- -
- 100%
- +
– Вы очень красиво пишете, Дилан. – Меж лопаток вновь ударило мерзкое чувство и растеклось вверх и вниз по всему телу, своим давлением напомнив саспенс. – Простите, мне пора.
– Мисс Ковальски.
Девушка уже развернулась и коснулась подушечками пальцев края двери, однако покорно остановилась. Фотограф протянул ей прозрачную перчатку – чуть ли не с болью, точно отрывая от сердца кратковременный подарок. Знал, что каждый элемент одежды полагается вернуть танцовщице после окончания выступления или мероприятия.
– Благодарю.
На прощание она улыбнулась и едва не выхватила аксессуар из пальцев мужчины, будто боялась лишний раз промедлить или прикоснуться к нему, и упорхнула обратно в гримёрную, нетерпеливо захлопнув дверь чуть ли не перед носом Дилана. Через несколько томных мгновений раздались отдаляющиеся шаги.
Игривое настроение растаяло. Ханна не догадывалась, что было тому виной: короткая разлука или холод, точно резко дунувший от Соболева. Он так и стоял у кресла, на котором лежали букеты цветов и коробки конфет, держал в руках очередную любовную записку, только сейчас удосужившись оторвать от неё взгляд, но не бросил листок, не отступил назад. Напротив, потемневшие глаза так и твердили, кого сейчас выставят крайним.
– Тот самый фотограф, которому ты строила глазки?
Грубый, но в то же время казавшийся равнодушным тон вышиб из неё воздух. Пришлось сделать долгий вдох, чтобы хоть как-то прийти в чувства и не дать рассудку ускользнуть.
– Я позировала для снимка.
– Его ты сейчас держишь? Покажи.
Ханна не понимала, что это было: Виктор даже не заставлял, а она уже неосознанно протягивала подарок, ставший обнажением души. С доскональностью он изучал каждую тень и каждый блик, будто те были способны сказать больше слов, после же перевернул снимок. Его глаза не сверкнули даже тогда, и она с испугом осознала, что мужчина однозначно слышал всё, как бы ни погружался в содержание каждого письма.
И всё-таки что-то переменилось в его взгляде, когда он прочитал последние строчки, однако тяжело было сказать, что именно напугало Ханну в реакции Виктора: контролируемые эмоции или, напротив, ревность и злость, так и рвущиеся наружу.
– И тебя ничего не смутило?
– А должно было? – Девушка, лишь бы занять себя и как-то разбавить обстановку, шаталась про гримёрной в поисках вазы или хоть какой-нибудь другой подходящей для букета ёмкости.
– Ханн, не прикидывайся идиоткой. А если не прикидываешься, то мне придётся разочароваться в тебе.
Она обмерла, едва не выронила цветы, после прижала их к груди крепче – настолько, что хрупкие стебли едва не затрещали. Глаза больше не моргали, а сбивчивое дыхание напоминало обрывистое сипение.
– Вик, я правда не понимаю, что не так. – Она чувствовала, что ступает по грани, потому говорила осторожно, с каждым словом ощущая покалывание и сухость в полости рта. – Ты ревнуешь из-за одного кадра и стихотворения?
– Ты мне казалась умнее. – Мужчина небрежно тряхнул фотографией, будто то было способно отогнать отвратительное чувство неизвестности. – Ты думаешь, он случайно наткнулся на твою гримёрную? Не успел поговорить в зале, потому сделал это здесь, где вы тет-а-тет?
– Ему нужно было время, чтобы проявить снимок, – та ответила совершенно спокойно, хотя руки дрогнули, когда бережно укладывали лилии на стол. – Да и букет совсем свежий. Мне кажется, он не мог взять его с собой заранее.
– А мадонной назвал случайно? Тебя никто так не называет, кроме меня. Когда мы наедине.
– Это просто совпадение! – но её голос осёкся. Тревога стала пробираться в чуть ли не каждую клеточку похолодевшего тела.
– Люди искусства не могут мыслить одинаково, ma chérie.
Его ласковое обращение только усугубило ситуацию, загнало в тупик. Ханна не знала, что сказать. Ноги ослабли, и она рухнула на стул, зарылась в хрустнувшие от слоя лака волосы, случайно смазав стрелку, нарисованную чёрными тенями. Хотелось лишь одного – залпом выпить стакан прохладной воды, чтобы привести себя в чувства.
– Это нормально, что человек может вызывать одинаковые ассоциации у разных людей, – танцовщица успокаивала не то себя, не то возлюбленного. Казалось, тщетно, ведь колени всё равно затряслись.
