Прагматичные гости, или поворот оверштаг

В ответ, наконец, загрохотали вражеские пушки – всего лишь с одного корабля, и притом наименьшего калибра. (Это были 37-миллиметровые зенитные автоматы 61-К, наскоро переведённые в режим стрельбы по наземным целям). Удары слились в одно беспрерывное стаккато, но на палубе никто не пострадал – все выстрелы пришлись в борт. Лефевр ошеломлённо подумал:

«Эти пушки стреляют так быстро, словно внутри каждой спрятана крупная эскадра».

Но следом его мысли прервали вопли вылезших из трюма:

- Полундра! У нас полно раненых! Борт как дуршлаг!

Капитан Френель опешил, кинулся было проверять в трюм, но там уже хлестала вовсю вода из дырок, а навстречу поднимался поток раненых – кто ещё мог это сделать. Ничего не оставалось, кроме как спешно, лихорадочно поднять белый флаг. Дальнейшее слилось для моряков в какой-то калейдоскоп картинок – как перекинутые насосы начинают откачивать воду, а снаружи подводят пластырь. Как неизвестные разоружают их. Как парусник буксируют в порт. Причём сам порт по прибытии стал окончательным ударом – ни где-либо в Европе или Азии, ни на российских и турецких берегах они не видели ничего даже близко подобного.

Ну а что же ждало второй парусник? Как уже известно, он будет потоплен… но обо всём порядку.

Когда пришло известие о новом наступлении русских войск, вместе с Френелем вызвался идти в показательный рейд и капитан Джосайя Уорд. Он не мог не воспользоваться таким случаем, потому что где это видано, чтобы гордый бритт не поспешил бы разделить честь важного мероприятия с лукавым французом? Да и демонстрация силы Королевского флота для временного союзника – явно не лишняя.

Правда, корабль Уорда не мог похвастаться той же скоростью, как корабль Френеля – но зато и орудий на нём было гораздо больше, целых пятьдесят пять штук. Поэтому англичанин твёрдо решил: независимо от того, что сделает французский капитан, он, Уорд, устроит в захваченном порту решительный разгром!

Может возникнуть вопрос – как же ему всё-таки посчастливилось прорваться в акваторию Батумского порта вообще? Дело в том, что, несмотря на всё техническое превосходство перенесённой территории, сколько-то значимых военно-морских сил (не только боевых, но и патрульных) оказалось очень немного, поскольку основная черноморская база флота осталась в 1949 году. Отчасти выручала авиация, конечно, но и её возможности были ограничены. А длина побережья – огромна. И, по мнению командования, основные удары флота коалиции должны были быть направлены гораздо севернее – против Таманского полуострова и восточного берега Азовского моря. Поэтому на юге остались лишь слабейшие и сильно рассредоточенные второстепенные части ВМФ. Сочли, что одиночный рейдер или разведчик смогут отогнать и обычные пограничные катера.

Ну а почему же сам Уорд ничего не заподозрил, пока не стало слишком поздно? А он пришёл на рейд Батуми рано утром, когда над гаванью и берегом ещё не успел рассеяться туман. В его разрывах капитан заметил только какие-то силуэты кораблей и береговых строений. И – немедленно приказал открыть огонь по всем обнаруженным целям.

Неожиданно начавшаяся стрельба оказалась почти вся малоэффективна – потому как велась именно что при плохой видимости и по площадям. Но почти – не значит совсем. Наряду с ядрами, летевшими «в молоко» или причинявшими ничтожный ущерб второстепенным постройкам, был и «золотой выстрел». Одно из калёных ядер угодило в нефтехранилище, и оно (не ядро, хранилище, конечно же), почти мгновенно заполыхало. В сочетании с начавшим уже откровенно припекать солнцем жар разгорающегося пламени помог разогнать туман быстрее.

Но смотреть на детали открывшейся картины Уорд и его подчинённые не могли, вернее, их заинтересовало совсем иное – откуда вдруг начали бить по ним с берега орудия какого-то совершенно немилосердного калибра? По всем понятиям, после таких выстрелов чуть ли не половину побережья должно было скрыть облако дыма, но ничего подобного и близко не наблюдалось. Впрочем, размышлять об этом британскому капитану долго не пришлось – уже четвёртый выстрел оказался для его парусника и значительной части команды роковым.

