Дневник покойника
- -
- 100%
- +
«Интересно почитать эту штуку, – сказал приятелю Лукина один банкир, он же щедрый меценат. – Я бы проглотил все написанное за ночь. Двадцать тысяч долларов за одну ночь с его тетрадкой. Передайте мое предложение Лукину». «Что вы, он и в руках не даст подержать за двадцать тысяч, – был ответ. – Да и дневник этот, говорят, штука мистическая. С тем, кто заглянет в тетрадь, непременно случится беда. Близкий родственник умрет, произойдет авария со смертельным исходом или тяжелая болезнь настигнет». «Ерунда, – ответил банкир. – Эти слухи сам Лукин и распускает. Ну, чтобы его тетрадку не сперли на репетиции».
* * *Дорис провела кончиками пальцев по переплету. На уголках ежедневник протерся, когда-то рельефный рисунок кожи сделался почти гладким и блестящим как пергамент. Дорис – первый посторонний человек, прочитавший дневник почти до середины.
– Ясно, что ни денег, ни золота на даче я не хранил, – продолжал Грач, будто разговаривал сам с собой. – Дураки давно вывелись, чтобы деньги на даче держать. Тогда что там искать? Ладно… Одевайтесь и спускайтесь вниз. Я заеду за вами через полчаса.
– Зачем мне туда ехать? – Дорис почувствовала, как в душе шевелится страх.
– Я думаю, это ваш долг. Моральный долг. Долг перед моим покойным отцом. И у милиции наверняка будут к вам вопросы.
– Хорошо, – Дорис снова прикоснулась к дневнику. – Через полчаса я буду готова.
* * *К даче подъехали, когда предрассветные сумерки еще гоняли по небу низкие облака, а солнце едва обозначило линию горизонта за рекой. Кисея мелкого дождя висела над полем и лесом.
Грач, остановив машину перед забором, выбрался наружу. В темноте долго искал ключ, наконец открыл ворота. На крыльце под навесом стояли два мужчины: молодой парень в милицейском кителе и мужчина лет сорока пяти в плаще и кепке. Вместе вошли в дом, встали под матерчатым абажуром в столовой на первом этаже. Тот, что в плаще, представился старшим следователем Иваном Тишковым из районного центра. Он долго рассматривал паспорт Грача, потом спросил документы Дорис.
– Вы американка? Да, так сразу и не скажешь, – слюнявя палец, он перевернул страницы американского паспорта, вгляделся в фотографию, сердито глянул на Грача. – На кой черт вы привезли сюда иностранку? Вам неприятностей мало?
– Вам известно, кем был мой отец? – Грач, усталый и злой после тяжелой ночной дороги, кажется, хотел сцепиться с милиционером. – Он великий режиссер, мировое светило…
– Знаем, – поморщился Тишков. – Я спрашиваю: почему здесь посторонняя женщина? К тому же иностранка?
– Мисс Дорис Линсдей – ведущий сотрудник театрального музея из Нью-Йорка, – Грач надул щеки. – Она исследует творчество моего покойного отца, работает с его бумагами. Точнее, работала. Она последний человек, кто вышел из его кабинета наверху. Она помнит каждую бумажку. Я подумал, что у милиции возникнул вопросы к госпоже Лисндей.
– Да, да, – встряла Дорис. – Я постараюсь помочь. Ну, чем смогу.
Тишков вернул паспорт, зашел в смежную комнату и плотно закрыл за собой дверь. Минут пять он с кем-то разговаривал по мобильному телефону, вернулся и покачал головой.
– Ничего не получится. Я тут посоветовался кое с кем… Официальные показания с иностранки можно снять только в присутствии представителя американского посольства и переводчика. Но отсюда до посольства далековато. И переводчик наверняка еще спит. Поэтому поступим так, – Тишков заглянул в глаза Дорис, и страх, который притупился по дороге сюда, снова схватил за сердце. – Если вы хотите сообщить информацию не для протокола, а лично для меня, – прекрасно, я послушаю. Пока присаживайтесь.
Тишков показал в угол комнаты, где стоял старинный диван. Обивку спинки порезали ножом крест на крест, сиденье тоже разрезали и выпотрошили. Дорис присела на край табуретки и стала наблюдать за происходящим. Следователь попросил Грача и молодого милиционера пройти по всем комнатам и составить список пропавших вещей. Сам сел к столу, на котором были разложены бумаги, и стал что-то писать.
