- -
- 100%
- +
Лиза знала, как это — чувствовать себя невидимкой. Ей часто не хватало внимания учителей, экскурсоводов, ведущих, которые почему-то всегда реагировали на тех, кто громче кричал и выше подпрыгивал.
— Прошу прощения, вы не могли бы…, — обратилась она к художнице, стараясь перекричать детский гвалт.
Но тут Ульяна выронила свой шарик, и он разбился. Ульяна ахнула, вскочила, застыла на миг с распахнутыми на максимум глазами, потом закрыла лицо руками, перемазанными в краске, громко зарыдала и рухнула обратно на лавку.
Все звуки тут же стихли. Учительница и художница мгновенно оказались рядом с Ульяной. Художница достала новый шарик, а учительница — влажную салфетку и сама вытерла девочке руки и лицо. Женщины ласково и утешительно щебетали над Ульяной и не отходили до тех пор, пока та не перестала всхлипывать. Потом художница села с ней рядом и не торопясь объяснила всё заново. Ульяна начала расписывать шарик, а художница следила за всеми её движениями, комментировала их чрезвычайно мягко и доброжелательно и иногда забирала у неё шарик и сама прорисовывала сложные места. Ульянин шарик получился очень нежным и самым аккуратным.
Наблюдая за этой сценой, Лиза не сразу сообразила, что прикрывает ладонью открытый рот. Неужели никто не заметил? Да Ульяна ведь специально разбила свой шарик! Лиза ещё не решила, осуждает она девочку или оправдывает, как в мозг ввинтилась новая мысль: а стакан с мукой?.. Его Ульяна тоже разбила специально?
Дома, дождавшись, пока Ульяна выберет для своего шарика место на ёлке, повесит его, полюбуется и сфотографирует, Лиза произнесла то, о чём думала всю обратную дорогу:
— Ульяна, а ты… Первый шарик специально разбила?
Ульяна замерла, потом медленно повернулась к Лизе и посмотрела ей прямо в лицо:
— Да.
— Зачем?
Дурацкий вопрос, и ответ она знала, но не ожидала такой искренности, не справилась с нею, не придумала, что ещё сказать.
— А иначе ко мне бы никогда не подошли. Ты же видела! — Ульяна продолжала смотреть в лицо Лизе.
— Понимаешь… Да, я видела, что к тебе очень долго не подходили. Но то, что ты сделала… Это ведь манипуляция. Это нечестно.
— Манипуляция? Я просто хотела свой расписанный шарик. Почему это нечестно?
— Это неправильно. Так нельзя!
— А как можно?
— Нужно было дождаться, когда к тебе подойдут. Позвать ещё раз. Все должны быть в равных условиях.
— Ты не понимаешь! Их не перекричать! Так всегда бывает! — голос Ульяны стал громче, звонче.
— И ты всегда разбиваешь что-нибудь вместо того, чтобы просто попросить?
Зачем я всё это говорю? Это не мой ребёнок, не моё дело его воспитывать. Теперь Лиза не понимала, как свернуть этот разговор, и он катился дальше по инерции.
— А ты всегда просто просишь? — парировала Ульяна.
— Конечно!
Конечно нет. Не прошу и не подсказываю. Жду, когда все сами догадаются, что мне нужно, особенно близкие люди. Один раз спросила твоего отца, почему он на мне не женится, и вот результат: я снова одинокая женщина и встречаю новый год с тобой.
Вслух же Лиза сказала, готовая к признанию:
— А тогда, со стаканом? Его ты тоже специально разбила?
Ульяна опять замерла — буквально на полсекунды, — и воскликнула:
— Нет, ты что!
И дальше, уже спокойнее:
— Стакан не я. Он сам упал.
Лиза вздохнула.
— Знаешь, я так устала. Пойду спать. Спокойной ночи.
Через несколько минут, проходя мимо кресла, в котором всё ещё сидела Ульяна, Лиза бросила взгляд на экран её планшета и увидела поисковый запрос в Яндексе: «Манипуляция — это…».