Когда подошли спешно выдвинувшиеся из порта катера, над водой кое-как оставалась в лучшем случае треть экипажа. Потому как взмах плетью был гораздо более привычным занятием для английского морского офицера, нежели обучение своих подчинённых плаванию и другим всяким навыкам. Сам Уорд каким-то чудом тоже уцелел, и даже не был ранен. Всё время, свободное от допросов, он проводил, отвернувшись к стене.

Тем временем в Санкт-Петербурге созрело – к 28 апреля – решение оставить Дунайские княжества. Об этом уже через полтора часа после сообщения официальному представителю через МИД знали уже, конечно, и в Ростове. Такое сообщение вызвало вполне закономерную реакцию:

- Всё начинает меняться.

И в самом деле, по любым известным материалам выходило, что вывод войск из княжеств должен был быть произойти только 20 июня 1854 года! А теперь – в представительство были переданы сразу два официальных документа исключительной важности. Первый – это собственно нота, предлагавшая «сменить уходящие войска, не дожидаясь их вытеснения австрийцами». Второй – приказ для самого Паскевича, который, согласно прилагавшейся к нему записке, считали желательным передать «вашим быстрым воздушным способом». Естественно, лично в руки, в оригинале, чтобы не было никаких сомнений.

На немедленно начавшемся заседании правительства сразу пришли к выводу, что Николай решил воспользоваться нейтральным посредничеством, чтобы избежать критической фазы войны, уйти от самой главной опасности. Оставалось решить, что же делать дальше.

- Похоже, наступает пора показаться открыто и в Европе, заключил один из министров. – Иначе как же мы можем попробовать стать таким посредником, если нас там вообще не знают?

- Что ж, – в тон ему ответил другой – рано или поздно пришлось бы всё равно выступить явно. И сейчас – наиболее удачные обстоятельства.

Между прочим, императорский манифест, утверждённый 24 апреля, в тот же день – по аналогичной просьбе – доставили в Ригу, Варшаву, Минск и Киев по воздуху. Всё равно туда отправлялись самолёты – с заранее согласованными консульскими миссиями – так почему бы не воспользоваться этим было? Но в сопредельных странах об этом всём ещё не знали, и потому необычайно быстро полученный в Пруссии текст манифеста сочли сначала какой-то грандиозной фальсификацией или дипломатической игрой. И только 26 апреля, когда картина с «захватом» части Турции стала более явной, решились передать его по телеграфу в другие европейские столицы – просто повторив, и отметив, что «это непонятно что значит, но может быть довольно важно».

Однако и 27, и 28 апреля как правительства, так и публика в Париже и Лондоне пребывали ещё в полном неведении. Экстренные письма, отправленные британским послом Каннингом и его французским коллегой 24 апреля, всё ещё ехали на конных повозках по Балканам. Поэтому от «дурацких сказок» попросту отмахнулись.

А вот в Петербурге изрядная часть славянофильских кругов была просто взбешена новостью об уходе с Дуная. Начались разговоры о вялости и нерешительности правительства, о том, что следовало бы гораздо быстрее и сильнее взяться, напротив, за решение турецкого вопроса. И именно тот факт, что внезапно объявился, да ещё и на коренных имперских землях, сосед крайне неблагоприятного для славянофилов свойства, побуждал как раз действовать максимально интенсивно. Логика выглядела простой: «если туда не продвинемся мы, туда продвинутся они, и тогда перспективы нашего дела окончательно рухнут». И, добавляли некоторые более сообразительные – именно сейчас турки и западные европейцы окажутся отвлечены вскоре, так почему бы не провернуть в это время интересную комбинацию?

Тем временем, наиболее спокойно и эффективно среди прочих заработало в конце апреля официальное советское представительство в Тегеране. Там восприняли неожиданные новости по другую сторону границы, конечно, с долей священного ужаса – но раз ничего поделать с этим всё равно было невозможно, оставалось лишь смириться с реальностью, и – присматриваться к неожиданному посольству. Так как его линия была спокойная и уверенная, вскоре персы выдохнули с облегчением, поскольку могли теперь не опасаться завоевательных планов.

