Дневник покойника
- -
- 100%
- +
В это время Лебедев шуровал в спальне. Он выдвинул ящики комода и вывалил их содержимое на пол, затем стал выбрасывать из шкафов вещи теперешней жены Клокова. Переворачивая матрас, он ненароком заехал по люстре с хрустальными висюльками, разбив сразу два светильника на витых ножках.
– Подождите, – прошептал Клоков. – Бога ради, подождите… Я видел, как племянник что-то прятал в подвале. Только не трогайте фарфор. Я его всю жизнь собирал.
* * *Клоков спустился по бетонным ступеням в подвал. В темноте пищали потревоженные мыши. Лампочка в ржавом отражателе вспыхнула, осветив темные углы, заставленные коробками и ящиками, верстак и старый токарный станок. Тут хранилась негодная мебель, которую жалко было выбрасывать. Пара кресел с плюшевой обивкой, местами прохудившейся, стол с круглой полированной столешницей, на которой гвоздем нацарапали пару нецензурных слов. Поломанные стулья, завешенные паутиной. Пахло собачьей шерстью и жидкостью для выведения клопов.
Кирпичные стены сочились влагой, а на бетонном потолке проступали пятна ржавчины. Клоков с трудом пробирался между залежами барахла, за ним, ритмично постукивая костылем, двигался Девяткин. Замыкал шествие Лебедев. Настороженный и мрачный, он будто чувствовал что-то недоброе. На всякий случай он снял пистолет с предохранителя и переложил его из подплечной кобуры в карман куртки.
– Копите эту рухлядь для потомков? – спросил Девяткин.
– В хозяйстве все пригодится, – ответил Клоков. – Мой отец никогда ржавого гвоздя не выбрасывал. А увидит, что гвоздь на дороге валяется, наклонится и подберет. Такие люди. Умели деньги считать. Не то, что мы.
Он повернул направо, нашарил на стене выключатель и зажег лампу в дальней части подвала. Тут старого хлама было меньше. Отдельно стоял пожелтевший от времени холодильник, пара велосипедов со спущенными шинами. В углу раковина с краном, из которого капала вода. На самодельном столе, сваренном из листов железа и арматуры, стояла кастрюля и пара грязных тарелок.
Клоков забрался коленями на стол, вытащил из стены пару кирпичей и аккуратно положил на столешницу. Запустив руку глубже, достал еще три кирпича. Девяткин с Лебедевым стояли за его спиной и переглядывались. Клоков запустил руку в образовавшуюся дыру, прижался щекой к стене, пытаясь до чего-то дотянуться.
– Нет, руки слишком короткие, – оглянувшись, он посмотрел на старшего лейтенанта Лебедева. – Вот вы достанете. У вас и рост высокий и руки как эти… Длинные.
– Полезай, – скомандовал Девяткин.
Забравшись на стол, Лебедев встал на него коленями и сунул руку в темный проем. Он засопел, пытаясь зацепиться за что-то кончиками пальцев. Придвинулся ближе, прижался плечом к стене, вытянул руку во всю ее длину.
– Ой, что-то скользкое, – хрипло прошептал Лебедев. В подвале было нежарко, но лицо блестело от пота. – Ух… Скользкое и липкое. Никак не ухвачу. Зацепиться не могу. Надо бы дальше руку просунуть.
– Так просовывай, – Девяткин почему-то тоже перешел на шепот.
Лебедев еще плотнее прижался к стене, вытянул руку так далеко, как только мог. Хозяин дома попятился назад и отвернулся. Девяткин, навалившись на палку и костыль, стоял неподвижно. Он нахмурил лоб, словно ожидал какой-то пакости.
– Достал, тяну….
Лебедев вытащил руку из дыры и бросил на стол запечатанную в целлофан пачку вермишели. Девяткин осмотрел добычу и не смог сдержать вздоха разочарования.
– Обычная вермишель, – сказал он. – Точнее, не совсем обычная. Произведена на первом образцовом комбинате. Это звучит.
Он повернулся к хозяину.
– Ты что, издеваешься?
– Мой племянник, когда вышел из заключения, какой-то чудной ходил, – Клоков часто моргал глазами. – Будто пыльным мешком прибитый. Он купил ящик тушенки, рассовал банки по всему дому. Купил вермишель. Ночью варил и ел. Ему казалось, что еды слишком мало. И что в магазине эти чертовы макароны кончатся. И тогда придется голодать. Через пару недель это прошло. Вы еще в тайнике посмотрите.