—
Следующим утром Ульяна пожарила на завтрак гренки, ничего не разбив и почти не испачкавшись; этому способствовала футболка, надетая вместо привычной Лизиному глазу толстовки, а также резинка для волос и две заколки-краба. Рукава футболки доходили Ульяне всего до локтя, резинка и крабы удерживали волосы от попадания на лицо, и глядя, как Ульяна силиконовой лопаточкой переворачивает куски хлеба на сковородке, Лиза снова усомнилась в том, что стакан с мукой разбился добровольно. Но говорить ничего не стала — ни о стакане, ни о том, что гренки слегка подгорели.
После завтрака Ульяна с гордостью сообщила, что приглашена в гости к однокласснице, и родители той заедут через час. Отпускать Ульяну или нет? Приедут какие-то люди; как убедиться, что это те самые родители? Знает ли их Ульяна? В Лизиной голове закружились вопросы. Что делать-то? Лиза и её одноклассницы в возрасте Ульяны ходили друг к другу в гости, не спрашивая родителей — те работали и могли даже ничего не узнать. А как сейчас поступают в таких случаях?
Вопросы в Лизиной голове пошли на третий круг, а вслух она всё ещё ничего не сказала. Тем временем Ульяна позвонила матери по видеосвязи и изложила ситуацию, назвав одноклассницу и её родителей по именам. Ирина легко согласилась и, обращаясь к Лизе, которую Ульяна привлекла к разговору, сказала:
— Пусть едет. Ивановы — приличные люди и всегда сами забирают Ульяну и привозят обратно. Не беспокойтесь. К тому же, Лиза, у вас появляется свободный день! — при этих словах голос Ирины стал карамельно-сладким.
Через час в дверь позвонили — за Ульяной поднялась Иванова-мать, улыбчивая женщина в облаке светлых кудрей и спортивном костюме тёплого жёлтого цвета.
— Вы Елизавета? А я Ольга, — женщина протянула Лизе руку с маникюром, точь-в-точь таким же жёлтым. Привет! — Она ласково обняла девочку, наклонившись к ней, и Ульяна обняла её в ответ. Ольга поднялась и повернулась к Лизе. — Похищаю у вас Ульяну! Знаю, вы будете скучать, но мы тоже её хотим!
— Ты готова? Катя на кухне закрылась, колдует, мне не говорит, что задумала, представляешь? — это уже Ульяне, не переставая улыбаться. — Катя — моя дочь, — это опять Лизе. — Мы привезём Ульяну к восьми.
Ольга походила на пульсирующий солнечный шарик. Словно подзарядившись от неё, Ульяна тоже засветилась, её улыбка стала шире, лицо расслабилось, смягчилось. Лиза и себя поймала на том, что улыбается. Даже в прихожей, кажется, стало светлее.
— Может быть, зайдёте на чашку чая? — неожиданно для себя предложила Лиза. Ей не хотелось отпускать солнечную Ольгу.
— Благодарю! Муж внизу, в машине, не хочу, чтобы он скучал! Я-то не вожу, приходится ему меня всё время катать. Поехали? — она снова повернулась к Ульяне.
Ульяна посмотрела на Лизу, сделала шаг к ней, потом словно передумала, смутилась, пробормотала «Пока!» и вышла следом за Ольгой. Дверь закрылась, послышался знакомый всасывающий звук. С лестничной площадки ещё несколько секунд доносились голоса Ольги и Ульяны.
В отрочестве, в период увлечения гороскопами, Лиза часто задумывалась и о том, влияет ли имя на характер человека. Если бы её спросили об этом сейчас, она бы точно сказала: не влияет. Мягкая, уютная, расслабленная и одновременно энергичная Ольга ничем не напоминала мать Лизы, тоже Ольгу — строгую, холодноватую, угловатую, словно вставленную в рамку, за которую никогда не выходила. Что до отца, Лизе просто очень нравилось его имя — Александр, и собственное имя-отчество: Елизавета Александровна. Благородно. Как-то даже величественно. Правда, Лизу никто по имени-отчеству не называл. А, нет, однажды назвали: в офисе Госуслуг, когда она подавала документы на загранпаспорт. Они с Васей собирались тогда в Турцию ехать. Да что ж такое, и тут Вася.
В квартире сделалось очень тихо. Впервые за несколько дней Лиза осталась одна. Прошла в одну комнату, в другую (отметила, что Ульяна застелила диван, на котором спала), посидела в кресле, глядя на ёлку. Помыла посуду. Чем заняться-то?
