- -
- 100%
- +
– Мне никогда не дарили их, – ранее бледные от страха щёки слегка порумянили, стоило вспомнить о понравившемся букете, – но вы угадали. Это мои любимые цветы.
– Они очень похожи на вас. Такие же изящные и нежные. Знаете, что символизируют белые лилии?
Девушка отрицательно покачала головой.
– Невинность. Вы само воплощение чистоты. Будто ангел, спустившийся в этот город. «Город Ангелов» без ангелов – не считая одного, конечно – звучит...
– Льстиво.
– Поэтично и в то же время правдиво.
– Ну что вы. – Ханна накрутила небольшую прядку смоляных волос на указательный палец и почти сразу отпустила. В этом чуть смущённом действии скользило лёгкое кокетство.
– Поймите, я не смею льстить или лгать вам.
Дилан накрыл своей тёплой ладонью хрупкую женскую, будто то могло убедить её в правдивости мужских слов. Та медленно, будто нехотя высвободила свою кисть и, не найдя, куда лучше её деть, положила на почти голое колено. Мужчина понимающе сцепил свои пальцы в хрупкий замок.
– Слышал, что вы недавно стали новой моделью в модном доме Виктора Андреевича.
Интрига сверкнула в глазах девушки. Нередко её любопытство становилось неугомонным до тех пор, пока не будет удовлетворено.
– Позвольте побыть наглым. – Дилан протянул девушке картонную визитку молочного цвета. На ней алели фамилия и номер домашнего телефона. – Если вдруг понадобятся услуги фотографа.
Ханна охотно приняла визитку. Пальцы коротко дрогнули, и это мелкое, незначительное действие она списала на переживания из-за недавнего конфликта. Добро улыбнулась в ответ, сунула картонку в лиф корсажа, этим действием чуть не засмущав собеседника.
– Наверняка понадобятся. Думаю, скоро обращусь.
Показалось, будто кто-то наблюдает за ними уже долгое время. Ханна устремила в глубь зала свой взор, зацепившийся за мужчину в чёрном костюме и шляпе. Они будто встретились лицом к лицу; до того неприятное ощущение, точно всё тело окатили холодной водой. Незнакомец на прощание приподнял и опустил обратно поля шляпы и тут же растворился в толпе.
– Прошу прощения, – с этими словами Ковальская наскоро встала из-за стола. Появилось неконтролируемое желание догнать загадочного человека, пусть она и не знала, что именно хочет спросить у него. Но это было невозможным: он уже скрылся из виду.
– Мисс Ковальски, – Дилан виновато окликнул девушку, будучи уверенным в том, что она не обернётся. Но она это сделала. По животу горячим потоком растеклась надежда. – Мы бы могли поужинать или хотя бы просто выпить кофе?
– Дилан, у меня есть любимый человек.
– Я знаю. – Выражение его лица оставалось невозмутимым. – Это не свидание.
– А что же тогда? – Заинтригованная, Ханна едва сдержалась, чтобы не сесть обратно.
– Мне бы хотелось пообщаться с вами, возможно, обсудить будущую фотосессию.
И всё-таки оба прекрасно понимали, что речь идёт о самом настоящем свидании, пусть даже если коротком и скромном. Но они пытались скрыть это друг от друга: Дилан – за абсолютным спокойствием, Ханна – за проникновенной улыбкой.
– Может быть, я позвоню вам.
– Я буду ждать.
Дилан не то вежливо кивнул, не то склонил голову в знак покорности; Ханна одарила его совсем тихим смешком на выдохе и побежала на высоких каблуках туда, откуда совсем недавно её потревожил чей-то силуэт. Но загадочного мужчины там уже давно не было; не удалось отыскать его, даже выскочив на пусть и ночную, но живую, сияющую огнями и весельем улицу.
Тело накрыла жуткая усталость, но сон никак не шёл. Дело не в утреннем майском солнце, едва пробивавшемся сквозь плотные бордовые шторы: виной тому были мысли. Назойливые, противоречивые: пугающие, постыдные и вместе с тем сладостные. Они внушали неясное чувство, ранее неизведанное девицей, казалось бы, уже достаточно взрослой для такого.
Сейчас в постели казалось невыносимо одиноко, как никогда прежде, хотя Ханна нередко предпочитала уединение. Несовместимость того, что своими поступками и словами вызывал Виктор, нередко заставляла сторониться, навевала недоверие. А сейчас хотелось льнуть. Ощущать прикосновения и поцелуи, слышать искренние комплименты и жаркие слова.