Девяткин протянул Лебедеву свою палку. Старший лейтенант гнутой рукояткой зацепил что-то, дернул на себя. Через минуту все трое склонились над столом, на котором лежал рюкзак из синтетической ткани. В кармашках пакетик с белым порошком, пистолета Макарова со спиленными номерами и глушитель к нему, две коробки с патронами. В большом отделении рюкзака – пара байковых рубашек, тренировочные штаны, толстая пачка денег, перехваченная резинкой. И еще три заточки с деревянными рукоятками, сделанные из обычных трехгранных напильников.
Девяткин вертел в руках заточку.
– Это штука подпилена в основании. Втыкаешь такую, например, в грудь жертвы, дергаешь рукоятку вниз или вверх. Лезвие обламывается и остается в теле жертвы. Один удар. И он всегда смертельный. Что важно: на убийцу не попадает ни капли крови. Кстати, актриса Лидия Антонова была заколота такой штукой. Похоже, твой племянник сам изготавливал эти игрушки. Для себя или на продажу. На том станке, что возле двери, а?
– Не знаю, – Клоков опустил взгляд.
– Что ж, надо звать понятых, – сказал Девяткин. – Будем оформлять изъятие.
Глава 6
Павел Грач оставил машину в квартале от того места, где была назначена встреча со старшим братом. Моросил дождь, пришлось поднять воротник плаща и надвинуть на глаза козырек кепки. Узкий переулок, поднимавшийся вверх, был пуст. Только на противоположной стороне пожилая женщина старалась справиться с зонтом, который ветер вырывал из рук.
Грач шагал неторопливо, словно хотел отсрочить встречу. После того, как Игорь последний раз вышел из тюрьмы, они виделись всего пару раз. Игорь приглашал младшего брата, чтобы поболтать и выпить вина. Встречи происходили на разных квартирах, потому что брат взял за правило не ночевать две ночи подряд на одном месте. Первый раз они увиделись в высотном доме на Рязанском проспекте. Игорь был немного пьян и настроен на лирическую волну, вспоминал какие-то полузабытые эпизоды детства, смешно их рассказывал. Он ни словом не помянул отца, не приставал с вопросами, и младший брат ушел за полночь с легким сердцем.
Второй и последний раз они встречались пару недель назад в прекрасном старинном доме, что в десяти минутах езды от Красной площади. Квартира была дорого и со вкусом обставлена. Павел хотел спросить, чьи это хоромы, но вовремя вспомнил, что брат не любит лишних вопросов. В тот раз Игорь завел разговор о дневнике отца. Дескать, кто-то пустил слух, будто та тетрадка не сгорела вместе с автомобилем. Интересно, у кого она. Надо бы достать дневник и почитать его на досуге. Так, ради любопытства.
Павел лишь пожал плечами и ответил в том смысле, что если тетрадь и сохранилась, в чем он очень сомневается, скорее всего, она у двух ближайших друзей отца. Может быть, у актера Свешникова Бориса Ефимовича. Или у Лидии Антоновой, в прошлом тоже артистки. Отец доверял этим людям, по-своему любил их, и если уж оставил личные записи, – только им.
«Значит у Свешникова или Антоновой? – переспросил брат. – Что ж, придется их побеспокоить. Хочется почитать изящную словесность отца». И засмеялся, будто удачно пошутил. «Зачем тебе дневник?» – набравшись храбрости, спросил Павел. Игорь сидел за обеденным столом, с которого только что убрали грязные тарелки, и держал в руках охотничий нож, словно собирался воткнуть лезвие кому-то под ребра. Но рядом не оказалось достойного кандидата. В эту секунду Павел почувствовал, как от безотчетного страха похолодели кончики пальцев. «Просто интересуюсь», – Игорь сделал короткий замах и всадил нож в полированную поверхность стола.
И вот сегодня новая встреча, и новый уже третий адрес квартиры, где временно остановился брат.
* * *Павел вошел в темный внутренний двор и стал пешком подниматься на пятый этаж. Он делал остановки в конце каждого лестничного марша. А про себя повторял слова, которые скажет, когда речь зайдет о дневнике отца. Во-первых, надо сказать: «Отцовой писаниной я никогда не интересовался. Что он мог записывать? Разве что анекдоты. Или чего по работе». Во-вторых: портфель отца наверняка сгорел во время автомобильной аварии. А с ним сгорели все записи. Только врать надо убедительно, говорить ровно, без дрожи в голосе.