– Да он же самый настоящий маньяк, Ханн! – Не то гневный, не то отчаянный стук кулаком по столу заставил подскочить. – Сегодня фотографирует из зала и посвящает стихотворение, завтра пригласит в закусочную выпить кофе, послезавтра предложит место на первой полосе «Таймс»[1], но снимок потребуется сделать в его студии – чтобы освещение было правильным, а для этого нужно соответствующее оборудование, знаешь ли. Слово за слово в тот же вечер я обтрезвоню Дмитрия и пригрожу ему открутить голову, если тебя не отыщет и не привезёт домой в течение часа, потому что на связь не выходишь и не возвращаешься. А найдём мы тебя, подняв на уши чуть ли не всех полицейских, только через несколько дней в чёрном чемодане, брошенном в кювете за городом. И хоть бы просто расчленённую, без следов изнасилования, пыток и прочих издевательств.
От его слов перед глазами девушки невольно встала пугающая картина: малознакомые, но казавшиеся такими искренними лазурные глаза налились кровью в предвкушении, голоде до жестокости. Изящная, но сильная рука хватает запястья до ноющей боли, вжимая в холодный пол и оставляя тёмные синяки. Лезвие надавливает на шею, рассекая нежную кожу. Отчаянный вопль, сорвавшийся на хрип, тонет в омерзительном звуке, напомнившем хлюпанье, когда нож погружается глубже, а его прохлада мешается с жаром хлынувшей крови.
Она была всюду: на изрезанных в попытке защититься ладонях и плечах, на ранее очаровательном, теперь же изуродованном лице. Растекалась липкой лужицей на полу, ощущалась металлическим вкусом во рту. Сверкала хаотичными брызгами на лице убийцы, которое с каждым мгновением всё сильнее заволакивала пелена слёз и пугающей, но вместе с тем дарящей облегчение темноты.
Виктор не то взволнованно, не то грубо встряхнул танцовщицу за плечи, вырвав из забытья. Она смотрела на него так напуганно, так невинно и доверчиво, будто ребёнок, и этот блеск – чистоты или слёз? – в её глазах заставил мужчину тяжело сглотнуть. Но он подавил искру сочувствия, решив, что дело нужно довести до конца. Здесь и сейчас. Пока не поздно.
–Вот и думай теперь, от кого принимать комплименты и подарки, а от кого – нож в спину.
– Прошу тебя, хватит! – Тошнота всё подкатывала к горлу, а Ханну накрывало волной истерики. – Мужчину ревность не красит, а только опускает!
Хлопок по лицу отдался жжением в щеке и гулом в ушах. От переживаний, если они и вспыхнули на миг, не осталось и следа – только злость, ранее сдерживаемая и наконец-то выплеснутая. Девушка пошатнулась от неожиданного удара и его силы, прижала дрогнувшую ладонь к покрасневшей коже.
Виктор не позволил ей не то чтобы осознать происходящее, а даже перевести дыхание: дёрнул за запястье, заставив оторвать кисть от потеплевшей щеки, потянул на себя, из-за чего Ханна на подкосившихся ногах чуть не рухнула на Соболева, вцепился в её лицо, да так, что челюсть заныла, а из губ вылетел звук, похожий на рваный скулёж.
– Не стоит путать ревность и волнение, милая моя. – Ханна испугалась не на шутку, разглядев нервную улыбку на лице возлюбленного. Ей казалось, что в его голосе звучит угроза. – Ревность – удел неуверенных в себе мужчин, которые не знают, как удержать даму.
Она дёрнула головой, но Виктор, напротив, только крепче сжал пальцы, из-за чего, казалось, челюсть вот-вот сведёт. Осталось только смотреть в его тёмные глаза, как он того и требовал.
– Но я знаю, что мне не к чему ревновать. Ты ведь, кажется, не дурочка и понимаешь, что я дал и могу дать тебе куда больше, чем какой-то фотограф, о котором ты тем более не слышала прежде.
Ханна застыла, но ногти инстинктивно впились в кожу на чужих руках – Виктор даже не поморщился. Пусть порой он казался темпераментным, сейчас же мастерски сохранял самообладание. Его взгляд остыл, голос не дрожал от с трудом сдерживаемых эмоций.
– Я тебе предлагаю вот что: ты выпьешь успокоительное, придёшь в себя, и мы забудем о случившемся. Сделаем вид, что ничего не было, и просто будем жить дальше. Устраивает?