И вспомнила вчерашнее предложение Ульяны поехать на Васиной машине. Неужели это правда? Неужели машина на стоянке, а ключи — это главное — в чемодане? Проверить? Поискать ключи, а потом и машину? Но ведь это чужие вещи!
Чужие, чужие. Теперь чужие.
А сколько раз она аккуратно складывала только что поглаженные рубашки в этот чемодан! Рубашки редко пригождались Васе в командировках, он занимался технической частью, а презентовать, договариваться — для этого в компании трудились менеджеры. Но раз в год и палка стреляет, вот и на объектах всякое случалось, и Васю иногда просили объяснить, как работает система, или обучить сотрудников, и приглашали в зал заседаний или в кабинет генерального директора. Вася считал себя обязанным выглядеть соответствующе.
Вася, Вася.
Ключи действительно лежали в чемодане. Расстегнув молнию и откинув верх, Лиза сразу же увидела на стопке вещей и ключи, и документы на машину. Лиза взяла то и другое, оделась и отправилась к стоянке у торгового центра.
Водить машину Лиза вообще-то не собиралась. Её вполне устраивала роль пассажира.
Её отец всю жизнь работал водителем в разных организациях, в молодости даже фуры водил и гонял на скорой. В семье всегда была машина; Лиза помнила и белую «шаху», и «пятнашку», которую отец презрительно называл погремушкой, и его любимый «сарай» Фольксваген Пассат, пригнанный из Германии с пробегом 50 тысяч и прослуживший дольше всех.
Лиза обожала совместные поездки с отцом. Ещё не было никаких детских кресел, и она занимала пассажирское место рядом с ним. Ей нравилось куда-нибудь ехать и смотреть в окно. К тому же это была чуть ли не единственная возможность поболтать с отцом. Правда, болтали в основном о машинах — вечном отцовском увлечении. Лиза приспособилась.
А со временем начала различать марки машин — сначала по эмблемам-«шильдикам», потом и по форме кузова, по задним фонарям. Отец любил сравнивать машины между собой и рассказывал ей бесчисленные истории из своего водительского опыта. Когда назревала покупка новой машины, Лиза ездила вместе с ним смотреть варианты, а однажды отец даже взял её в гараж, собираясь что-то в машине отремонтировать. Лиза мало чем могла помочь, но ей нравилось присутствовать при этом действе. Больше такое не повторялось: мать сделала отцу выговор, сказала, что это не женское дело.
В восемнадцать Лиза отправилась в автошколу, казавшуюся логичным продолжением всех этих поездок с отцом. Особых надежд не подавала. Зубрила дорожные знаки, решала задачки. В инструкторы ей достался пожилой весёлый мужичок, который хвалил её за каждое правильное действие. Его «шестёрка» напоминала первую отцовскую машину. Отец по выходным вывозил её на пустырь, и там она отрабатывала пройденное. Не такой щедрый на похвалу, как её инструктор, отец, тем не менее, не кричал на неё, даже если она делала что-то неправильно. Сдала на права не с первого раза, но сама, и отец гордился ею — пожалуй, впервые в жизни. Лиза случайно услышала, как на ворчание матери, что девочке водить машину не обязательно, отец возразил: права — это первое, чего Лиза в жизни добилась, первый её успех.
Лиза тогда всерьёз задумалась, справедливо ли это отцовское мнение. Разве она совсем уж впустую прожила восемнадцать лет? Да вот хотя бы: она на бюджетное отделение в институт поступила! Но ни поступлению, ни диплому, когда пришло время его написать и защитить, её отец так не радовался. Словно она каждый год по диплому приносила. Сказал только: «Поздравляю». И уже за праздничным столом, за чаем сообщил, что у него есть сюрприз для Лизы.
Сюрпризом оказалась работа: отец договорился, что дочь возьмут в автосалон, который занял территорию бывшего таксопарка. У отца обнаружились знакомые. Так что Лизе не пришлось даже задуматься о поиске работы. Она радовалась: отец о ней позаботился. Ведь выпускникам ВУЗов на первую работу устроиться трудно, и никто от них не ждёт, что они её сами, без помощи, найдут.
Было у неё в активе ещё одно достижение — победа в школьном конкурсе чтецов в десятом классе. Но отец не понимал, зачем это нужно и как может помочь в будущем, а мать и вовсе считала, что настоящей женщине ни к чему привлекать к себе такое внимание. В любом случае, конкурс чтецов не шёл ни в какое сравнение с водительскими правами.