Но не его. Мысли занимал другой человек. Тот, который тревожил и вместе с тем интриговал, оказывал знаки внимания. Стоило сомкнуть веки, как мгла развеивалась тут же: перед глазами мелькало знакомое лицо, которое теперь привлекало. Глаза казались загадочными, неповторимые черты – манящими. Сознание воссоздавало его голос точь-в-точь – и он был подобен ангельскому.
Ханна пыталась отогнать неправильные мысли прочь, приняв уже вторую дозу снотворного, однако они становились только навязчивее. Тогда было решено сдаться и наконец-то позволить жаждущему разуму продолжить приятную пытку.
Пальцы медленно провели вниз по бархатной подушке, будто по крепкой мужской груди, после к ней прижалась щека. Указательный палец вырисовал на мягкой поверхности нечто похожее на символ бесконечности. В памяти всплыл запах лёгкого, приятного девичьему нюху мужского парфюма. До того подходящего Дилану, что Ханна была готова поклясться: этот запах исключительно его. Никому он не может подходить так, как подходит ему.
Она перевернулась на спину и уставилась в потолок. В голове проносились все его речи, комплименты, стихотворные строки, принадлежащие одной лишь ей. И улыбка озарила распаренное после горячего душа лицо.
Возник соблазн позвонить ему, и противиться тому было невозможно. Подскочив с кровати, девушка распахнула дверцы объёмного гардероба, накинула первый попавшийся пеньюар, прогремела вешалками, извлекла из-под ткани с золотыми стразами заветную визитку. Взгляд зацепился за аккуратный почерк; его изящная размашистость поражала, завлекала. От того, как стук кнопок домашнего телефона эхом проносился по просторному залу, в волнении подрагивали ноги. Гудки, вопреки ожиданиям, были совсем коротки. Не дав мужчине ответить, Ханна протараторила:
– Доброе утро, Дилан.
Послышался счастливый смешок, напомнивший замешательство. Такое, которое возникает, когда призрачная, уже потухшая надежда воплощается в явь. Было слышно, как юноша крепче вцепился в трубку обеими руками, прижимая её к лицу и будто не веря своим ушам.
– Мисс Ковальски...
– Энни.
Имя сорвалось с её губ неожиданно, и то заставило неловко улыбнуться. Будто она позволила фотографу нечто сокровенное, что никому никогда прежде не разрешала.
– Энни, – имя, ещё и в ласковой форме, прозвучало совсем по-новому. Мягким шёпотом, взбудоражившим необычные чувства. – Признаться, я даже мечтать не мог, что вы позвоните так скоро.
– Не смущайте меня ещё сильнее.
– Неужели такие простые слова способны смутить вас?
Танцовщица опёрлась локтем о журнальный столик, склонившись над телефоном. Из-за такой позы пряди упали на лицо; Ханна коротко подула, но то никак не помогло. Тогда она заправила непослушные волосы за ухо. Кокетливо, будто общалась с Эшвортом тет-а-тет и этот жест значил многое.
– Не каждое раннее утро я звоню поклоннику, знаете ли.
Ханна не видела, но чувствовала, как Дилан улыбается. Повисло резкое, оттого до жути неловкое молчание. Оба уже не раз представляли этот разговор по телефону, точно заучили, что будут говорить, но сейчас весь сценарий вылетел из головы. Странное чувство, когда всё идёт не по плану, но в животе, напротив, только застревает тепло. Девушка, поймав себя на этом, перехватила трубку сильнее, но всё так же молчала.
Дилан уловил лёгкий конфуз почти сразу, потому попытался разбавить безмолвие:
– Моё предложение всё ещё в силе?
– Не знаю, Дилан, не знаю. – Предугадав мысленный вопрос мужчины, Ханна пояснила сразу: – Всё это так странно.
– Не смею торопить или заставлять, Мадонна.
Такое простое слово, одно лишь обращение, вернее, его холод и властность каждый раз заставляли чуть ли не вздрагивать. Но сейчас оно звучало так восхищённо, так чисто и высоко, что его можно было посчитать лучшим комплиментом. Ханна пустила короткий смешок, который был чем-то похож на совсем тихий, жаркий выдох.
– Как вы представляете наше свидание?
– Вряд ли это свидание. Мистер Соболев ведь...
– Тем не менее, ваше предложение действительно больше смахивает на свидание. Нет-нет, не извиняйтесь. Я спрашиваю лишь из женского любопытства.
Дилан замолчал на несколько секунд. Похоже, закрыл глаза, сделал долгий, глубокий вдох, пытаясь вообразить сладостную картину до мелочей.