Дорис слышала тяжелые шаги наверху, наблюдала, как милиционеры, выходят курить на крыльцо, о чем-то тихо переговариваются и снова поднимаются наверх. Она не сразу заметила, что в дальнем темном углу сидит пожилой мужчина в ватнике и девушка в мокром дождевике. Люди молчали, старик смотрел в пол, девушка вертела головой, прислушиваясь к разговорам. Дорис думала о том, как ей вести себя дальше. Нужно под каким-то предлогом подняться наверх, в кабинет Лукина, незаметно вытащить из сумки дневник и сунуть его на открытую полку между книгами. Но как выбрать удобный момент, под каким предлогом подняться в кабинет, когда ее туда никто не зовет.
Следователь Тишков, дописал страницу и промокнул носовым платком лоб, будто вспотел после тяжелой работы. Глянув на Дорис, неожиданно улыбнулся.
– Тяжело мне даются эти сочинения на свободную тему, – сказал он. – Где убийство, там всегда много писанины. А эксперт-криминалист обещал приехать только в полдень. Надо его дожидаться.
– Какое убийство?
– Вы думали, что я из-за несчастной кражи поеду за пятьдесят верст? Человека убили, сторожа. Раньше он работал неподалеку, бригадиром на лесопилке. Петров Сергей, тридцать шесть лет, непьющий. Четверо детей осталось, жена, старик отец… Зарплата маленькая. Он и подрядился караулить режиссерскую дачу. Еще три года назад, при жизни самого режиссера. Петров приходил сюда ночевать, когда хозяев не было.
– Грач сказал, что сторож в больнице.
– Много он знает. Труп на земле лежит возле крыльца, прикрытый клеенкой с этого вот стола. Вы с Грачом мимо проходили, странно, что не заметили.
– Что же тут случилось?
– Ясно что. Злоумышленник проник в дом. Проломил голову сторожа железной трубой. Думали, он убит, стали копаться в комнатах. Спустя некоторое время Петров пришел в себя, поднялся. Обливаясь кровью, дошел до порога. Спустился со ступенек вниз. Злоумышленник его догнал и прикончил. Заметьте, в доме было ружье. Но Петров им не воспользовался. Понимаете?
– Простите, не совсем.
– Петров сам открыл дверь ночному гостю. Он знал своего будущего убийцу. Вот видите, я всего лишь провинциальный сыщик. Возле разных полицейских академий, которые есть в Америке, близко не проходил. Но такие дела щелкаю как орешки.
– Значит, убийцу найдут?
Тишков снова расплылся в улыбке.
– Убийцу задержали. И скоро доставят сюда.
– А как же вы…
– Тут рядом поселок, других населенных пунктов нет. Поэтому действовал местный – это ясно. В поселке пять человек ранее судимых. Но только один из них рецидивист. Три ходки. Последний раз отбомбил пять лет за то, что из чувства мести убил женщину, заразившую его сифилисом. Остальные парни мотали срока по мелочи. Поджог дома, угон транспортного средства… Кроме того, этот Павел Упоров был знаком с покойным Петровым. Пострадавший и убийца живут на соседних улицах. Вот и все.
– Моя помощь не нужна? – Дорис так разволновалась, что голос стал ломким и хриплым. – Может быть, мне подняться наверх? Посмотреть, все ли вещи целы в кабинете?
– Там одни бумажки. Чего на них смотреть?
Дорис перевела дух, услышав шаги на лестнице. Вниз спустились молодой милиционер и Грач, с бледным лицом и взлохмаченными волосами. Он упал в кресло, обивку которого исполосовали ножом, схватился за голову и так замер. Но тут же вздрогнул, будто его толкнули, вскинул голову и сказал:
– Дневник отца пропал. Отец завел его лет пять назад.
– Какой еще дневник? – Тишков смолил сигарету и читал исписанные листки протокола. – Я попросил вас уточнить: что пропало из ценных вещей.
– Это и есть самая ценная вещь. Один богатый человек предлагал за дневник пятьдесят тысяч баксов. Но я не отдал. Память об отце все-таки. Отец для меня был святым человеком. За него я… Горло перегрызу.
– Ценность какого-то дневника – вопрос спорный, субъективный, – сказал Тишков. – Тебе пятьдесят тысяч предлагали? А я бы и пять баксов не дал. Меня интересует коллекция зажигалок, которую собирал твой отец, столовое серебро, а не макулатура.