Через Тегеран была предпринята ещё одна попытка косвенно прозондировать турецкую позицию. Однако же диван и султан, подталкиваемые всё тем же Каннингом, продолжали проявлять неуступчивость и не желали даже вступать в переговоры. Только в окраинных военных гарнизонах и среди их командиров проявилось смятение, случившееся из-за неудачных попыток «наката» на границу и их закономерных последствий.

Надо заметить, что британский посол в Персии оказался более осторожен и внимателен, чем британский посол в Турции. Он провёл несколько встреч с новыми представителями, аккуратно записал всё узнанное, хотя и оставил ряд пометок про сомнительные, по его мнению, вещи, и – отослал всё это срочной депешей. А особо он подчеркнул усилия по прекращению рабовладельческих набегов на черноморское побережье, которые уже фактически поставили такую преступную деятельность на паузу. Хотя и не до конца, к сожалению – всё-таки сказывалась ещё ограниченность военных сил на этом направлении. И, увы, около трёх десятков мирных жителей перенесённой территории в первые самые заполошные дни всё-таки были успешно похищены и доставлены на турецкие базары.

Естественно, предпринимались все возможные усилия для розыска и освобождения украденных. Однако действовать официальным порядком по понятным причинам было невозможно, а проводить масштабные войсковые операции на турецкой территории – значило подорвать всякую надежду на статус нейтральной державы и тем более миротворца. Удалось до конца апреля организовать всего две операции, в результате которых полевые разведгруппы освободили четырёх человек; результат мог бы оказаться куда лучше, если бы агентурная разведка наладила уже свою деятельность в обычном объёме, но до этого было ещё далеко.

Конечно, о таких вылазках британскому послу в Персии никто сообщать не стал, но уже и доведённых до него сведений об усиленном патрулировании прибрежной зоны, о комендантском часе и даже вынужденном временном отселении ряда небольших приморских деревень вполне хватало, чтобы оценить всю серьёзность намерений.

Но, помимо вопросов безопасности, в СССР решали и ряд иных проблем, подчас довольно неожиданных. Так, 28–29 апреля почти везде обсуждалось, проводить ли вскоре обычные праздничные мероприятия, или нет. Победила в итоге точка зрения, что их обязательно нужно организовать. Лишь в населённых пунктах вдоль Черноморского побережья пришлось усилить меры безопасности, а в остальном всё оставалось точно так же, как и прежде.

Вот и в ставшем теперь приграничным даже селении Шаршки усиленно готовились. Особенно бурную энергию проявлял директор местной школы Сергей Филимонов – человек, который пользовался неизменным уважением во всей округе. И вышло именно так, что как раз во многом из-за его усилий заглянувший было в эту деревню Константин Аксаков укатил оттуда в состоянии глубокой подавленности.

Незадолго до этого вышел острый спор, предметом которого была – устойчивость предполагаемых коренных свойств, той самой «народности». Константин отстаивал как раз ту точку зрения, что «никакие мудрствования теоретиков и прочее насилие над жизнью не переломят её». И, чтобы лично убедиться в этом, отправился в поездку, специально выбрав маршрут по небольшим, тихим сёлам, где исконная цельность должна была сохраниться особенно нерушимо. И надо было такому случиться, что его приезд в Шаршки пришёлся как раз на утро первого числа.

Впрочем, в школах и других учебных заведениях было и немало иных забот, помимо подготовки и проведения праздников. Тому же Филимонову, как и многим тысячам других директоров и педагогов вообще, приходилось экстренно перекраивать учебные планы. Решили, конечно, в общем виде разумно – продолжать занятия до 25 мая, а потом, с приходом осени, открыть уже обычный учебный год. Но при конкретной реализации этого намерения на местах возникало множество вопросов – как перераспределить нагрузку, как скорректировать графики занятий, чтобы уложиться в срок и при этом соблюсти целостность программы, не рвать разделы учебной подготовки без необходимости.