Поняв, что иного выхода не остаётся, она аккуратно, едва заметно кивнула – и Виктор ослабил хватку, даже бережно провёл пальцами по нежным щекам, будто убаюкивая. После осторожно, но настойчиво усадил обратно на стул, достал из барсетки тёмный пузырёк. Несколько прозрачных капель разбились о поверхность воды в стакане, и Ханна без лишних раздумий выпила.
Дальше они молчали. Просто в абсолютной тишине, воцарившейся так неожиданно, Ханна смывала яркий макияж и одевалась, а Виктор вызывал шофёра, чтобы тот отнёс все подарки в автомобиль.
По дороге у девушки закружилась голова, хотя раньше её никогда не укачивало. Однако она отнеслась к этому совершенно спокойно и списала всё на недавние переживания и пугающую игру воображения, просто прикрыла глаза и положила голову на плечо возлюбленного, даже не пожаловавшись на непонятную смесь чувств: то необычную и неизвестную, то приятную.
Она удивилась тому, что впала в дрёму: поездка прошла будто по щелчку пальцев, а сейчас её несли. По теплу рук и по их осторожным прикосновениям, даже не разомкнув веки, Ковальская поняла, кто именно её несёт, а потому позволила себе прижаться ещё недавно ударенной щекой к излюбленной груди.
Она чувствовала, как её усаживали на пышную кровать, как чужие пальцы медленно тянули застёжку платья вниз, опускали мрачно-оранжевые рукава-фонарики, помогая высвободить из них размякшие руки. Она понимала, что это не несёт никакого интимного подтекста – Виктор лишь помогает раздеться после тяжёлого вечера, – однако кожа распалялась от каждого его даже случайного прикосновения. Девушка практически вслепую прижалась к нему, обняла за шею, задышала в неё тяжелее, прошептала что-то невнятное, напомнившее: «Я хочу».
Ханна не слышала его совсем тихий, но довольный смешок. А после всё смешалось в удовольствие. Поцелуи сыпались абсолютно хаотично, обжигая и заставляя дрожать в нетерпении. Пальцы вырисовывали странные узоры на коже, покрывшейся мурашками.
Она была послушна. Выгибалась навстречу, охотно отвечала на каждый поцелуй, не торопила – трясущиеся пальцы не осмелились коснуться пуговиц на мужской рубашке. Лишь просила, но вместе с тем покорялась каждому его действию.
Она желала его так сильно и так страстно сейчас, что, пожалуй, не могла даже представить, что так хотеть вообще возможно.
Когда её губы находили его, Ханна ликовала. Поцелуи, прикосновения и высшая степень близости были для неё необходимы, будто воздух. Странное чувство, но до того приятное, что голова отключилась. От девушки осталась только оболочка, так жаждущая чего-то непозволительного.
Блаженный стон растворился в глубоком мраке, перешёл на сбивчивое дыхание, совсем скоро утихомирившееся: изнурённая, девушка вновь погрузилась в лёгкий сон. Виктор улыбнулся, оставил долгий, ласковый поцелуй на её вспотевшем лбе, накинул чёрный халат, небрежно завязал длинный пояс и закурил, оперевшись об извилистые перила балкона и впустив в спальню ночную прохладу.
Потребовалось несколько потоков горького дыма, чтобы заставить девушку нехотя разлепить веки. Эйфория притуплялась, а к горлу подступали сухость и лёгкая тошнота. Приятное головокружение сменилось гудящей болью. Ханна поморщилась, приложила ладонь ко лбу, медленно приняла сидячее положение, левой кистью вжавшись в матрас. Голодно выпила полный стакан воды, заботливо оставленный Виктором на прикроватной тумбе. Сквозь туман перед глазами различила его силуэт на балконе, но не пожелала подойти к нему и обнять со спины. Напротив, опрокинулась обратно на подушки, прикрыла глаза, сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь переварить случившееся. И только тогда осознала, что предложенная таблетка вряд ли была простым успокоительным.
Казалось, боль должна была заставить плакать, но она, наоборот, отрезвила: Ханна вытерла хоть как-то привыкшие к темноте намокшие глаза и разжала кулаки. Ногти оставили на ладонях следы цвета бледного индиго и царапины едва не до крови.
VI
– Ты сегодня более задумчива, чем обычно.
Ханна поддалась вперёд, отстранившись от спинки светлого лежака, и непонимающе взглянула на Дарью. Та вытерлась полотенцем, скинула его в светлую плетёную корзину и легла рядом, откинувшись на спинку своего лежака.