* * *Грач только вздохнул, решив: сколько не говори о ценности записей великого режиссера, этот олух из провинциального городка все равно ничего не поймет. Если пропали серебряные ложки или зажигалка – это уже преступление. А мысли великого человека, воспроизведенные на бумаге, – мусор. Он решил, что кража дневника заказная. Когда вор или воры шли на дело, они точно знали, что брать. А мебель покурочили и порезали, чтобы пустить следствие по ложному следу.
Не находя применения беспокойным рукам, Грач машинально приглаживал волосы. Если разобраться, виной всему эта баба из театрально музея в Нью-Йорке. Он дал ей для затравки почитать записи отца. Думал, что Дорис заинтересуется, свяжется со своим спонсором или солидным американским издательством. И выложит за дневник приличные деньги. Скажем, тысяч сто или того больше. Перспектива быстрого обогащения затуманила голову.
Те два дня, что американка работала на даче, дневник лежал в отцовском кабинете. Вчерашним вечером, уезжая, нужно было взять его с собой, но мысли были заняты другими проблемами. Да, во всем виновата американка, она сбила Грача с толку. Он покосился на Дорис. Чертова баба, будь она неладна…
Тишков поманил пальцем старика и девушку.
– Вы вот тут подпишите, – сказал он. – Это протокол осмотра места происшествия. Это бумага о том, что вы опознали в убитом своего соседа Петрова.
Дед, за ним и девушка расписались там, куда ткнул пальцем следователь, и отошли к себе в угол, заняв прежние места. Дорис думала о том, что теперь, когда пропажу дневника обнаружили, просто поставить его на полку не получится. Можно сейчас встать и объявить, что произошло недоразумение. Она случайно положила в сумку чужую вещь, теперь хочет вернуть тетрадку. Дорис должна встать и сказать правду, хотя сделать это трудно. Особенно в присутствии Грача. От этих мыслей разболелась голова, занемела шея. На смену волнения пришла апатия и хандра.
* * *Когда окончательно рассвело, двое оперативников ввели в дом закованного в наручники мужчину в перепачканной грязью одежде. Куцый пиджак промок насквозь, ворот рубахи был оторван и держался на одной нитке. Лицо человека было разбито, губы распухли и полопались, правый глаз налился синевой и заплыл. Мужчина смотрел на мир только одним левым глазом, часто смаргивал и, кажется, плохо понимал, что же здесь происходит.
С его появлением в комнате запахло перегаром. Мужчина был настолько пьян или так сильно избит, что не мог без помощи оперативников, державших его за плечи, стоять на ногах. Один из оперов сказал, что задержанный, гражданин Павел Упоров, доставлен. Тишков поднялся навстречу. Он подошел вплотную к человеку. Казалось, следователь ударит его наотмашь кулаком в лицо. Но Тишков, вспомнив об американке, сдержался.
– Ну что, Упоров, я тебя прошлый раз сажал, – сказал он. – Ты был освобожден условно-досрочно за хорошее поведение. Выходит, поспешили тебя освободить. На этот раз сядешь надолго.
– Я не убивал, начальник, – выдохнул Упоров. – Спроси кого… У меня свидетели есть. Я весь вечер сидел у Тоньки. Ну, которая из дома напротив. Она скажет. Там еще был…
– Да пошел ты знаешь куда? – разозлился Тишков. – Мать твою. Свидетели у него. Дураков ищет. Сажайте его в машину. Пока этот гад не проспится, разговаривать бесполезно.
Мужчину вывели на улицу, Тишков сел за стол и сказал Грачу, что дача на время, пока идет следствие, будет опечатана. И снова стал что-то писать. Дорис закрыла слезящиеся глаза и подумала, что она устала, хочется вернуться в Москву, в гостиницу. Но это мучение еще долго не кончится.
Глава 4
Кабинет начальника следственного управления Московского уголовного розыска Николая Николевича Богатырева хранил в себе запах сигары и выдержанного коньяка. Вчера здесь в неофициальной обстановке, под рюмку и холодную закуску, принимали делегацию парижской жандармерии.
Затем весь день Богатырев показывал французам учебный центр Отряда особого назначения, где служители порядка повышают квалификацию. Потом поехали в образцовую среднюю школу милиции. Вечером в ресторане «Будапешт» Богатырев после трудного дня немного не рассчитал силы. И поспешил удалиться, когда разговор свернул на политику. Он эту тему ненавидел и боялся ляпнуть что-нибудь такое, за что придется с начальством объясняться.
