Сфинкс. Книга 1

Графиня В. Н. Головина47, ставшая едва ли не ближайшей подругой великой княгини Елизаветы Алексеевны, оставила в мемуарах многочисленные упоминания о жизни молодой четы в Зимнем дворце. Она с восторгом отзывалась о принцессе Луизе (Елизавете Алексеевне), ставшей супругой Александра Павловича. «Я была поражена очаровательной прелестью принцессы Луизы. Такое же впечатление вынесли все, видевшие ее раньше меня. Я особенно привязалась к принцессе. Ее молодость и нежность внушали мне живое участие к ней и нечто вроде боязни за нее… Императрица, назначив меня в штат принцессы, тем самым, казалось, разрешала мне проявить искреннее усердие, которое далеко не было официальным. … Принцесса Луиза, ставшая его супругой, соединяла невыразимую прелесть и грацию со сдержанностью и тактичностью, довольно редкими в четырнадцать лет. … Ее ум, мягкий и тонкий, с крайней быстротой схватывал все, что могло его украсить, как пчела, которая умеет достать мед из самых ядовитых растений. В ее разговоре отражалась свежесть ее юности, и к этому она присоединяла большую правильность понятий. Мне никогда не надоедало ни слушать ее, ни изучать ее душу, в которой так мало пошлости, душу, предвещавшую все добродетели, но также заключавшую в себе и все опасные стороны характера. Ее доверие ко мне, возрастая со дня на день, все более оправдывало мои чувства к ней. Ее слава от этого становилась для меня дороже и драгоценнее. … Еще такая молодая, она умела сдерживать свою печаль. Эта сила, так редко встречаемая, вызвала ложное представление об ее характере у лиц, которые были недостойны понять ее. Ее считали холодной и нечувствительной». [5] Две дочери Мария63 и Елизавета64, несмотря на спорность отцовства, были признаны Александром Павловичем.

Великая княгиня-мать всё более и более завидовала дружбе императрицы и своей невестки, хотя их отношения не были непринуждёнными со стороны великой княгини.

Бабушка до того была очарована своим старшим внуком, что не замечала многих его несовершенств, а его близорукость, унаследованная от матери в шестнадцать лет, некоторая глухота и привычка горбиться были единственными недостатками любимого внука. Первое упоминание о глухоте левого уха Александра, согласно записи, в дневнике «кавалера» А. Я. Протасова, относится к 18 (29) мая 1794 года. Александр считал, что её причиной стала близость к батарее на одних из артиллерийских учений. Екатерина не замечала в нём недоверия к людям, скрытности и лицемерия, которые развились в нём из-за противостояния между отцом и бабушкой и необходимости лавировать между ними, большим и малым двором.

Уже с 1791 года императрица не скрывала от ближнего круга свои намерения относительно передачи престола Александру и писала «Сперва мы женим Александра, а там со временем и коронуем его со всеми церемониями, и будут при том всякие торжества и всевозможные народные празднества». (из письма Екатерины к барону Гримму, Спб., 14-го августа 1792, въ 7 часовъ утра). [18]

По свидетельству Лагарпа, речь о лишении престола по кончине Екатерины всеми нелюбимого Павла Петровича в пользу старшего внука, Александра Павловича, шла с конца 1793 года. «Доброжелатели», с одной стороны внушали эту мысль Павлу, а с другой — обращали внимание Екатерины на «неблагонамеренность» Лагарпа. Он слыл тогда ярым республиканцем. Заговорщики надеялись «вовлечь Лагарпа в предприятие, имевшее целью избавить Россию от нового Тиберия. По их мнению, цель оправдывала средства. В случае провала (с воцарением) Павла Петровича, они надеялись, что Лагарп будет изгнан за участие в заговоре, а они останутся ни при чём. Они полагали, что только Лагарп сможет оказать влияние на великого князя Александра Павловича и подготовить его к трону». (https://golnk.ru/d9OBY)