– В роскошном ресторане. На столе тёмно-изумрудная скатерть, бронзовый канделябр с тонкими свечами. Любое блюдо, которое вам будет угодно, на большой тарелке молочного цвета, а к нему – бокал красного или белого вина. Где-то неподалёку играют на чёрном рояле, а музыканту тягуче подпевает блондинка в фиолетовом платье, пайетки на котором сверкают под софитами.
– У вас великолепное воображение. Не боитесь встретить кого-нибудь из света в подобном месте?
– Вы правы, это действительно необдуманно с моей стороны.
– Я знаю одну закусочную. Там великолепные хот-доги и волшебные милкшейки, но скверноватый кофе и ободранные диваны.
– Звучит ностальгически и в то же время отвратительно.
– И в этом есть свой шарм.
Смешок одновременно слетел с уст обоих; вместе с ним раздался и неясный шум на улице. Девушка дёрнула штору и увидела капот автомобиля, ловко заезжавшего в гараж. Виктор вернулся. Адреналин пробежался по всему телу, уколол кончики пальцев и подогнул колени.
– Я перезвоню когда-нибудь.
Как бы ни хотелось услышать ответ, танцовщица моментально, но тихо положила трубку, оправила штору и на цыпочках побежала на второй этаж, затем – в спальню, накрылась одеялом чуть ли не с головой, кулаками потёрла глаза, стараясь придать им заспанный вид. Мужские шаги вверх по лестнице озарили ранее тихую, почти безжизненную виллу. Сердце бешено билось о грудь.
IX
– И всё-таки какой же это фарс, а не жизнь. – Дарья ненароком неприлично громко стукнула ложкой о чашку, пока раздражённо размешивала два кубика сахара в чае.
Ханна лишь молча отхлебнула свой американо, однако её взгляд так и выражал безоговорочное согласие. Жизнь в софитах, поддельные улыбки, тщательно обдуманные реплики, бесконечная погоня за личной выгодой – всё это давно опротивело. Новые коллекции на глянцевых обложках повторяли друг друга, дорогие парфюмы больше не придавали уверенности и не казались изюминкой в образе, изысканные блюда застревали в горле.
Лос-Анджелес ярок, но своим блеском он ослепляет, выжигает шрамы, уродует всех без разбора, тушит веру.
– Даш, раз уж ты сказала о фарсе...
Ханна поставила свою чашку, тихонько звякнув ей о блюдце, задумчиво поправила укладку. Вопреки приличиям, она поставила локоть на стол, подпёрла подбородок ладонью. Долго смотрела на то, как Дарья продолжает отстранённо размешивать уже давно растворившийся сахар, но опомнилась, когда дама отвлекла от размышлений:
– Так что?
Последние дни её мучили воспоминания о тёплом юношеском голосе, бесконечные комплименты. Богатое воображение уже давно вырисовывало нежные моменты непозволительной близости: свидание в ресторане, медленный танец под размеренный джаз, приличный и красивый флирт. Его руки аккуратно, но надёжно держат женскую талию, а девушка поправляет серо-бежевый галстук. Их взгляды – небесный и медовый – сомкнуты, и этот долгий, тесный зрительный контакт кажется едва не интимнее долгого поцелуя.
И каждая такая мысль отзывалась болью в сердце и упрёками совести. Было стыдно думать о таком. У неё есть другой мужчина, в то время как мечты занимает фотограф, поначалу смутивший своей наглостью и напугавший назойливым поведением.
Первое впечатление оказалось обманчивым. Дилан предстал перед Ханной не типичным богемой, а человеком, способным вдохновляться, искренне любить – как девушку, так и своё дело.
Она боялась доверять свой секрет не только другим людям, но и даже себе. Поначалу пыталась скрыть от себя зарождающиеся чувства, прибегая к самообману, затем попыталась затмить их ненавистью: вспомнила слова Виктора о подозрительной навязчивости, за которой может скрываться жажда крови. Но Дилан был ангелоподобен. Тогда постаралась внушить себе, что с фотографом не может быть устойчивого совместного будущего. Однако роскошь порой настолько душила, что казалось, будто счастье действительно можно найти даже в старой заплесневелой комнатушке, если рядом будет любимый человек.
А потом всё-таки мысленно призналась, что соблазн узнать этого человека слишком велик. Приняв это, она поймала себя на мысли, что готова открыться Дарье, к советам которой прислушивалась всегда. То ли потому что действительно считала её хорошей подругой, то ли из-за их похожего положения – Ханна не знала.
– Только никому.
– Ты же знаешь, всё всегда остаётся между нами.
– Мне кажется, что меня интригует один человек.
Искры сверкнули в глазах Дарьи, и она наконец-то положила чайную ложечку на блюдце, заинтересованно поддалась вперёд.