Сегодня французами занимался заместитель начальника управления. В программе значилось посещение Кремля и Грановитой палаты, где хранятся сокровища царского дома. У Богатырева появилась возможность вздремнуть на кожаном диване и немного поработать. Отдохнув, он сел составлять список офицеров, которые через месяц отправится с ответным визитом в Париж. Под номером семь в этом списке значился майор Юрий Девяткин.
Когда в дверь постучали и на пороге возник сам Юрий Иванович, Богатырев поднял взгляд от бумаг и стал рассматривать своего подчиненного так внимательно, будто видел его впервые. На Девяткине был поношенный костюм, одна штанина распорота по шву и подвернута до колена. На ноге гипс, плечо подпирал костыль, в правой руке металлическая трость с резиновым наконечником.
– Вызывали? – спросил Девяткин.
– Вызывал? – Богатырев сморщил лоб, стараясь вспомнить, когда и по какому вопросу вызывал подчиненного. – Ах, да… Я тут список составляю, ну, лучших офицеров. Не просто список, а список офицеров для поездки в Париж. На десять дней. И ты среди них. В составе делегации познакомишься с методами работы французов и все такое. Заодно городом полюбуешься, девушками. И всем остальным.
– Спасибо, товарищ полковник, – растрогался Девяткин. – Вот это повезло. Не ожидал. Давно мечтал туда съездить…
– О чем ты мечтал, потом расскажешь. В свободное от работы время. А сейчас, ну, поскольку ты уже здесь, доложи об убийстве в поселке Сосновый. Прокуратура Москвы взяла дело на контроль. Теперь будут звонить каждый день. Спрашивать об успехах. А хвастаться нечем. Я правильно понимаю?
– Можно похвастался тем, что я, преследуя одного гада, сломал ногу, – Девяткин, ловко обращаясь с костылем и тростью, присел в кресло. – Но хожу на работу с переломом. Превозмогая боль.
– Теперь будешь меньше бегать и больше думать головой. Потому что твое главное оружие – мозги, не ноги. Итак: твоя рабочая версия?
– Я назначил комплексную экспертизу, опросили свидетелей, предварительные результаты уже есть, – сказал Девяткин. – Восстановлена последовательность событий. Соседка покойной артистки, что живет в доме через дорогу, утверждает: ближе к вечеру к Лидии Антоновой пожаловали гости. Два мужчины. Описание гостей дать затрудняется. Тут сделаю отступление. Последние два года Антонова в театре не работает. Все лето, с весны до осени, живет в загородном домике. И никуда оттуда не уезжает. Ее квартира в Москве была взломана неделю назад. Похищены какие-то ценные вещи. Но эта кража, кажется, совершена, чтобы пустить следствие по ложному следу. Воры искали что-то важное, перевернули весь дом, но…
– Почему ты так думаешь?
– У артистки были вещи более ценные, чем те, что пропали. Каминные часы начала девятнадцатого века, несколько бронзовых статуэток работы известных мастеров. Их не тронули. А взяли какие-то вазочки. После неудачной акции в Москве злоумышленники решили выяснить: может быть то, что они ищут, хранится на даче Антоновой. Трудность в том, что Антонова не выходит с участка. Поэтому бандиты действовали прямолинейно и грубо. Они вошли в дом, жестоко убили хозяйку. Ее ударили в сердце самодельной заточкой, сделанной из напильника. Тут вернулся ее теперешний муж торговец обувью Рафик Амбарцумян. Мужчина редкой физической силы. Через окно злоумышленники видели, как он открыл калитку и по тропинке направился к дому.
– Надо понимать, что Амбарцумян не знал, что в доме незваные гости?
– Уже стемнело, свет в окнах горел, и шторы не были задернуты. Но, скорее всего, он ничего не понял. Толкнул дверь, вошел в дом. И в прихожей получил две пули из пистолета ТТ. В грудь и в правое плечо. Несмотря на ранение, Рафик бросился на бандитов, которые не смогли добить его третьим выстрелом. Перекосило патрон в патроннике. Пистолет паршивый, китайский. Завязалась ожесточенная потасовка. Вся прихожая и большая комната в пятнах засохшей крови. Брызги бурого цвета на стенах и потолке. Бандиты, видимо, открыли металлический ящик, где хозяин хранил карабин «Тагр» и патроны. Рафика прикончили тремя выстрелами из карабина. Выстрелы услышали милиционеры из патрульной машины, проезжавшей неподалеку.