18 (29) октября 1793 года Екатерина потребовала Лагарпа к себе и в двухчасовом разговоре, мимоходом коснулась будущности России. Лагарп разуверил её в том, что он знает об её тайне, но стал осторожен и являлся ко двору лишь для занятий с учениками. Обращение к Лагарпу с просьбой выступить в качестве посредника между ней и Александром в этом вопросе привело лишь к беседе Лагарпа с Павлом. Он постарался сохранить добрые отношения между Павлом Петровичем и его сыновьями. Прежде чем уехать, добродетельный Лагарп открылся Александру и попытался установить дружеские отношения между отцом и сыном, будучи убеждённым в безнравственности замысла Екатерины. Он знал о мечте Павла о троне и слышал слова Александра о его нежелании царствовать, поскольку ему по душе жизнь партикулярного человека, но не императора. Лагарп, будучи возмущённым затеянной интригой, хотел предостеречь Павла Петровича, для чего с трудом добился свидания с ним. Тот около трёх лет не говорил с Лагарпом ни слова и даже отворачивался от него при встрече. Не открывая Павлу Петровичу своих предположений, Лагарп перед своим отъездом, сумел убедить его в необходимости изменить обращение с детьми, развеял сомнения относительно привязанности к нему сыновей, призвал стать их другом и общаться с ними лично, а не через третьих лиц. Павел Петрович понял Лагарпа и поблагодарил за добрые советы, которым обещал следовать.

В начале 1794 года, несмотря на занятия с Лагарпом, учёба была заброшена, зато Александр по старой привычке продолжил так активно заниматься театром, что оставлял великую княгиню одну. Наконец спектакль был поставлен, и 23 марта (3 апреля) 1794 года Александр Павлович показывал представление балета Дидона, с куклами и машинками, где присутствовали младший брат, супруга, Протасов и графиня Шувалова.

К концу 1794 года все занятия с великими князьями прекратились, о чём Салтыков17 объявил Лагарпу поздней осенью, так как Александр был женат, а Константин поступил в гвардию. В мае 1795 года Лагарп уехал из России.

Результатом разговоров Лагарпа с Павлом Петровичем и Александром явились более частые поездки Александра с братом в Гатчину, куда они стали ездить не только в пятницу вечером для присутствия на субботнем вахтпараде.

Через год после бракосочетания великого князя Александра Павловича императрица объявила Совету о намерении устранить сына своего Павла от престола, ссылаясь на его нрав и неспособность. Совет уже готов был покориться желанию Екатерины, но их остановил граф Валентин Платонович Мусин-Пушкин65, сказав, что нрав и инстинкты наследника, когда он станет императором, могут перемениться. Это остановило намерение Екатерины объявить наследником своего внука Александра. Граф Безбородко добавил, что её решение приведёт к худым последствиям, поскольку народ считает Павла Петровича наследником. Их мнение заставило Екатерину на время отложить своё решение.

К концу жизни Екатерины II в Зимнем дворце постепенно перестали давать грандиозные балы, но зимой 1794/95 годов «часто бывали маленькие балы и спектакли в Эрмитаже, а также иной раз и в Тронной зале». [5]

Женив Александра, бабушка решила женить и недоросля Константина15, проводившего досуг в нелепейших забавах: то он ловил крысу и, почти удавив её, забивал полудохлую в ствол небольшой пушки и стрелял куда попало. В окрестностях Царского Села он любил ловить молодых баб или девок, приставать к ним, и не получив желаемого, кусал или щипал их. Естественным желанием Екатерины было подобрать ему подходящую жену. Десять невест, приезжавших в Петербург, не удовлетворили вкусу и запросам Екатерины. Несостоявшиеся невесты уезжали с богатыми подарками. Осенью 1795 года императрица пригласила в Петербург Саксен-Кобургскую принцессу Августу с тремя дочерьми.

Известный ценитель красоты, Безбородко, так описал трёх принцесс: «Все три очень изрядны и притомъ очень хорошъ тонъ. Большая черноволосая была бы весьма хороша, если бы ея ротъ ответствовалъ верхней части лица; средняя весьма видная внешне, но в физиономии имеетъ много германизма, а третьей только наступил 15 год, довольно видна и приятнее других. Я думаю только, что она скоро толстеть станет». (https://www.rulit.me/books/nikolaj-i-read-236620-19.html) Придворные острили насчёт старомодности и безвкусицы платьев принцесс. Их представили после того, как был обновлён их гардероб.