Конечно, еще остается один вариант: сознаться во всем. Сказать, что отцовские записи Павел получил, когда вступал в права наследства. Наличные деньги и ту тетрадь ему выдали в депозитарии банка. Павел сразу решил, что дневник – штука дорогая. Надо бы обрисовать круг лиц, заинтересованных в приобретении уникального документа. В тот день, пошелестев страницами, Павел подумал, что у покойного отца был плохой почерк. Его писанину надо долго разбирать, пока воткнешься, что к чему.
Дело, помнится, было к ночи. Он сидел на кухне отцовской квартиры и смолил одну сигарету за другой. Давно стемнело, на небе висела луна, пахло жареным луком. И тут раздался телефонный звонок. Он услышал приятный женский голос. Незнакомка попросила прощения за беспокойство и представилась: Дорис Линсдей, искусствовед, старший сотрудник Музея современного театрального искусства из Нью-Йорка. Павел привстал с табуретки.
Дорис сказала, что пишет статью о творчестве Сергея Лукина и в ближайшее время будет в Москве, чтобы поговорить с его родственниками и коллегами. Грач осторожно завел разговор о вещах, оставшихся после смерти отца. И спросил, не заинтересован ли музей в их покупке. Дорис ответила в том смысле, что это, пожалуй, осуществимо. Но предметный разговор пока вести рано. Грач положил трубку, погладил ладонью обложку отцовского ежедневника и подумал, что на ловца и зверь бежит. Богатые американцы наверняка отвалят за тетрадку большие деньги.
Павел остановился посередине лестничного пролета, достал платок и вытер лоб. Он подумал, что плохо знает Игоря. Еще мальчишкой брат мальчишкой связался с местной шпаной и взрослым вором неким Шпагиным. И покатился по наклонной плоскости.
Родители устроили Игоря в Суворовское училище, надеясь, что военная дисциплина исправит его несносный характер. Но эксперимент закончится пшиком. Из училища мальчишку турнули, а в пятнадцать лет он уже попал в тюрьму для малолетних преступников. С той поры жизнь старшего брата следовала по маршруту: тюрьма – воля – тюрьма. Если вспоминать те немногие подробности, что известны об Игоре, становится страшно и омерзительно. Кажется, так было всегда, всю жизнь этот страх жил где-то под кожей, бродил в крови, словно заразная болезнь, от которой нет лекарства.
Павел остановился перед металлической дверью и, мысленно осенив себя крестным знамением, нажал кнопку звонка.
* * *Радченко переступил порог гостиничного номера. Максим Попович из отдела безопасности сидел у распахнутого настежь окна. Он задрал ноги на подоконник и прихлебывал кофе из бумажного стаканчика.
– Привет, – сказал Радченко. – Ты заступил на дежурство вчера в десять вечера? Значит, можешь отправляться домой. Теперь моя очередь.
– Спасибо, но я останусь, – Попович извлек из кармана немецкую губную гармошку с серебряными накладками и сыграл мелодию, отдаленно напоминающую «Мурку». – Эти дежурства в гостинице сейчас как нельзя кстати.
– В смысле?
– Я с Тамарой побил горшки. Хочу, чтобы она, оставшись одна, подумала о наших отношениях. Все взвесила. И решила для себя: есть ли смысл дальше строить супружескую жизнь. Ну, чего стоишь? Свари себе кофе. Тут все учтено. Здоровенный номер, две широкие кровати, интернет. Плюс пуховые подушки и шикарный вид из окна. Внизу бассейн, солярий, тренажерный зал. Я бы тут остался навсегда, если бы не дикие цены.
Радченко набрал телефон, услышав в трубке женский голос, и спросил, можно ли зайти прямо сейчас. Он вышел в коридор и постучал в соседнюю дверь. Дорис оказалась моложавой блондинкой с серо-голубыми глазами и спортивной фигурой. Она протянула руку и спросила по-русски, хочет ли Дима содовой. Отказавшись, Радченко прошел в номер, присел к столу и похлопал себя ладонью по колену, решая, с чего начать разговор. Но Дорис опередила его:
– Наверное, для начала надо выложить мою московскую историю. Только, забегая вперед, скажу вот что. Я не уеду отсюда, пока не соберу материал для книги о Лукине. Даже если мне будут угрожать, все равно не уеду. А вас прошу быть со мной рядом.
Радченко молча кивнул, мол, все инструкции я уже получил от начальника. Дорис говорила минут двадцать, построив свое повествование по хронологическому принципу. Она взяла в руки записную книжку, прочитала заметки, которые делала с первого дня работы в Москве, и сопроводила их короткими комментариями.