– А теперь поподробнее.
Ханна смущённо улыбнулась, на несколько секунд увела взгляд в сторону окна, за которым жил своей спокойной рутиной полуденный Лос-Анджелес.
– Он фотограф.
– Да ладно, – Даша не смогла сдержать заговорщицкую улыбку, – неужели Джонс?
– Нет. Признаться, не настолько известный.
– Романтик?
– Стихи посвящает. Надо отдать должное, он очень красиво пишет.
– Как-то миссис Морган рассказывала мне, что её муж подарил на годовщину сборник собственных стихов, которые посвятил ей.
– Да ну нет же, – Ханна пустила короткий смешок. – Эшворт.
– Не слышала о нём, – Дарья замешкалась на несколько секунд, будто и правда вспоминала, где бы могла слышать о нём.
– Я тоже раньше не знала его.
Её мысли путались, она хотела рассказать всё сразу, но не знала, с чего начать. Однако мечтательный, влюблённый взгляд говорил сам за себя.
– Ты хоть сходила с ним на свидание?
– Он приглашал, но я сомневаюсь, что стоит. Ведь Виктор...
– У тебя есть его номер?
– Да, мы уже созванивались на днях.
– Больше не говорили?
– Нет.
– Ну так чего уж медлить? – обычно спокойная и сдержанная, сейчас Даша была активной. И Ханне была приятна её заинтересованность, в которой даже сквозило желание помочь подруге. – Звони и соглашайся, когда Виктор будет на работе. Я в случае чего прикрою, скажу, что у меня гостишь.
– Я не знаю, нужно ли. Наверняка рано или поздно всё вскроется.
– Лучше сделать и в будущем пожалеть, чем не сделать и пожалеть о несделанном. – Шуточный настрой улетучился сразу. Её тон был действительно серьёзен, что сразу стало ясно: Дарья прекрасно знала, о чём именно говорит. – Так ты будешь счастлива хотя бы в те минуты забвения, когда будешь вспоминать о минувшем. А иллюзия мечтаний обманчива: их не было и уже никогда не будет.
– Очень красиво сказано. – Ханна задумчиво постучала подушечками пальцев о стол. – Даже боюсь спросить, сама ли познала такое?
Что-то переменилось во взгляде Дарьи. Она обернулась, взглядом выискивая официанта; тот подошёл через несколько секунд.
– Мне, пожалуйста, брауни.
Ханна поразилась такой любви к сладкому, однако сразу после этого смекнула: было задето больное место подруги. Она тихо извинилась и в знак понимания вновь отвернулась к окну. Еле слышимо тикали настенные часы неподалёку, медленно отбивая секунды, едва сложившиеся в минуту.
– Ещё давно я очень любила одного человека, – Клинова заговорила неожиданно, словно гром грянул среди ясного неба. – Вернее, люблю до сих пор, но тогда я позволила себе побыть счастливой хотя бы недолго. Николай Александрович застукал нас. С тех пор у меня нет ни доверия мужа, ни возможности поговорить с любимым. Только воспоминания, сбережённые письма с признаниями и равнодушие со стороны обоих мужчин.
Ханна молчала долгие секунды, переосмысливая сказанное.
– Почему Николай Александрович не бросил тебя?
– Он был так воспитан: измена жены происходит, если муж не может удержать. Для него было бы унижением принять происходящее и поступить так, как поступают все, поэтому, когда пошли сплетни, Николай Александрович просто пустил слух о том, что через меня смог договориться с тем человеком об очень выгодных условиях сотрудничества. Великолепные дамы, как правило, усыпляют бдительность мужчин, а потому все безоговорочно поверили в исключительно деловую почву наших отношений.
По мере рассказа руки дрожали всё сильнее, поэтому Дарья закурила, выдохнула дым в сторону.
– Скандал казался неизбежным, но после нового правдоподобного слуха мгновенно утих, и тема сошла на нет. Никого не интересуют былые интриги. Все гонятся за свежими. Это как мода: когда появляется что-то новое, все сразу переключаются со старого, и так до бесконечности.
– Если бы ты знала, что всё вскроется, поступила бы иначе?
– Нет, – Даша ответила твёрдо и без секунды заминки, – потому что тогда я действительно была счастлива. Кажется, впервые за всю свою жизнь.
Она смотрела на чёрную пепельницу так отстранённо, что создавалось впечатление, будто она рассказывала чужую историю, до которой ей не было дела.
Ханна каждый раз поражалась стойкости этой дамы, даже оправдала множество зависимостей. Ей казалось невозможным не прибегать к вредным привычкам с такой жизнью; Ковальская даже призналась себе, что на её месте предпочла бы выпить смертельную дозу снотворного, но не проживать каждый день во мраке, утешая себя тёплыми воспоминаниями о мимолётном минувшем.