Герцогиня Кобургская не сумела снискать любовь государыни. Её величество редко виделась с ней в интимном кругу, и по истечении трёх недель великого князя Константина, который вовсе не хотел жениться, стали торопить сделать выбор, посоветовав младшую из трех принцесс, пятнадцатилетнюю Юлиану-Генриетту-Ульрику66 — маленькую брюнетку, находчивую и умную, с чувством собственного достоинства и покладистым характером. 24 октября (4 ноября) 1795 года Константин сделал предложение матери Юлианы, а на следующий день состоялась помолвка. 7 (18) ноября герцогиня с двумя дочерьми покинули Петербурга, «осыпанные» бриллиантами и со 160 000 рублей.

После отъезда матери и сестёр Юлиану передали под строгий, очень непривычный надзор остзейской баронессы Шарлотты Карловны Ливен46, гувернантке великих княжон. Её разместили вместе с сёстрами Александра и Константина, обучали русскому языку и основам православия. 2 (13) февраля принцесса приняла православие и получила имя Анна Фёдоровна. Юлиана была красива, романтична, но лишена грации, плохо воспитана и образована. 3 (14) февраля 1796 года состоялось её обручение, а 15 (26) февраля 1796 года, не имея ещё 17 лет, Константин вступил в супружество. Главой штата нового молодого двора, состоявшего из шестнадцати придворных, назначили гофмаршала князя Бориса Голицына67.

Ещё будучи женихом, в середине зимы великий князь Константин ежедневно приходил с барабаном и трубой завтракать к своей невесте в десять часов утра и заставлял её играть на клавесине военные марши, что было пародией на изъявление любви. Она заслуживала большего счастья, чем сулил ей буйный нрав её супруга. Он позволял себе ломать ей руки, кусать, и это была лишь прелюдия к их дальнейшей жизни. Ужасное поведение великого князя Константина сбивало её с толку. Анна Фёдоровна утешалась общением с великим князем Александром и великой княгиней Елизаветой, которая отдавала ей всё своё свободное время. Они стали подругами.

«Эта бедная молодая принцесса вовсе не казалась довольна судьбой, ожидавшей её. Едва просватанная за Великого Князя Константина, она подвергалась грубостям с его стороны и нежности, тоже очень походившей на дурное обращение». [5]

Массон18 в своих секретных записках сравнивает двух братьев: «Чернь, которая всегда судит по ложным впечатлениям, замечая в великом князе Александре сдержанность и осторожность, принятые ею за гордость, прилепилась сначала к его младшему брату Константину. Этот молодой великий князь не имеет такой любезной и пленительной наружности, как его брат, но в нем больше смелости и живости: взбалмошность у него занимает место ума, а шалопайство — любви к народу. … В нем были, однако, зародыши духовной и сердечной доброты, которыми пренебрегли его первые наставники; полковник Лагарп тщетно старался их развить, искореняя заглушавшие их сорняки. Было бы весьма полезно, если бы они возродились, и Константин, когда достигнет более сознательного возраста, сам пытался бы их вырастить. Несмотря на свою невыдержанность, он наделен способностями, кои могли бы сделаться со временем блестящими качествами, потому что он мужествен, щедр и охотно выручает своих друзей. Его энергия неистощима, а свойственная ему откровенность редко встречается в принце. Впрочем, он достойный сын своего отца: те же странности и вспышки, та же жестокость, то же буйство. Он никогда не приобретет столько образования и ума, но обещает когда-нибудь сравняться с ним и даже превзойти его в искусстве заставлять двигаться дюжину бедных автоматов. Кто бы мог вообразить, что молодой семнадцатилетний принц, живой и сильный, который только что женился на юной и прекрасной девушке, проснется после первой брачной ночи в пять часов утра, спустится на площадь перед дворцом и там с помощью палочных ударов будет муштровать двоих солдат из своей охраны? Так поступил великий князь Константин. Не знаю, обещает ли эта воинственная ярость хорошего генерала, но она наверняка служит доказательством того, что он никуда не годный супруг». (ШАРЛЬ МАССОН. «СЕКРЕТНЫЕ ЗАПИСКИ О РОССИИ ВРЕМЕНИ ЦАРСТВОВАНИЯ ЕКАТЕРИНЫ II И ПАВЛА I. ГЛАВА ПЯТАЯ)