В первую её поездку они отправились вместе. Ранним июньским утром дороги были почти пустые. Конечно, отец подсказывал и по-водительски жал на несуществующий тормоз, сидя на пассажирском месте, но ни разу не повысил голос и не ругал её. Через час вернулись в гараж, отец сам поставил машину, и они отправились домой. Лизу распирало изнутри, она, как ребёнок, подпрыгивала и вертелась вокруг отца. Было ощущение, что она сейчас взлетит, достаточно руками посильнее взмахнуть.
У подъезда отец остановился, закурил и некоторое время молча смотрел на неё.
— Теперь тебе тренироваться надо. Желательно каждый день. Самой, без меня, — и, затушив бычок о решётку, рванул на себя дверь подъезда.
Лиза ничего тогда не ответила, но каждый раз, вспоминая этот разговор, ощущала себя ребёнком, которому подарили классную игрушку, а через некоторое время, когда он полюбил её, привык к ней, забрали. Разобраться в этих ощущениях она не могла, но желание водить машину куда-то делось. Отец ни разу её ни о чём не спросил. Она чувствовала, что разочаровала его, но заговорить с ним об этом не могла. Как говорить, если она не понимала, что случилось?
По просьбе матери она время от времени садилась за руль: везла её в магазин или на рынок, по каким-нибудь делам или в гости. Езда больше напрягала, чем радовала, ещё и мать вечно отвлекала её своими разговорами. Для себя одной Лиза выбирала метро или автобус, да и у матери всегда спрашивала, насколько необходима машина. Мать обижалась: «Ты же так хотела водить! А теперь тебе жалко меня отвезти?» Лиза не находила ответов на эти упрёки.
Но однажды всё прояснилось.
Отец позвонил домой из поликлиники, куда пошёл проверить зрение. Обычно сдержанный, он матерился и орал так, словно ему по ошибке ногу отрезали, и теперь ему придётся одной ногой нажимать на все педали. Лиза так за него испугалась, что, не выясняя никаких подробностей, кроме адреса, помчалась к нему. Оказалось, окулист закапал что-то отцу в глаза, и тот теперь ничего не видел. Лиза не носила очков и ничего не поняла, но догадалась позвонить Машке, очкарику с детства, и та объяснила: эти капли нужны, чтобы точнее определить зрение; они расширяют зрачок и отключают мышцу, ответственную за фокусировку, потому человек ничего и не видит, и лучше не передвигаться самостоятельно. Через несколько часов действие капель проходит.
Лиза пересказала всё отцу, они сели в машину — Лизе пришлось поддерживать его под руку, пока шли к стоянке, — и поехали домой. Его страх и гнев и её беспокойство постепенно развеивались, они уже могли посмеяться над ситуацией, отец нашёл в кармане рецепт очков, посетовал — вот уж чего никогда не думал, так это очки носить! Но придётся — безопасность важнее внешнего вида. Потом перешли к другим темам, болтали, смеялись, и Лиза с удовольствием вела машину.
И вдруг, стоя на особенно долгом светофоре, она сообразила. Отец! Вот в чём дело, вот почему ей не нравится ездить одной или с матерью, вот почему она так хотела водить, а теперь, получив права, больше не хочет. Она хотела водить, чтобы проводить время с отцом. Иначе побыть с ним не получалось.
Включился зелёный, ей уже сигналили сзади, а она, придавленная своим открытием, никак не могла сдвинуться с места.
Но после того случая Лиза расколдовалась, и вождение стало для неё обычным, рутинным занятием. Больше никогда она не испытывала такого подъёма и счастья за рулём, зато водить стала регулярно и спокойно. Историю своих отношений с машиной Лиза никому не рассказывала. Водительские права у неё, как у отца, всегда были с собой — в паспорте, во внутреннем кармашке сумки. Когда они с Васей съехались, и он узнал, что она водит, он вписал её в страховку своей машины, и она водила её. Время от времени, по необходимости.
—
Белая Kia Rio стояла на обычном месте — у противоположной от въезда на наземный этаж стены парковки. Лиза достала ключи из сумочки, повертела в руке, щёлкнула пультом сигнализации. Потянула за ручку водительской двери — мягко, осторожно. Села. Подстроила под себя сиденье и зеркало заднего вида, боковые зеркала. Ключ. Поворот. Стартер крутит. Мотор заговорил.