– А вода замечательна. Не то что в море. – Клинова положила солнцезащитные очки на столик и чуть опустила шляпу, большими соломенными полями закрыв от солнца лицо. – Вода освежает не только тело, но и голову.
– Не совсем люблю бассейны. – Девушка отпила немного коктейля, поигралась трубочкой с подтаявшими кубиками льда.
– А жаль, – дама ответила не то досадливо, не то равнодушно, и сделала глубокий вдох и долгий выдох влажной, чуть загорелой грудью. – Тогда можешь поделиться, если есть желание. Думаю, мы с тобой доверяем друг другу, скорее даже дружим.
Ханна обернулась в сторону виллы, в тревоге рассмотрела каждое окно, выискивая силуэт Николая. Вновь на плечи стал давить тёплый воздух, внушая чувство тревоги, что их подслушивали. Сделав ещё один глоток алкогольного напитка, она чуть опустила чёрные очки, будто то могло скрыть её от лишних взоров и волнения.
– Не волнуйся ты так. Николай Александрович занят, да и прислуге тоже вряд ли до нас.
Ханна сама понимала, что Дарья действительно внушает ей доверие: она не могла не полагаться на неё после неожиданной исповеди. Такие секреты и речи умная дама не может разбрасывать направо и налево.
– У тебя нет никакого странного ощущения?
– А должно быть? – Клинова приподняла шляпу, заинтересованно взглянула на собеседницу из-под шуршащих полей.
– Я всё думаю, – девушка взяла короткую паузу, чтобы обдумать свои мысли, – что мы сейчас в купальниках из новейших коллекций загораем на вилле Николая Александровича, пьём прохладный френч и сплетничаем, а ведь вокруг нас назревает масштабный конфликт[2].
– И что с того?
Дарья зачерпнула горсточку малины и непринуждённо опрокинула несколько ягод в рот. Ханна подивилась такому лёгкому отношению к жизни, приподнялась на локте, одарила собеседницу недоумевающим взглядом.
– Не возненавидят ли нас, Виктора, Николая Александровича, да и других русских? Просто за то, что мы здесь.
– А за что? – вопрос получился риторическим, однако Дарья всё равно пояснила: – Мы мигрировали давно, влились в капитализм, нашли поклонников. Публика любит нас, – она игриво улыбнулась, подмигнула, чем едва не вогнала гостью в краску, – тебя особенно.
– Это как-то... странно, что жизнь идёт своим чередом. Будто ничего серьёзного не происходит.
– Я более чем уверена, – Клинова сделала глоток освежающего коктейля, любопытно понаблюдала за игрой пузырьков в бокале, – что это будет простой гонкой за первенство, но вытягивать это дело в вооружённый конфликт невыгодно для обеих сторон, и все это прекрасно понимают.
Такие слова невольно отозвались болезненными воспоминаниями о голоде и страхе, боли и отчаянии, которые, казалось, давно миновали, но до сих пор снились в кошмарах – настолько реальных, что грань между сном и явью едва не стиралась. Вкус грязного снега во рту, непрекращающееся нытьё пустого желудка, настолько лютый мороз, что закоченевшие конечности жгло. Столько слёз, пророненных за два года, что, пожалуй, едва можно выплакать такое количество за всю долгую горькую жизнь.
– Мы с родителями тоже думали, что война обойдёт нас стороной.
Дарья поняла, к чему клонится разговор, однако не посмела перебивать собеседницу, лишь молча закурила, и в помрачневших глазах сверкнул огонёк благодарности. Хотелось выговориться, но было некому. Не доверяла. Не было человека, готового выслушать без осуждения.
– А потом объявили войну и начали скорую мобилизацию. Папа на моих глазах уехал в неизвестность.
Карие глаза заблестели, но не из-за знойной игры солнца: в них скапливались слёзы. Если бы кто-то прошёл мимо и взглянул на Дарью, посчитал бы, что ей всё равно, но это было не так: она мастерски подавляла сочувствие сейчас, чтобы накопить его и дать ему волю, когда то потребуется. Ей действительно не хватало душевных, искренних разговоров, а не клишированных и надоедливых, бессмысленных бесед о погоде и светских сплетнях, принятых в высшем обществе.
– Мне не было семнадцати лет, когда вместо долгожданного треугольника от папы пришла похоронка.