При этом ещё и сама программа в предстоящем 1854/1855 учебном году должна была претерпеть некоторые изменения. Так, учебные пособия в части политической географии, конечно же, пришлось резко скорректировать, поскольку зарубежные страны были уже «совсем не те». А для тех, кто собирался уехать в соседние страны после обучения, вводились факультативы по их укладу и порядкам.

29 апреля, около полудня.

Фельдмаршал Паскевич с глубокой неприязнью смотрел на прибывших к нему людей. И только одно удерживало его от решения – швырнуть их под арест и забыть об этих смрадных словесах навсегда. Да, только одно – прямое указание сверху предотвратило такой исход. До опытного военачальника и раньше доходили отдельные слухи, что на востоке и северо-востоке дела обстоят неладно. Первоначально в Дунайской армии в эти рассказы не верили, считая их досужими сплетнями, вот только количество фактов всё умножалось. Уже несколько дней как поступили и вполне официальные подтверждения – когда неоднократные попытки посланцев Меншикова обнаружили, что это не причудливые слухи.

И если и была вещь, которая хотя бы отчасти примиряла стратега с его посетителями, то это – только их предложение скорее уйти и не злить более Австрию. Те же мысли уже довольно давно преследовали и самого Паскевича, и теперь он надеялся, что ещё не поздно, что удастся избежать закладки роковой коалиции.

Так или иначе, но войска Российской империи уходили из этих земль. Вместо них пришли другие – согласно принятому в Ростове решению, должные стать миротворцами. И вот это-то и вызвало самые разные рассуждения среди местных жителей и турок. Если первые просто опасались поначалу совершенно неизвестных военных – как-то они ещё себя поведут – то вот вторые оказались попросту взбешены. Причём страсти кипели гораздо больше даже не среди командования, а скорее среди большинства османского войска. В нём пересказывали множество диких и неправдоподобных утверждений, приводить которые смысла нет совершенно. Однако же самой распространённой версией явилось то, что «враг, отчаявшись крайне плохими для себя событиями, призвал к себе на помощь силы самого ада».

Но, естественно, на расстоянии, из основных европейских центров, всё это виделось совершенно иначе, чем на месте – или даже в Стамбуле и тыловых турецких гарнизонах. Там привыкли уповать на силу фунта и франка, на свои пушки, ружья и пароходы. Всё остальное – вздор. Показательна в этом плане статья, опубликованная 30 апреля 1854 года в одной из французских газет:

«Враг получил уже тяжкий удар, как только явились наши корабли на защиту унижаемой и раздираемой на части Турции. В одно мгновение рухнул морок мнимого всемогущества державы, столько лет нависавший над всей Европой. Долго, очень долго существовало это пагубное заблуждение – поддерживавшееся не только легендами о былых победах, но и деньгами, щедро сыпавшимися в карманы разных клевретов, распространявших ложные убеждения повсюду. Стоило же грянуть грому, как все эти наёмные певцы российского императора в одночасье смолкли, и даже в гостиных и салонах не слышно уже речей, внушённых петербургской канцелярией.

В отчаянной попытке спастись, неприятель выдвинул уже совершенно фантасмагорические бредни и слухи. Некоторое количество легковерных людей подпало под это влияние опять. Говорят про каких-то республиканцев, служащих Николаю, создавших для него необыкновенно мощное и крепкое войско…

Однако даже в Англии, столь долгое время обманываемой русскими, подпадавшей под их влияние временами – чего стоит хотя бы пагубное участие в Наваринском морском бою – здравые умы стряхнули с себя паутину заблуждений. Даже в Австрии и Пруссии, которые казались уже практически провинциями России, судя по их политике, отшатнулись от неё и признали: дальше смиряться с грозной опасностью нельзя. Попытки о чём-либо договориться, которыми привыкла заниматься европейская дипломатия, разбились вдребезги.

Да, они разбились, не выдержав столкновения с бескрайними притязаниями санкт-петербургского двора. На опыте убедились мы – даже заняв какую-то одну землю или город, не переставали там косить жадным глазом на следующий, потом ещё и ещё. Пора положить этому конец. И пусть какие угодно армии меняет это правительство, пусть как угодно переодевает своих солдат, уже только самые глупые поверят в этот спектакль. Довольно!»