В июле 1796 года на одном из воскресных балов госпожа Ливен, сообщила государыне о проступке великого князя Константина, который жестоко обошёлся с одним из гусаров. Доверенный камердинер подтвердил сообщение Ливен. Головина написала, что этот поступок был совершенной новостью для государыни (конечно же она слукавила, ибо Екатерина прекрасно знала, на что был способен её внук). Тем не менее, у Екатерины случилось нечто вроде удара. Государыня распорядилась посадить его под арест и написала о происшествии великому князю Павлу с просьбой наказать своего сына, что он и сделал. «На следующее воскресенье государыня, хотя и не совсем хорошо себя чувствовала, приказала Великому Князю Александру дать у себя бал. Позвали Великую Княгиню Анну, которую Великий Князь Константин не хотел отпускать от себя; едва она пробыла на балу полчаса, как он послал за ней, и она уехала почти со слезами». [5]

Уже тогда предсказывали, что супруга Константина Павловича не будет с ним счастлива. После гибели Павла великая княгиня Анна Фёдоровна рассталась с мужем и уехала в Германию.

Женитьба великого князя Константина прошла гораздо скромнее, но во время пребывания принцесс Кобургских в Петербурге было много праздников и балов.

Около 9000 солдат и офицеров выстроились на Дворцовой площади и на прилегающих к ней улицах. При венчании над головой жениха венец держал Иван Иванович Шувалов61, а над невестой — Платон Зубов68.

День свадьбы был ознаменован большим балом и иллюминацией в городе. Головина в своих записках сообщала, что их отвезли в Мраморный дворец, находившийся недалеко от Государыни, на берегу Невы, который был подарен императрицей великому князю Константину, и вокруг которого две недели продолжалось народное гулянье. Предполагали, что молодых поселят в Шепелевском дворце, примыкавшем к Зимнему, но его поведение на свободе, показало необходимость строгого надзора за ним и государыня разместила их в боковых апартаментах Эрмитажа.

Венчание ничего не изменило в поведении великого князя. Он по-прежнему развлекался стрельбой из пушек живыми крысами в присутствии жены на «учениях» в манеже; Анна Фёдоровна падала в обморок, а великий князь веселился.

Несчастная великая княгиня рыдала дни и ночи, но самое худшее ожидало её впереди. В личной жизни Константин Павлович вёл себя как типичный балбес-фельдфебель. Связи со шлюхами самого низкого пошиба довели до заражения венерической болезнью не только его, но и жену. Княгиня ненавидела своего мужа-садиста, была готова умереть от стыда и позора и не видела выхода. Будучи запуганной и сломленной, она боялась жаловаться Павлу Петровичу. Теперь братья стали дружить семьями, что несколько скрашивало жизнь Анны Фёдоровны. Александр Павлович и его жена Елизавета Алексеевна сочувствовали Анне, но были не в состоянии ей помочь. О разводе Анна Фёдоровна могла только мечтать. Рождение мёртвого ребёнка в Михайловском замке за восемь дней до убийства Павла, которое очень опечалило государя, ничего не изменило в личной жизни Анны Фёдоровны.

Новые придворные, появившиеся в окружении двух великих княгинь, стали весьма энергично влиять на течение дел. Шарлотта Карловна опекала при дворе молодую остзейскую баронессу Юлиану Шеппинг — в замужестве фон дер Пален. Благодаря этой статс-даме Елизаветы Алексеевны её муж69 был вызван в Петербург, стал командиром конной гвардии, заняв в последующем и более важные посты. Она способствовала возвышению её мужа — Палена, сыгравшего впоследствии роковую роль в жизни императора Павла.