Когда история закончилась, Радченко задал несколько вопросов. Исчерпав их запас, он сказал:
– Я не стану делать скороспелые выводы. Но трудно представить, что весь сыр-бор начался из-за дневника театрального режиссера. Пусть это известный талантливый человек, но… Он не популярный политик, не глава секретной службы и не крупный религиозный деятель. На моей памяти нет случаев, когда записи творческих людей становились бы предметом охоты бандитов. Скажите вот что: этот дневник представляет какую-то художественную ценность?
– Все записи Лукина представляют ценность. В том числе художественную.
– Я не то имею в виду. Там есть что-то важное не только для самого покойного режиссера, но и для людей важных, обремененных властью, влиятельных?
– Там есть записи о московских и иностранных режиссерах, о приятелях, знакомых. Есть несдержанные, даже оскорбительные замечания об актрисах и актерах, с которыми он работал. Но это все сугубо личное. В тех фрагментах, что читала я, ничего не написано о политиках или крупных бизнесменах.
– Ладно, будем разбираться.
– Я должна вернуть дневник Грачу, только не знаю, как это лучше сделать. Вы поможете?
– Конечно, – кивнул Радченко. – Где дневник?
– Понимаете ли… Я забыла сказать главное. По возвращении с дачи Лукина я сердцем почувствовала: должно случиться что-то недоброе. Это чувство близкой опасности сослужило добрую службу. Когда я шла коридором гостиницы, на меня напал человек, вырвал сумку. Порылся в ней и убежал. Часом раньше в сумке лежал дневник. Но я успела отправить его почтой на адрес этого же отеля. Мне сказали, что бандероль дойдет через три-четыре дня. Но прошла уже неделя. Кажется, дневник где-то потерялся. На почте его нет. И в гостиницу, где я раньше жила, его не доставили.
– Квитанция и чек у вас есть? Хорошо. Тогда я туда съезжу прямо сейчас. И в отель, где вы останавливались, загляну. Скажите, вы бы узнали того человека, который напал на вас в коридоре гостиницы? Запомнили какие-то особые приметы?
– Никаких особых примет я не заметила. Это невзрачный человек средних лет. В сером костюме и немодном галстуке. Вроде вашего. Простите…
– Завтра я надену модный галстук, – пообещал Радченко. – У вас есть ко мне вопросы?
– Еще я хотела сказать… Сначала я не хотела в этом сознаваться. Но надо сказать всю правду, а не половину. Грач выделил мне на чтение три дня. Но дело шло очень туго. Я сразу поняла, что не успею дочитать. И тогда я…
– Понятно, – кивнул Радченко. – Вы использовали портативный сканер. И сохранили текст в электронной памяти. Я сам иногда использую такую технику.
– Не весь текст, только часть. Я хотела прочитать и уничтожить этот материал. Публиковать его нельзя по этическим и правовым соображениям. Вот, возьмите. Вы можете перегнать текст на компьютер и распечатать его. Почитайте. Но только никому не давайте в руки.
Она вытащила из сумочки и положила на стол предмет, похожий на большую сплюснутую авторучку с желтым дисплеем посередине. Радченко повертел сканер в руках и сунул его во внутренний карман пиджака.
* * *Дверь открыл незнакомый человек в черной рубахе с закатанными по локоть рукавами.
– Ты что ли Павел? – спросил он.
Грач, робея, кивнул. Человек поманил гостя желтым от табака пальцем, мол, заходи. Закрыл дверь на все замки, накинул цепочку и пошел вперед по длинному коридору. Павел оказался в просторной комнате и застыл на пороге, вдыхая запах пыли, табачного дыма и какой-то отвратительной кислятины, будто по полу разлили огуречный рассол.
Он дождался, когда глаза привыкнут к полумраку и осмотрелся. Комната обставлена мебелью, вышедшей из моды лет двадцать назад. Окна занавешены, брат задергивал шторы даже днем. Под потолком горела запыленная люстра. В углу светился экран телевизора, что-то бормотал диктор. В другом углу на диване беспокойно ворочался во сне бородатый мужчина.
Брат сидел перед окном за низким столиком и пил кофе.
– Садись, – сказал он вместо приветствия.
Грач обвел комнату глазами, прикидывая, где бы приземлиться. То ли на диван, где спит тот мужик, то ли на табуретку, что стоит возле телевизора. Но тут появился тот мужик, что открывал дверь, он поставил посередине комнаты стул и молча вышел. Павел, стараясь держаться свободно, скинул кепку, повесил плащ на спинку стула.