Глава 5. Пора открываться

Вместе с тем, в той же Англии и Франции были люди, способные пойти дальше, чем просто написать газетную статью. Это были, естественно, военные этих государств. И ещё 25 апреля 1854 года, как только растущая угроза для Турции, по их представлениям, стала особенно острой, решило командование обеих государств – немедленно принять меры. Началось ускорение военных приготовлений, поскольку, раз «противник уже вторгся на коренную турецкую территорию», значит, пора вмешиваться активнее. И вот уже 30 апреля того же года авиаразведчик, вылетевший из окрестностей дунайского русла, сообщил о появлении трёх военных пароходов в Эгейском море: они явно торопились доставить какие-то грузы, а возможно, и солдат.

Само по себе это не было очень грозным признаком. Но вместе с другими обстоятельствами ситуация выглядела куда как более неприятной. Например, в тот же самый день, 30 апреля, было замечено движение австрийских войск к юго-восточной границе, а только что полученные из той же Австрии сведения (газетные статьи и частные письма от влиятельных лиц), показали, что эта страна отчётливо склоняется в сторону поддержки англо-французского блока. И – делает это тем энергичнее, чем шире становятся сведения о продвижении мнимых русских войск.

Но ещё хуже ситуация стала выглядеть через двое суток. 2 мая 1854 года границу пересекла новая австрийская корреспонденция. Там – уже в газетной публикации – говорилось о принятии Веной всех ключевых условий, которые Франция видела как основу для будущего мирного договора. А именно: выдвигалось требование полностью очистить Молдавию и Валахию, передать контроль над ней коалиции великих держав, обеспечить свободу судоходства на Дунае, сделать покровительство христианским подданным султана «общим европейским делом, а не привилегией отдельной страны», а также – полная свобода прохода как мирных, так и военных судов через черноморские проливы. Иначе говоря, становилось вполне ясно, что события катятся по уже хорошо знакомой траектории. Пройдёт несколько недель, и союзные войска из Галлиполи начнут перебрасывать в Варну, а адмирал Непир станет производить нападения на разные балтийские форты.

Вечером 2 мая из Воронежа выехала на запад целая вереница грузовиков. Она добралась до австрийской границы около 18 часов 5 мая, и пересекла её на удивление легко. Пограничная охрана своими глазами убедилась, что перед ней, во всяком случае, не какой-то фокус или ловкий обман. На всём пути до Вены – куда машины прибыли около полудня 6 мая 1854 года – их движение приходилось поддерживать, доставляя горючее и другие необходимые средства по воздуху.

И на окраине австрийской столицы развернулась наглядная демонстрация. Первоначально мало кто верил в подобное, многие ехали и шли, чтобы «опровергнуть мистификацию». Но потом, в следующие 5 дней, поток посетителей всё возрастал.

Там не было боевой техники или оружия, но уже и то, что имелось, поражало не в меньшей степени. Жужжали различные станки. Экскаваторы – обычные и шагающие – ковыряли землю. Копры забивали сваи. Катки – выравнивали площадку и покрывали её асфальтом. И это была – только одна половина экспозиции.

На другой половине расположились макеты зданий. Впрочем, некоторые из них приходилось подвозить вновь и вновь, потому что они были предназначены не для показа архитектуры, а для наглядной демонстрации работы пожарных расчётов и различных единиц спецтехники. Далее толпа не знала, куда идти. Всем хотелось побывать и на площадке, где делают моментальные фотографии. И там, где раз в полчаса каждый желающий мог услышать граммофон или посмотреть на стенды с видами различных городов. Или поучаствовать в коротком сеансе радиосвязи. Или просто получить порцию газированной воды.