Они остановились у дома и прошли тем же маршрутом, которым шел Рафик. Оказались в прихожей. И нарвались на пули. Один милиционер тяжело ранен, сейчас он в больнице. Другой был убит на крыльце дома. Через пять минут на место происшествия приехали мы: водитель, начальник местного отделения лейтенант Суворов и я. Завязалась перестрелка. Суворов прошлой ночью скончался в больнице. Одного бандита я подстрелил.
– А второй? – уточнил Богатырев.
– Ушел. На сломанной ноге я еще не научился быстро бегать. Личность убитого установлена. Некий Максим Клоков. Тридцать пять, из которых девять отсидел в тюрьмах и колонии для малолетних преступников. Ему мотали срок за убийство, умышленный поджог, грабеж, подделку векселей, угон транспортного средства. На зоне стал наркоманом. В кармане Клокова нашли две дозы героина. Личность соучастника преступления пока не установлена. Из тех отпечатков пальцев, что криминалисты сняли в доме, по нашей картотеке проходит только убитый Клоков.
– Если вы определите, что же искали эти парни, работать станет легче, – сказал Богатырев. – Я так понял, версий у тебя никаких? И зацепок тоже?
– Клоков освободился два месяца назад, – ответил Девяткин. – Я выясняю, где он жил все это время. И какие у него были связи на воле.
– Что известно об Антоновой?
– Театральная актриса на пенсии. В московском художественном театре ей не дали главную роль в новой постановке. Она обиделась и хлопнула дверью. Долгие годы она поддерживала близкие отношения с известным театральным режиссером Сергеем Лукиным.
– И что с того?
– Может, вы помните: несколько месяцев назад Лукин погиб в результате дорожно-транспортного происшествия.
– Какое отношение этот режиссер имеет к нашему делу?
– Я сам толком не знаю, за что зацепиться. Поэтому собираю весь материал. Есть пара версий, но они такие хлипкие… Дунь – и разлетятся.
– М-да, я ждал от тебя хотя бы предварительного результата. Запомни: чем версия проще, тем она ближе к правде.
Богатырев задумчиво посмотрел на подчиненного и щелкнул пальцами.
– Ты вот что, послушай… Раз случилась эта история с ногой, я тебя вычеркиваю из списка.
Он взял красный карандаш и что-то нацарапал на бумаге.
– Малая и большая берцовые кости срастаются за три недели, – заволновался Девяткин. – Даже раньше. И врач говорил, что гипс через двадцать дней снимут. Всю жизнь мечтал побывать в Париже.
– Тут дело тонкое, можно сказать, политическое, – покачал головой Богатырев. – Кости, конечно, срастутся. Но после того, как гипс снимут, ты будешь прихрамывать еще недели две-три. Потому что мышцы и порванные сухожилия быстро не восстановятся. А французам известно, что у нас в милиции людей не хватает. Ну, они на тебя посмотрят и решат, что дела наши совсем плохи. Что даже хромых инвалидов берем на службу.
– Не будет у меня никакой хромоты.
– Это ты сейчас так говоришь. Кроме того, тебе много работы подвалило. Не хочу отвлекать от дел занятого человека. Все, свободен. В Париж съездишь своим ходом. Когда получишь премию за образцовую службу.
* * *По дороге в Москву Дорис молча разглядывая темное полотно дороги и хмурое небо. Грач изредка отпускал какие-то замечания и вспоминал следователя.
– Этому сельскому парню можно доверить только одно. Караулить склад со свеклой. Или сенной сарай. Но вряд ли он и с этим справиться. В первый же день растащат и сено, и свеклу.
Он угрюмо замолкал, о чем-то думал, хмурился и взрывался новой тирадой.
– Господи, и где же таких дураков беру? Где их находят? На помойках? Он заявил, что дневник моего отца – это просто бумага, которая ничего не стоит. Какая-то ложка или чашка – это имущество, имеющее свою цену. А мысли великого режиссера – это мусор.
Он прикуривал сигарету, жадно затягивался.
– Для начала пойду на прием к начальнику Главного управления внутренних дел Москвы. Попрошу отправить на место происшествия бригаду квалифицированных криминалистов. А если меня не примут, пойду к прокурору, напишу жалобу. Я их заставлю шевелиться. Эх, черт… Мебель как жалко. До слез. И страховка недавно кончилась. А дневник? Боже мой, дневник…
– Вы можете обить испорченные кресла и диваны новой тканью, – Дорис крепче сжала ручку сумки, лежавшей на коленях. – Подберите похожий материал. Вещи будут выглядеть как новые. Что касается дневника, возможно, он найдется. Всякое в жизни бывает. Может быть, его подбросят.