Задумавшись, Даша застыла в элегантной позе, только мундштук заметно дрожал в её руке, и дым из-за этого вырисовывал в воздухе мелкие хаотичные завитки. Ханне хотелось вырвать её из этого пугающего состояния, однако она не знала, как стоит это сделать, а потому лишь молчала, усугубляя чувство вины за начатый разговор.
Однако Клинова, сама опомнившись, резко дёрнулась, мигом затушила едва выкуренную сигарету и, так и оставив чёрный мундштук на столе, поднялась из-за стола, случайно прогремев ножками кресла о пол.
– Извини, я вернусь через пару минут.
И прихватила сумочку, оставив за собой шлейф вишнёвого парфюма, боли и множества вопросов. Ханна тяжело вздохнула, откинулась на мягкую спинку, прижала ладонь ко лбу. Сочувствие к Дарье и вина за затронутую щепетильную тему прогнали по всему телу дрожь. Через долгие секунды она заметила, что пятка стучит о пол в таком же темпе, в котором бьётся неугомонное сердце.
Как ожидалось, Клинова немного задержалась; позабытый остаток чая в чашке уже успел остыть. Когда она села, костяшкой указательного пальца протёрла чуть покрасневший нос, тихо шмыгнула. Руки перестали дрожать, а взгляд стал чуть более мутным, хоть тоска так и не сошла с лица. Ханна без единого слова поняла, зачем именно дама отходила.
– Прости.
– За что? – Не сдержавшись, Дарья приложила подушечки пальцев к кончику носа, шмыгнула ещё раз и обрывисто выдохнула через рот.
– За напоминание об этом.
– Во-первых, ты не знала, – Дарья поправила короткую чёрную перчатку на правой руке, – во-вторых, если бы я не хотела, не рассказывала бы. Сейчас тяжело, но выскажусь – и станет легче. А ты считай это как совет-предупреждение.
– Я не могу просто взять и бросить Виктора. Бросив его, я брошу всё, о чём мечтала долгие годы.
– Можешь, если захочешь.
– Тогда почему ты не развелась с Николаем Александровичем?
– Тут всё сложнее.
Дарья потянулась за сумкой, вновь выудила оттуда пачку, на которой красовалась дама с сигаретой. Без лишних раздумий Ханна накрыла своей ладонью женскую, прося не злоупотреблять вредными привычками. Дарья покорно убрала сигареты и одним глотком допила прохладный сладкий чай.
– Если рвать, то только росток. Мы связаны не только гражданским браком. – Клинова три раза глухо стукнула ногтями по столу, глядя в свою пустую чашку. – Мы повенчаны.
– Как же вы смогли, если...
– Так мы венчались здесь. Мои родители переехали сюда после революции, однако традиции остались российскими. Не зацикливайся на этом. Просто беги из высшего света. Положение женщины в нём ужасно, даже если у тебя есть слава. Здесь всё решается за тебя.
Ненависть и отчаяние трещали в голосе Дарьи, лёгкий тремор пальцев постепенно возвращался. Всё это было невыносимо, а курение и употребление наркотика настолько приелись, что едва успокаивали в минуты тревоги.
– Я очень хотела ребёнка и хочу до сих пор, потому что так я могла бы посвятить себя хотя бы ему. Но у молодой супруги другое предназначение – быть украшением, предметом гордости своего мужа. Только когда появляются первые морщины и уголки губ начинают опускаться, жена уходит на иной план, а её роль меняется: она становится обязана родить наследника. И так по кругу: поколения меняются, а взгляды и традиции – нет.
– Это не может продолжаться вечно.
– Не отрицаю, что мы с Николаем Александровичем застряли в обычаях Российской Империи. Но это не значит, что такого не существует сейчас. В высшем обществе – а оно везде одинаково – такое осталось и останется надолго, если не навсегда. Чем больше власти у человека над другими, тем меньше он властен над собой: верх берут приличия и нормы. Но я не могу винить Николая Александровича за это – он так воспитан с малых лет. Для него это естественно, будто для доброго человека – понимание, что надо помочь потерявшемуся ребёнку.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Los Angeles Times популярная ежедневная газета США, основанная в 1881 году и выпускаемая по сей день. Чаще всего затрагивает события из жизни населения.
1
Речь о Холодной войне, которая фактически началась 12.03.1947, однако её формальным началом считают выступление У. Черчилля 05.03.1946. Дебют Ханны как танцовщицы произошёл в феврале 1946 года.