– Скажи мне такую вещь: я когда-нибудь причинял тебе неприятности? – без предисловий начал Игорь. – Ну, если забыть тот детский эпизод, когда я позаимствовал у тебя копилку с мелочью.
– Нет, конечно, нет, – Павел почувствовал, как начинает дергаться веко правого глаза. – Ничего такого не было.
– А почему ты занимаешься кидаловым?
Павел подумал, что брат, прошедший тюрьмы и лагеря, всегда вежлив. Он избегает крепких выражений, употребляет ругательные или блатные словечки лишь в минуты крайнего душевного раздражения.
– О чем ты? Я не понимаю.
– Хорошо, я объясню, – Игорь взял с журнального столика зажигалку и протер ее кусочком замши, который всегда носил с собой. – Только скажи мне такую штуку. После смерти отца, остались кое-какие деньги, осталась его квартира, его дача, машина «ауди». Но я не взял себе ничего. Ни копейки, ни рубля. В пятикомнатной квартире отца, я думаю, тебе не очень тесно. И дача немаленькая. И деньги не стали для тебя лишним бременем. Я ничего не требовал взамен, не ставил никаких условий. Так?
– Совершенно верно, – Павел шмыгнул носом. – Спасибо тебе. Господи, от всей души…
– Последнее время я интересовался дневником отца, – продолжил Игорь. – Потому что подозревал, что он не сгорел. И может попасть в чужие руки. А я этого не хочу. Такая мелочь… Какая-то жалкая тетрадка с никчемными записями. Ты назвал мне имена людей. Двух пожилых актеров. Лидии Антоновой и Бориса Свешникова. Это ведь ты сказал, что дневник наверняка у них?
– Я просто высказал предположения. Это лучшие друзья отца. Я же говорил, они…
– Ты знаешь, что Антонова погибла?
– Читал в газете, – кивнул Павел. – Очень жаль. Милая такая женщина. Кстати, она хорошо пела. Да… И еще играла на рояле.
– Ну вот видишь: играла на рояле. Могла бы еще поиграть.
Павел молчал, косил глазом в угол, где на диване ворочался незнакомый бородатый мужик.
– Уведите отсюда эту чертову шлюху, – сказал мужик и, не открывая глаз, с головой накрылся несвежей простыней. – Она больна гонореей.
– Теперь я хочу услышать правду.
Игорь переложил с места на место сложенную вдвое газету. На поверхности стола под газетой лежал охотничий нож с длинным широким лезвием и толстой костяной рукояткой. Грач-младший подумал, что жить ему осталось несколько минут. Сегодня он умрет от того, что его печень или сердце проткнут этим страшным ножом. Тело вынесут из этого притона в разобранном виде. Руки, ноги, голова, расфасованные в отдельные пакеты. Закопают где-нибудь за городом или сожгут в бочке. Вот тебе преступление и наказание в одном флаконе. Почти как у Достоевского. Только крови больше.
А брат будет вечером развлекаться с какой-нибудь девицей или засядет за карты. К тому времени он обо всем забудет.
Павел продолжал молчать, решив, что, пустившись в долгие бестолковые объяснения, только приблизит свою кончину. Сейчас не надо ничего объяснять, не надо поминать тот дневник. Надо давить на жалость, напомнить о родственных узах. Тогда, возможно, он выйдет из этой комнаты на своих ногах.
– Я долго терпел твою лживую жлобскую натуру, – сказал Игорь. – Но терпелка больше не работает. Отсохла и отвалилась. Я не могу смотреть, как ты тут фуфлом крутишь. Вопрос стоит так. Или ты первый раз в жизни говоришь правду. Или…
– Что «или»? – Павел сжался на стуле, втянул голову в плечи.
Игорь не ответил.
– Я ведь брат твой, – Павел почувствовал, как от страха сводит судорогой живот и хочется икнуть. – Твоя родная кровь. Ближе тебя у меня никого не осталось. И у тебя тоже. Я за тебя на край света пойду, ради тебя… Пойду… И там на краю света…
Он запутался в словах и замолчал.
– У тебя минута на раздумье.