Такая программа сложилась как-то сама собой. Впоследствии, когда пытались разобраться, кто именно был её инициатором в большей степени, так это выяснить и не удалось. Что-то предложили инженеры, что-то – военные и… в итоге получилось то, что получилось. Однако же самое главное – результат был налицо. Жители Вены и её окрестностей оказались не просто впечатлены; рухнула выстраиваемая очень тщательно и казавшаяся непроницаемой информационная картина. Более того, когда корреспонденты французских и британских газет, прочие приезжие из стран Западной Европы – вновь попробовали «открыть глаза наивным и одураченным», им просто показывали эту самую выставку. А потом, когда она 11 мая 1854 года уехала, то демонстрировали уже лишь её материальные следы – выработанные на станках детали, фотоснимки и другие вещи.

Также важной деталью стала, ни много ни мало, сама организация радиообщения. Для неё отбирали людей, безупречно знающих немецкий, в самых разных областях и городах страны – от севера, где находились кусочки бывшей Липецкой области, до сёл вдоль турецкой и персидской границы. Затем они в условленный день и час включились в сеанс радиосвязи, руководствуясь напоминаниями, развешанными на стенах повсюду. Там говорилось о многом, даже о том, как начинать и заканчивать разговор. Так появился первый (пусть и недолго проработавший) контакт-центр, когда это ещё не было мейнстримом...

Выставка не уехала назад, как можно было бы подумать. Наоборот, она отправилась дальше – сначала в Мюнхен, затем в Кёльн. А из Кёльна – уже 24 мая 1854 года переместилась… нет, не в Париж и не в Лондон, конечно. Обе эти столицы хранили попросту гробовое молчание, пытаясь разобраться, что же им делать дальше. Экспозиция 26 мая 1854 года открылась в Брюсселе, и к тому моменту она приняла характер более упорядоченный и системный, утратив первичный налёт непосредственности. Но надо признать, что во многом это пошло на пользу. Благодаря подключению различных ведомств, проектных и научных организаций, крупных предприятий – состав экспозиции значительно расширился, стал куда более представительным.

Например, если в Вене демонстрировались всего семь моделей станков, то в Брюсселе можно было ознакомиться с различными вариантами обработки металла – шлифовкой, фрезеровкой, паянием. Демонстрировались и сварочные системы – как газовые, так и электрические; ради работы последних, да и многих других устройств, пришлось подвезти немало дизель-генераторов и топлива для них. Кстати, чтобы меньше возить дизельное горючее и больше – вещей более практических, предназначенных для демонстрации, пришлось даже поставить ряд ветряков; заодно – от них протянули миниатюрную линию электропередач длиной около полутора километров. Конечно, же всех сколько-нибудь подкованных технически или могущих принимать решения посетителей предупреждали, что этот способ генерации имеет крайне низкую продуктивность и подходит только для совершенно особых условий, когда другие варианты выработки электричества невозможны или очень затруднены. Возвращаясь к промышленному оборудованию, стоит отметить, что не только металлообработка была представлена на выставке. Там нашлось место и для приспособлений, обрабатывающих древесину, и для камнерезной аппаратуры.

По какой-то не вполне понятной причине, даже те, кто были равнодушны ко всякого рода индустриальной технике, не упускали случая посмотреть на работу промышленного вентилятора. Сразу вслед за «крупнопромышленным» участком начинался блок, отведённый для легковых автомобилей, мотоциклов, грузовиков и специальной техники. Всё это не просто стояло, но иногда и ездило, хотя ради каждого такого выезда приходилось чуть ли не упрашивать сгрудившуюся публику отступить назад и освободить пространство. Ни разу, конечно, не оставались пустыми и трамваи, которые пускали по наспех оборудованному 400-метровому кольцу.

Впрочем, соперничать по популярности с трамвайным кольцом вполне мог следующий блок экспозиции. Там около холодильников даже пришлось выставить вооружённую охрану, чтобы их не держали открытыми постоянно. Отвлёкшиеся от этого места или обошедшие его стороной оказывались далее в двух открытых кинозалах.

Кое-что пришлось воссоздавать исключительно в виде макетов, конечно. Например, недавно выстроенные жилые районы или плавильные печи. Но несколько железнодорожных вагонов – купейный, цистерну, рефрижератор и даже паровоз каким-то чудом, вернее, совершенно невероятными усилиями, доставили. Хотя они лишь стояли на месте, но всё-таки тоже не были обойдены вниманием.