– Такие вещи воруют не для того, чтобы возвращать, – покачал головой Грач. – Ясно, что этот пойманный бандит действовал по заказу какого-то богатого человека. Он знал, что искать. Устроил в доме кавардак, испортил мебель. Для вида взял какую-нибудь ерунду, серебряные ложки и вилки. На обратной дороге утопил их в реке. Потом передал дневник посреднику, получил деньги. Даже напиться успел до приезда милиции. Но исполнитель, конечно же, не знает имени заказчика. В глаза его не видел. И внешность посредника уже забыл.
* * *Дорис вышла возле гостиницы. Она поднялась на шестой этаж, прошла по коридору, застеленному бежевым ковром. Остановилась у своей двери и вставила магнитную карточку, заменявшую ключ, в прорезь замка. Она вошла в номер, помыла руки и лицо. Усталость тянула ее к кровати, но ясно, что после ночных волнений сна все равно не будет. Она выглянула в окно, села на стул, осмотрелась по сторонам. Набор косметики, всегда лежавший на тумбочке, почему-то оказался на полу. Ноутбук был сдвинут на край письменного стола.
Дорис поднялась, открыла дверцу шкафа, встроенного в стену. Костюм в полоску, который она еще не надевала в Москве, висел не в дальнем конце шкафа, а гораздо ближе. Прозрачная пленка, в которую был завернут синий с золотыми пуговицами пиджак, сорвана. Сейчас половина девятого утра, значит, уборщица еще не приходила. Но в номере кто-то побывал. Дорис взяла сумочку, вышла в коридор, спустилась вниз и оказалась на улице. Прошагав четыре квартала, вошла в помещение почты.
– Сколько идет бандероль по Москве? – спросила она у женщины в синем халате, стоявшей по ту сторону стойки.
– Обычно дня три-четыре.
Что ж, три дня – срок вполне достаточный, чтобы прийти в себя, собраться с мыслями и решить, что делать дальше.
– Бывают задержки?
– Очень редко, – женщина покачала головой и стала упаковывать в пленку дневник Лукина.
Вскоре Дорис вышла на улицу и огляделась по сторонам. Пока она отправляла дневник самой себе на адрес гостиницы, на небо набежали тучи, полил дождь. Дорис зашла в ресторан и присела к столику возле витрины. Дождь заливал стекло, пешеходы бестелесными тенями появлялись ниоткуда и растворялись в серой мгле. Дорис пила кофе и думала, что, возможно, Грач прав. Человек, которому очень хочется получить дневник, не плод расстроенных нервов, он действительно существует. Человек этот жесток и опасен. И в своих поисках он не остановится ни перед чем.
Грач уверял, что еще неделю назад дневник отца находился в банковской ячейке. Грач получил тетрадь, чтобы Дорис почитала этот уникальный документ и, заинтригованная, позвонила в Нью-Йорк знакомому меценату. А дальше все просто: стороны вступили бы в переговоры, сумели договориться о цене, и Грач стал немного богаче. Прошла неделя, как дневник покинул стены банка, а сколько всего произошло. Возможно, из-за этой тетрадки, исписанной неразборчивым почерком, убили невинного человека.
Дориc допила кофе, не дожидаясь, когда дождь кончится, и вернулась в отель, поднялась на этаж. Вышла из лифта, свернув налево, а затем направо. Толстый ковер гасил звук шагов. Коридор был довольно длинный, вокруг стояла такая тишина, будто она осталась одна на всем этаже.
Магнитный ключ уже был в руке, когда из-за ближнего поворота показался невзрачный мужчина среднего роста. За секунду мужчина оказался рядом и, коротко размахнувшись, ударил ее открытой ладонью по лицу. Другой рукой попытался сорвать с плеча ремешок сумочки. Дорис шатнуло, показалось, будто на миг выключили свет, и стало совсем темно. Она вцепилась в сумку мертвой хваткой. Борьба проходила молча, никто из противников не проронил ни слова, не издал ни звука. Дорис, что было силы, тянула сумку на себя, мужчина пытался вырвать ее. Дорис закричала, но крик вышел слабым, тихим. Незнакомец сильнее дернул сумку.
– Лучше дай сюда, сука, – прошипел он.