Павел сжал зубы до боли, он не мог сказать правду. Но и соврать не мог. В наступившей напряженной тишине явственно и четко прозвучал голос телевизионного диктора:
– Специалисты утверждают, что в этом году удастся собрать добрый урожай картофеля. Наш корреспондент побывал в одном из подмосковных хозяйств и убедился, что картошка уродилась на славу…
* * *В следующую минуту Павел бухнулся на колени и, вытянув руки вперед, дополз до кресла, в котором сидел брат. Согнув спину, ткнулся мокрым носом сиденье и, выдавив из себя несколько мелких слезинок, размазал их по щекам. Потом искательно снизу вверх заглянул в глаза брата и пробормотал:
– Прости меня, Игорь. Прости бога ради. Я просто в долгах запутался.
В следующие десять минут, не поднимаясь с колен, Павел рассказал старшему брату все, что знал о дневнике отца, о Дорис Линсдей, которой он поверил, но обманулся в лучших чувствах. Он не утаил ничего, решив, что жизнь всего одна, и укорачивать ее из-за денег, пусть даже денег больших, нет резона.
Брат внимательно его выслушал, задал несколько уточняющих вопросов и, кажется, остался доволен. Он погладил Павла по голове, как верного пса. И даже потрепал по щекам, мокрым от слез, что Грач-младший воспринял как высшее проявление родственной любви. На душе сделалось так спокойно и радостно, будто в эту минуту он заново появился на свет, а впереди ждала бесконечная счастливая жизнь, наполненная солнцем и счастьем, жизнь, которую только предстояло прожить.
– Хорошо, теперь мы поработаем вместе, – сказал Игорь. – И тебе наверняка перепадет крупная премия. А, как ты на это смотришь?
Грач-младший заплакал еще выразительнее.
– В какой гостинице остановилась Дорис?
Павел назвал адрес.
– Послушай, – Павел терся лбом о кресло, словно выпрашивал еще одну маленькую порцию ласки. – Зачем тебе эти записи? Ведь это полная ерунда.
– Я отвечу честно, хотя отвечать не хочется. У меня много врагов. А друзей мало. Это нормально, иметь много врагов и мало друзей. Так вот, если отцова тетрадка попадет не к тем людям… Число моих врагов превысит критическую отметку. И тогда… Тогда я недолго проживу. Я удовлетворил твое любопытство?
Игорь резко поднялся, вышел из комнаты и пропал в темном коридоре. Бородатый мужик на диване сладко застонал во сне и позвал какую-то Варвару. А телевизионный диктор, закончив с картошкой, начал читать хронику официальных событий.
Глава 7
На почте женщина администратор заглянула в компьютер и сказала, что бандероль, отправленную госпожой Линсдей, три дня назад доставили в гостиницу по такому-то адресу. Там почту принял начальник курьерской службы, о чем имеется соответствующая отметка.
Женщина пощелкала клавишами компьютера:
– Других данных нет, – сказала она.
– Бандероль не дошла до адресата, – ответил Радченко.
– С гостиницами всегда проблемы, – сказала женщина. – Мы доставляем почту в отели. Клерки разносят корреспонденцию по номерам или выдают постояльцам через администратора. Такова практика. Но бывает, что человек съехал, а почта для него пришла. Тогда письма или бандероли возвращают назад, к нам. На этот раз назад ничего не приходило. Значит, адресат все-таки получил бандероль. Или… Ее получил кто-то другой.
– Спасибо, – Радченко усмехнулся. – Вы мне очень помогли.
Через четверть часа он стоял перед столом начальника службы безопасности того отеля, где прежде жила Дорис. Представительный мужчина в синем костюме по имени Николай Андреевич расположился в тесном кабинете, что находился по соседству с центральным входом. Выслушав адвоката и внимательно изучив его документы, Николай Андреевич сказал:
– Ошиблись они там на почте. Никакая бандероль на имя той американки к нам не поступала. Ну, чего с людьми не бывает, ошиблись.
– Боюсь, что ошибаетесь вы, – ответил Радченко и положил на стол справку с почты. – Тут написано, что бандероль…
– Вижу, – оборвал посетителя Николай Андреевич. – Только для меня это не документ. Если есть претензии к отелю, напишите заявление на имя…
– Я не стану писать заявлений, – сказал Радченко и положил на стол визитную карточку журналиста, известного всей Москве своими скандальными статьями. – Предлагаю так. Информация о бандероли не получит огласки. Мужской разговор: только вы и я. В противном случае, буду вынужден обратиться к этому человеку, моему близкому другу. Он давно собирается написать статью о вашем отеле. И о его владельце. Который до сих пор проходит по милицейской картотеке, как преступный авторитет. Мой друг собрал уже целое досье. Но ищет новые факты. И я их подброшу. После публикации приличные люди станут обходить вашу ночлежку стороной.