Дарья протянула подруге мундштук, и та, тихо поблагодарив, приняла его, неуверенно покрутила в пальцах, разглядывая гладкую чёрную поверхность и танцующие на лёгком апрельском ветерке нити дыма, всё-таки закурила. Получилось это совсем неумело и глупо, и Ханна тут же закашляла, прижав кулак к губам.
– Ты не куришь? – Клинова, получившая в ответ лишь отрицательное мотание головой сквозь попытку отдышаться, действительно была удивлена. Не представляла, как в таких обстоятельствах можно справляться без вредных привычек. – Тогда лучше не втягиваться. Потом не выберешься.
Ханна покорно протянула даме мундштук. Она из уважения вдавила сигарету в пепельницу. И всё-таки обе прекрасно понимали, что их окружает мутный, липкий туман гораздо хуже тяги к никотину.
– Твоя мама наверняка гордится тем, чего ты добилась.
– Она умерла в отвратительном госпитале с ободранными стенами и тремя десятками человек в одной палате.
Вновь повисло тошнотворное молчание. Ханна повернулась вбок, приподняла тёмные очки, уголком салфетки промокнула намокшие ресницы.
– Извини.
Это было единственное, что Дарья смогла выдавить. Такая болезненная ошибка выбила из головы всё, что хотелось сказать раньше. Даже после тихого угуканья чувство вины не угасло, потому её голос дрогнул:
– Как ты выдержала это совсем одна и без... всякого?
– Когда в одиночку уезжаешь на другой край света в поисках лучшей жизни, моешь посуду в холодной воде в порту, чтобы накопить хоть что-то и уехать, а после получаешь возможность хвататься за все подряд низкосортные кинопроекты и подрабатывать в закусочной, сил и времени на горе не хватает. – Ханна вынула из бокала оранжевую трубочку, положила её на салфетку и допила коктейль чуть ли не залпом, поморщившись от контраста холода и чуть жгучего алкоголя. – Не вспоминаешь ни своего дома и близких, ни минувших радостей и обид. Практически всегда думаешь только об одном – как бы выжить.
– Умно, – губы Дарьи ненадолго сомкнулись вокруг алой клубники, – но жутко. Ты заставляешь меня восхищаться всё сильнее.
– Мама возненавидела бы меня за то, что я приняла предложение Виктора.
– Почему? – Искра удивления мелькнула в глазах морского цвета. – Ты же не дама полусвета, никому не врёшь, не злоупотребляешь алкоголем, не принимаешь наркотики, – она даже не заметила того, как Ханна стиснула зубы от последних слов, – в конце концов, ты ни разу во время выступления не снимала корсет или топ. Ты заинтересовала публику не телом, а мастерством. Тобой восхищаются и тебя любят – не за красоту, доступность и желание угодить, а за то, какая ты есть. Яркая, с характером, но в то же время такая искренняя и настоящая.
– Ты приходишь на каждое моё выступление?
– Я не просто так сказала, что тобой восхищаются.
Наконец глаза высохли, и Ханна позволила себе сдержанно улыбнуться. Даша взмахнула рукой – и этого движения хватило, чтобы через пару минут девушкам принесли по новой порции френча. Танцовщице не давало покоя, почему она почти никогда не видела на клубных вечерах Николая в паре со своей супругой, но всё-таки побоялась задеть подругу, когда их диалог только-только начал уходить от мрачного.
Бокалы задорно прозвенели, легонько ударившись друг о друга; пузырьки разбавленного джином шампанского щекотнули кончик языка. И всё-таки нутро сжалось от так и не заданного вопроса, который действительно интересовал Ханну.
Стукнула входная дверь. Взгляд тут же наткнулся на выпуск «Таймс», но не задержался на нём надолго: женская пытливость не была побалована даже самым крупным названием главной статьи. Пальцы сомкнулись вокруг края желтоватой газеты, и Ханна устало побрела в гостиную, шаркая балетками на низком каблуке. На звук прибежала горничная, ласково спросила о пожеланиях, кивнула в ответ на просьбу сделать молочный кофе и упорхнула на кухню.
Девушка плюхнулась на диван, зажгла лишь торшер – пламени в камине неподалёку хватало сполна, да и оно создавало атмосферу уюта, – подмяла под себя ноги. Совсем скоро вернулась женщина в чёрном сарафане с белым фартучком, бережно поставила на столик блюдце с чашкой. Ханна поблагодарила работницу, и та оставила её наедине.
