим.
Море шумело, звёзды высыпали на небо, и впервые за долгое время я не чувствовала, что должна что-то успеть. Я просто посидела, глядя на тёмную полосу горизонта, где море сливалось с небом, и подумала: «Я здесь. И сегодня я сделала что-то важное».
Потом я легла спать и уснула сразу, без ворочаний и мыслей о завтрашних делах. Мне снилось море, ровный шум прибоя…
Глава 3
Утро началось не с надрывного рока, который когда-то должен был вытряхнуть меня из сна любой ценой. Не с пяти будильников, не с холодного душа, что бил по плечам, как ушат ледяной воды, заставляя мозг включиться по команде. Проснулась сама — спокойно, без рывка. Просто открыла глаза и поняла: выспалась. Впервые за долгие годы утро не было битвой, которую нужно выиграть любой ценой.
Встала, потянулась — и по спине пробежала приятная волна, не напряжения, а лёгкости. Вместо привычного ритуала «выжить и собраться» шагнула под тёплый душ: вода мягко обнимала кожу, смывая остатки сна.
Неторопливо смолола зёрна, втянула густой, орехово-пряный аромат — и в этом запахе вдруг всплыли какие-то забытые ощущения из детства: лето, веранда, тишина. Насыпала в турку, поставила на плиту и замерла, следя, как поднимается пенка — медленно, по-своему, не спеша. Кофе получился крепким, густым, настоящим.
Налила его в керамическую чашку, вышла на веранду. Воздух ещё хранил ночную прохладу, но уже пах морем и нагретой солнцем травой. Сделала первый глоток — не на ходу, не глядя в экран, а просто так: чувствуя тепло чашки в ладонях, вкус, тишину вокруг. И в этом простом завтраке было столько покоя, что на секунду даже стало немного страшно: а вдруг разучилась жить в таком ритме?
Одевалась без спешки. Не строгий костюм, который должен был «держать осанку и авторитет», а лёгкий комплект винного цвета: шорты, рубашка с коротким рукавом, под неё — чёрный топ. Босоножки, сумка через плечо. Всё просто, удобно, свободно. Открыла чемодан, достала планшет и зарядку, положила в сумку. Мелькнула мысль: «В больнице будет скучно. Пусть хоть фильмы посмотрит или в игру поиграет. Хоть что-то, чтобы не смотреть в потолок».
Когда подъехала к дому Виктора и Ани, там уже кипела тихая, заботливая суета. Алёна собирала вещи для Глеба: сменные футболки, книгу, которую он когда-то начал читать, но не дочитал, даже тёплые носки. Виктор стоял рядом, собранный, будто снова взял на себя роль того, кто «всё держит». Рядом с ним разговаривал крепкий, спокойный мужчина с внимательными глазами — оказалось, это Лёша, муж Алёны.
Из дома вышла Мария с несколькими контейнерами, от которых шёл такой аромат, что сразу защекотало в носу.
— Доброе утро! — улыбнулась Мария. — Это всё для Глеба. Баба Нюра с четырёх утра стояла у печи. Говорит, что в больнице должна быть хоть капля настоящего тепла.
Не успела и слова сказать, как тут же усадили в беседку, в одну руку сунули кружку с травяным чаем, в другую — сочник, горячий, с золотистой корочкой и щедрой начинкой. Рядом, чуть прищурившись, сидела баба Нюра — маленькая, сухонькая, с живыми глазами и морщинками, которые собирались в весёлые лучики, когда она улыбалась.
— Ну, пробуй, не стесняйся, — подтолкнула она сочник поближе. — У нас дело потомственное, ещё моя бабушка начинала. Сейчас внук рулит, молодой, красивый, как я в молодости, — она хитро подмигнула, и смех сам сорвался с губ.