Лиза не раз видела в кино, как герой или героиня в минуту душевного расстройства садится в машину и едет, куда глаза глядят. Одних такая езда успокаивала, другим помогала найти решение жизненно важного вопроса. Лиза тоже хотела бы так — и найти решение, и успокоиться, и душевное расстройство у неё имелось. Вот только ехать куда-то без плана, без предварительного обдумывания маршрута и настройки навигатора она не умела. Слушая тарахтение мотора, Лиза прикидывала, куда бы отправиться, но ничего вдохновляющего не могла придумать. В ближайший парк? Летом они с Васей туда наведывались, чтобы посидеть на лавочке у пруда и понаблюдать за утками, как те смешно ныряют попой вверх. Но зимой, там, наверное, неуютно. В Мегу? Да ну, сейчас каникулы, в ТЦ полно семей с детьми и шумно. В кино? Для этого машина не нужна, в кинотеатр они с Васей всегда пешком ходили.
Так ничего и не решив, Лиза выехала со стоянки и двинулась по ближайшей улице. Вот так же и героиня одного детектива, который она читала ещё в школе, должна была отогнать машину шефа к нему домой, а поехала куда-то совсем в другое место; Лиза так и не смогла найти внутри себя объяснение её поступку, думала, что она, Лиза, так никогда бы не сделала, а вот же, делает. Или это другое? Тем временем она свернула раз, ещё раз, и, перестав думать о книге, поняла, что едет в сторону МКАД. Ну что ж, ладно, по крайней мере, понятный маршрут. Не совсем «куда глаза глядят», но сойдёт.
Отец рассказывал, что когда-то МКАД имела всего две полосы в каждую сторону, но машин было мало, и о пробках никто не слышал. Верилось с трудом. Сейчас эти сто с хвостиком километров можно проехать за час, а можно тащиться полдня. А можно даже заночевать в машине, попав в мёртвую пробку, как один её коллега, или как другой, отдать все деньги, которые с собой, чтобы эвакуатор выдернул машину из пробки и перенёс на противоположную сторону.
Впрочем, ей некуда спешить, солнечная женщина Ольга привезёт Ульяну только к восьми.
Лиза влилась в транспортный поток и стала ждать, что мысли выстоятся по порядку, как первоклассники на уроке физкультуры, и решение придёт само. Но первоклассники больше любят носиться и кричать, вот и её мысли тоже не желали сами собой упорядочиваться, и к концу круга Лиза подъехала с тем же хаосом в голове и теми же вопросами, с которыми стартовала. Разве что ко всему добавился голод.
Она припарковалась у Макдоналдса, взяла большой пакет картошки фри, чизбургер и молочный коктейль, нашла местечко у окна с видом на МКАД, расположилась и начала есть. Странно, что они с Васей ни разу здесь не были.
Опять Вася! Она всё время его вспоминает, а ведь даже не любила его. По крайней мере, последний год точно нет. И всё время Вася, Вася, Вася… Он её бросил, между прочим. Пора уже забыть и не думать. Может, когда она расскажет родителям, то и начнёт забывать его?
Только вот… Зачем он свой чемодан у неё оставил, свою машину? Что это значит — что он собирается вернуться? Может, тогда пока ничего не рассказывать, чтобы меньше было вопросов? А откуда он вернётся? Теперь понятно, что не от Ирины. Тогда откуда? И где он? И зачем он сказал, что возвращается к бывшей жене?
Ну всё, всё, хватит. Срочно прекратить думать о нём!
Три года вместе. Всюду вместе ходили, ездили. «Мы с Васей», — говорила она подругам, коллегам, родителям. Больше нет их с Васей, нужно снова говорить «я», просто «я».
Лиза подавилась, закашлялась — тяжело, никак не остановиться. Испугалась, что её сейчас вырвет, а вокруг люди. До туалета добежать не успеет. Все увидят. Нет-нет-нет! Лиза встала из-за стола, выпрямила спину, уставилась в воображаемую точку за окном. Сделала глубокий вдох, выдох, повторила ещё раз. Покашляла снова и снова подышала. И снова.