Порой потрескивали брёвна в камине и шуршал лёгкий бриз. Кофе не взбодрил, напротив, убаюкал. Веки стали слипаться, но любопытство всё-таки пересилило слабость. Она потянулась к стеклянному журнальному столику, отставила на него наполовину выпитый кофе и взяла газету. Прежде всего глянула на дату: апрельский выпуск 1943 года. Всегда приносили только свежие выпуски по утрам. Показалось, что такое мог сделать только Виктор, и догадка сильнее разожгла интерес.
Стоило посмотреть на фотографию в центре страницы, Ханна оцепенела, неосознанно вжалась в спинку дивана. Тревога растеклась по телу, когда в голове пронёсся заголовок, вытянувшийся вдоль всей страницы: «Хладнокровно убивший собственного командира ожидает приговор».
Она боялась обознаться, но страх ещё хоть раз взглянуть на фотографию, холодное выражение глаз на которой пронизывало до самого сердца, был сильнее. Трясущаяся ладонь закрыла мужской портрет, но паника только возросла, когда в статье ниже мелькнуло знакомое имя. Дилан Эшворт.
Ханна не могла поверить тексту, однако воспоминание о нём назойливой, мерзкой многоножкой пробежалось вверх по позвоночнику. Набрав в лёгкие побольше приятного аромата кофе, убрала руку и постаралась найти хоть какое-нибудь отличие этого мужчины, выглядевшего жестоким, от чуткого, вдохновлённого поклонника.
Глаза казались чёрными, а не голубыми. Короткая, едва запечатлённая камерой щетина. Необыкновенно нежные черты лица, которые вряд ли можно спутать с чьими-то. Губы, изогнувшиеся в неестественной, циничной ухмылке.
Отброшенная газета прошуршала в воздухе и шлёпнулась на пол у стены. Будто почувствовав неладное, прибежала горничная – другая, совсем молодая и добрая. Она застала Ханну, когда та пыталась привести беспокойные дыхание и сердцебиение в норму и прижимала чуть вспотевшую ладонь к дрожащим губам.
– Мисс Ковальски, – Берта была местной, потому ей не всегда удавалось правильно выговаривать иностранные фамилии, но голос её был настолько приятный, что то ничуть не раздражало, – что с вами?
– Сделай зелёный чай, – девушка едва не проглотила последний слог, тут же надавила на своё горло. Дыхание спёрло почти полностью. – И потом приготовь тёплую, нет, горячую ванну.
– Конечно, – девчушка с русыми, заколотыми в аккуратный пучок волосами послушно склонила голову и уже чуть не поспешила прочь из гостиной, однако вовремя опомнилась. – Мисс Ковальски, письмо передавали. Просили лично вам в руки, когда мистера Соболева не будет.
Она едва не подавилась от плохого предчувствия, тяжело сглотнула, стараясь унять смесь гадких ощущений.
– Не помнишь, кто и когда передавал?
– Какой-то юноша, не знаю его. Высокий блондин, кажется, немного младше мистера Соболева. Приходил ближе к полудню, через несколько минут после того, как вы с мистером Соболевым уехали.
В голове всплыли обеспокоенные фразы Виктора. Тогда девушка была напугана дотошностью, ревностью и гневом, сейчас же начала понимать, что его интуиция – или простая логика? – как бы жутко ни было признавать, не обманывала.
– Ты ничего не говорила Виктору?
– Что вы! – Удивление горничной было искренним. – Да и он даже не возвращался.
– Давай я прочитаю.
Последние слова дались Ханне с невообразимой тяжестью: ей казалось, что голос вот-вот осипнет от страха. Берта совсем не могла понять, что происходит, потому без лишних раздумий взволнованно подбежала к ней и вручила светло-коричневый конверт.
– Я сейчас чай принесу. Может, что-то из лекарств?
– Не надо ни лекарств, ни чая. Просто горячую ванну с пеной.
Она кивнула вновь, и уже через считаные секунды отдалённо были слышны скорые шаги вверх по лестнице. Ханна протёрла висок и поморщилась, будто от головной боли. Хотелось разорвать конверт и его содержимое в клочья, но всё-таки дамское любопытство порой способно стать губительной вещью. Мгновения, когда шелестел, едва не рвался в нетерпении конверт, казались невыносимо долгими.
Пальцы едва не выронили аккуратно сложенный лист, который рассекали алые буквы. Воздух застрял где-то в горле. Одинокая, умиротворённая гостиная больше не казалась уютным местом: она стала мрачной, холодной клеткой без возможности спокойно дышать.