Князья Чарторыйские принадлежали к древнему и влиятельнейшему роду в Речи Посполитой. Разделы70 Польши разбили их мечты о глубоких государственных преобразованиях Польши с помощью Австрии, Англии и, даже, России. При третьем, окончательном разделе русское правительство конфисковало их имения. После начала переговоров князя Адама-Казимира (1734—1823) об условиях снятия секвестра Екатерина II предложила ему отдать на службу в Петербург двух его сыновей Адама34 и Константина. Адам-Казимир понимал, что его дети станут заложниками в России, но предоставил им самим принять решение. Братья принадлежали к знатнейшему русскому, но ополячившемуся роду и склонялись к неприятию русских, поскольку считали их виновниками в несчастиях своей родины. Младший — Константин с французскими манерами, был очень оживлённым и горячим молодым человеком. Старший — Адам, предполагаемый сын князя Репнина71, с серьезным лицом страстного человека и выразительным взглядом, искусно владел пером, был умён, изящен, сдержан, молчалив, добр и полезен друзьям, но холоден. Он никогда не терял самообладания и был вежлив даже при неприятном разговоре. Во время польской революции он служил в литовской армии и стремился к политическому возрождению родины. Адам всё-таки приехал в Петербург с братом в начале мая 1794 года в надежде вернуть секвестированные Екатериной имения их отца, участника противороссийского движения. Императрица отличала их ради отца, поляка, одного из замечательнейших представителей своей страны. После покорения Польши братья, ставшие по сути полупленниками императрицы, с лета 1795 года были вынуждены поступить на службу при дворах двух великих князей. Стараясь покорить Казимира Чарторыйского, она хорошо обращалась с его сыновьями и через несколько месяцев после их приезда назначила камергерами. Они вращались в высшем свете Петербурга и пользовались вниманием двора. Александр Павлович, познакомившись с молодым красивым польским аристократом, нашёл в нём близкого по духу человека, с которым подружился и отводил душу в беседах, невозможных в его окружении. Так завязалась его длительная дружба с расположенным к нему князем Адамом Чарторыйским.

Летом 1796 года большой двор переехал в Царское Село. 12 (23) июня Александр разместился со своим малым двором в специально построенном для него бабушкой по проекту архитектора Дж. Кваренги72 очень понравившемся Александру и Елизавете Александровском дворце, в некотором удалении от помпезного Екатерининского дворца. Перед красивым дворцом был разбит палисадник, примыкавший к Английскому саду. Во внутренние апартаменты нужно было пройти через цветник, окруженный железной решеткой с маленькой дверью. Уместно заметить, что именно Александровский дворец был любимым домом семьи последнего русского царя Николая II (1868—1918), а после Февральской революции 1917 года семья царственных страстотерпцев пребывала здесь под арестом пять месяцев.

Адам Чарторыйский, будучи адъютантом великого князя Александра, общался с ним ежедневно. Но помимо должности, возникла тесная дружеская привязанность. Расположение великого князя Александра к братьям Чарторыйским превратило их из заложников в друзей князя. Александр Павлович сразу близко сошёлся с князем Адамом и неожиданно сделал его интимным поверенным, называл его «другом» и вёл с ним многочасовые задушевные беседы. Он полюбил братьев, и очень тесно сблизился с ними и молодым графом Строгановым73, другом Адама и своим другом детства.

Сын от второго брака графа А. С. Строганова74, галломана, с Е. П. Трубецкой, дочерью князя П. Н. Трубецкого, получив прекрасное домашнее образование, благодаря просвещённому либералу-гувернёру Жильберу Ромму, члену Конвента и поклоннику Руссо, по желанию отца Павел Александрович отправился с Жильбером в Париж в разгар революции. Они дружили с якобинцами, посещали заседания Национального собрания, а молодой граф сошёлся с первой куртизанкой Парижа, знаменитой Теруан де Мерикур, содержавшей революционный салон. Слухи о недостойном поведении и якобинских взглядах молодого Строганова дошли до Петербурга, и Екатерина II в 1790 году вернула Павла Александровича к родителям. Некоторое время молодой Строганов жил в деревне у матери, графини Екатерины Петровны, давно разошедшейся с мужем. Он остепенился и женился на умной и образованной княжне Софье Владимировне Голицыной75, но оставался записным либералом. Корнет лейб-гвардии Конного полка в 1791 году стал поручиком лейб-гвардии Преображенского полка, императрица назначила его камер-юнкером, а Павел в 1798 году — действительным камергером.

Вечерами Александр приводил князя в свои апартаменты, где они за ужином приятно беседовали ещё несколько часов.