Постепенно дыхание восстановилось. Лиза отвела взгляд от окна, села. Сняла крышечку со стакана с коктейлем, сделала небольшой аккуратный глоток. Мороженое растаяло, и напиток стал именно таким, какой Лиза любила, но привычное удовольствие её не охватывало. Саднило надорванное горло, и отчего-то хотелось плакать. Лиза быстро выбросила остатки еды в мусорный контейнер и вернулась в машину.
—
Ульяну, довольную и уставшую, Ольга привезла ровно в восемь и передала с ней Лизе половину пирога с капустой собственного приготовления и несколько безешек, испечённых её дочерью Катей. Ни есть, ни разговаривать Лизе не хотелось, всё ещё саднило горло, но Ульяна и не требовала внимания, залезла с ногами в кресло и погрузилась в планшет.
Около девяти вечера в дверь позвонили.
— Кто там? — Теперь, когда она жила одна, да ещё и с ребёнком, Лиза не считала лишним этот вопрос.
— На похороны собираем, — раздалось из-за двери.
Ещё и это! Но не открыть теперь нельзя, подумают, что ей жалко денег на такое дело.
На лестничной клетке стояли две женщины, по виду соседки.
— На похороны собираем, — спокойно повторила одна, худая и с тонкими, аккуратно подобранными губами.
Лиза уже достала из сумки кошелёк и теперь искала в нём сторублёвку. Кто умер, неважно, она тут всё равно никого не знает. Но женщина продолжала:
— Люся умерла, с шестого этажа. Вы её, наверное, не знали. Прямо под вами жила.
— И до сорока не дожила, бедная! — подхватила вторая женщина, полная и круглолицая, в пальто, надетом прямо на домашний халат. Она явно была не против поговорить.
— У неё ведь сердце. Скорая приехала, вошли в квартиру — она им и дверь открыла заранее, — а она уж всё. Не успели. Вот ведь… Бедная! Словно и не жила вовсе.
Лиза молча протянула две купюры, и женщины, поблагодарив, стали спускаться на следующий этаж. Лиза уже слышала их голоса на нижней площадке, но продолжала стоять в дверном проёме.
Из комнаты в коридор вышла Ульяна.
— Кто приходил?
— На похороны собирали. Ты иди, ложись. Пора уже.
— А ты?
— Я тоже сейчас лягу. Умоюсь и лягу.
Но заснуть не получалось. Сначала Лиза думала, что легла слишком рано, поэтому и сон не идёт. Но прошёл час, и следующий, и ещё сколько-то, а Лиза ни на минуту не провалилась в забытьё. В конце концов она встала, прошла на кухню, тихонечко закрыла за собой дверь и, не зажигая свет, села за стол и уставилась в заоконное пространство. Там медленно шёл снег.
Люсю она знала. Однажды, вскоре после того, как они с Васей здесь поселились, Люся позвонила в их квартиру — заплаканная, дрожащая, она умоляла помочь ей открыть дверь. Она захлёбывалась словами и слезами, объясняя, что позвонила уже во все соседние квартиры, но никто не открыл. Лизе не хотелось вникать в её истерику, она уже подумывала без лишних слов захлопнуть дверь, но Вася принял Люсю близко к сердцу: тут же пошёл с ней и Лизу потащил. У Люси ключ застрял в замке: не вынимался и не крутился, и она не могла попасть в квартиру. На коврике у двери валялась болоньевая хозяйственная сумка, из которой наполовину высыпались яблоки, рядом лежал смятый пакет молока: Люся пришла из магазина и не смогла справиться с замком. Вася решил проблему даже без инструмента, приложив только силу, а пока Люся благодарила его на все лады, растирая слёзы по покрасневшему лицу, он, не переставая шутить, ловко собрал в сумку её покупки и занёс в квартиру.
Оказалось, Васе о соседке с шестого этажа рассказала хозяйка квартиры. Люся была поздним ребёнком, единственным и не совсем здоровым — с пороком сердца и задержкой развития. Родители умерли, и она осталась одна, жила на пенсию по инвалидности и копеечные подработки, которые давало общество инвалидов. После того случая Люся иногда заходила к ним, просила помочь разобраться в квитанциях, купить что-то в аптеке, и Вася никогда не отказывал. Лиза очень отчётливо помнила её полноватую, бесформенную фигуру, детские ручки с короткими нежными пальчиками, глуповатую, но такую искреннюю улыбку. И всегда смотрела на соседку снисходительно.