«Я возымел к нему безграничную привязанность, — писал впоследствии князь Адам, — и чувство, внушённое им мне в эту первую минуту, пережило даже постепенное разрушение возбуждённых им надежд; позже оно устояло против всех ударов, нанесённых ему самим же Александром, и никогда не погасло, несмотря на множество причин и на все печальные разочарования, которые могли бы разрушить его». (Записки кн. Адама Чарторыйского. 1795—1805. «Русская Старина», июнь 1906 г.)

Великие княгини всё более сближались друг с другом, несмотря на то, что великий князь Константин не допускал никакого сближения кого бы то ни было с его женой, бывшей полной противоположностью великой княгине Елизавете.

Братья жили своей жизнью, а на глазах В. Н. Головиной начался роман жены Александра и его ближайшего друга — князя Адама. Мемуаристка вспоминала: «Общество молодых людей, окружавших Великого Князя, вовлекло его в предосудительные связи. Князь Адам Чарторижский, ободренный особой дружбой Великого Князя, находясь вблизи от Великой Княгини Елизаветы, не мог ее видеть, не испытывая чувства, которое уважение, принципы и благодарность должны бы были подавить в самом начале». [5]

Вопрос о передаче Александру престола Екатерина откладывала более двух лет. Она принимала живое участие во всех семейных горестях и радостях великокняжеской четы, но, естественно, была недовольна сближением Александра Павловича с родителями. Императрица прибегла к содействию Марии Фёдоровны тотчас после крещения Николая Павловича в Царском Селе, когда великий князь-отец уехал в Павловск, а великая княгиня Мария Фёдоровна оставалась в Царском Селе до 3 (14) августа 1796 года. Пользуясь отсутствием Павла Петровича, императрица потребовала от Марии Фёдоровны подписать бумагу с требованием к цесаревичу отречься от престола в пользу великого князя Александра Павловича, в которой предлагала ей письменно удостоверить её собственное согласие на ожидаемый акт отречения. Мария Фёдоровна наотрез отказалась исполнить желание Екатерины, условилась с Александром Павловичем о дальнейших действиях против домогательств императрицы и уехала к мужу, оставив новорожденного по заведённому обычаю, на попечении бабушки. Она скрыла предложение государыни от своего супруга, что в дальнейшем после кончины императрицы повлияло на добрые отношения к ней Павла. Салтыков17 и Лагарп20 в своё время также уклонились от предложения Екатерины, которая была убеждена в неспособности Павла к управлению империей.

13 (24) августа 1796 года молодой шведский король Густав IV76 (под именем графа Гаги) прибыл в Петербург с целью женитьбы на великой княжне Александре Павловне39. Его сопровождали дядя-регент, герцог Зюдерманландский77, и многочисленная свита. Герцог Зюдерманландский был не слишком рад предстоящему браку, чего не скажешь о невесте и её родных. Обручение 11 (22) сентября не состоялось по причине бездействия князя Зубова и графа Моркова78, которые не удосужились перенести на бумагу условия брачного договора и скрепить их подписями, и тем самым не довели столь важное дело до конца. Им и в голову не могло прийти, что «маленький королёк» осмелится так поступить с самодержавной государыней всея России. Густав отказался от женитьбы на великой княжне, поскольку, будучи рьяным лютеранином не согласился с отказом невесты сменить веру, не желая иметь жену — еретичку. Скандал разразился на глазах всего высшего петербургского общества, императрицы и Митрополита Гавриила, который должен был совершить обряд обручения в большой придворной церкви Зимнего дворца. С Екатериной случился первый легкий приступ паралича. Александр, как и всё окружение, был возмущен оскорблением.

После неудачного обручения Александры Екатерина поняла, что удар может повториться и возможна близкая смерть, и потому решила поторопиться. 16 (27) сентября 1796 года императрица лично объяснилась по этому вопросу с великим князем Александром Павловичем. Она объяснила внуку государственную необходимость задуманного, на что Александр попросил время на размышление, 23 сентября (4 октября) в письме к Аракчееву79 именовал отца «императорскимъ величествомъ», а 24 сентября (5 октября) 1796 года ответил бабушке уклончивым письмом, (уцелевшим в бумагах князя Зубова), которое свидетельствует о том, что Екатерина передала ему все документы, необходимые для объявления его наследником престола.