Сфинкс. Книга 1

1.4. Старшие сыновья в Гатчине и Павловске

Мать3 Павла2 при всей его великой тяге к воинской службе не допускала сына к реальным боевым действиям, поэтому ему ничего не оставалось, как в своём гатчинском «войске» заниматься лишь строевыми учениями, манёврами, разводами, смотрами и парадами. Идеалом Павла стала не обученная реальному бою, а парадная армия, умеющая только безукоризненно чётко маршировать и одномоментно выполнять регламентированные приёмы с оружием.

С 1795 года в летнее время старшие братья жили на Каменном острове или в Павловске и четыре раза в неделю с шести часов утра до часу дня занимались там учениями, манёврами и парадами, где каждый командовал там батальоном своего имени.

Фрунт, выправка и парадомания стали идеалом и для великих князей, что не могло не сказаться в дальнейшем в наполеоновских войнах.

По пятницам великие князья уезжали в Гатчину для присутствия на субботнем параде. Гатчинская закваска осталась в Александре4 и тогда, когда он стал императором и до конца жизни он считал шагистику главным делом в армии.

Он был чрезвычайно ласков и вежлив со всеми, ровен и дружелюбен в отношениях с мужчинами, особенно очарователен с дамами и девицами, но уже тогда почти во всём ему была свойственна некоторая двойственность, скрытность и осторожность. Современники считали, что виной тому была жизнь великого князя при двух особых мирах — дворах бабушки и отца с различным нравственным укладом, что и привело его к постоянному раздвоению, двуличию и лицемерию.

Возможно, Александр стал бы серьёзнее с летами, если бы не его ранняя женитьба в 1793 году, которая прервала обучение и дальнейшее развитие личности. «В голове великого князя русская действительность не укладывалась с героическими образами и политическими идеалами чувствительного республиканца и русского действительного статского советника Муравьева26. Где Греция, Рим, свобода, республика и какое место занимала… Россия с ее невзрачным прошлым и настоящим?» [10] Действительность для него ничего не значила и была лишь неразумным стихийным явлением. С таким пониманием политических идей Александр вступил в действительную жизнь. В Гатчине он сталкивался с жесткими, бесцеремонными казарменными нравами и с казарменным непечатным лексиконом, а вечером, по возвращении в Петербург, являлся в Эрмитаж к избранному обществу Екатерины. «Здесь говорили только о самых важных политических делах, вели самые остроумные беседы, шутили самые изящные шутки, смотрели лучшие французские пьесы и грешные дела и чувства облекали в самые опрятные прикрытия. Вращаясь между двумя столь различными дворами, Александр должен был жить на два ума, держать два парадных обличия, кроме третьего — будничного, домашнего, двойной прибор манер, чувств и мыслей. … Принужденный говорить, что нравилось другим, он привык скрывать, что думал сам. Скрытность из необходимости превратилась в потребность». [10]

Валишевский82 писал, что Екатерина допустила ошибку, помешав сыну самому заниматься воспитанием своих сыновей. Несмотря на то, что сама пострадала когда-то, став жертвой злоупотребления властью со стороны Елизаветы, она пожелала отнять у Павла его сыновей, полагая, что сумеет воспитать их лучше. Кобеко83 предположил, что это было вызвано желанием Екатерины отвлечь детей от солдатства. Если он прав, то очевиден недосмотр бабушки, которая снисходительно отнеслась к влиянию князя Ивана Михайловича Долгорукова (1764 — 1823, российский государственный деятель, поэт, мемуарист, драматург, актёр-любитель; тайный советник (1802—1812)), часто выступающего на гатчинских театральных подмостках и обучающего нескольких солдатских детей военной экзерциции для забавы малолетних Александра и Константина15 Павловичей. Он неоднократно возил их летом в Царское Село и жил там по неделе, занимаясь толпой этих ребят, для развлечения порфирородных детей. Константину Павловичу всегда доставляло большое удовольствие быть поставленным с солдатскими ребятишками в одну шеренгу и учиться маршировать.

Из Константина делали воина: в 1794 году ему дали пятнадцать человек гренадёров, которых он поместил в своём доме в Царском Селе и занимался с ними целыми днями. Военное ремесло вскружило ему голову, и он стал даже иногда жестоко обращаться с солдатами своей роты. К таким занятиям его направлял отец, хваливший его вкусы и выражавший ему своё расположение, будучи недовольным отличием в воспитании Екатерины его старшего сына. Понимая в военной службе только повиновение, молодой Константин Павлович утверждал, что офицер есть не иное, как машина, и что всё, что приказывает начальник своему подчинённому, должно быть исполнено, хотя бы то было и жестоко.

Живость его характера, достигавшая, по выражению Екатерины, дерзости, часто ставила его воспитателей, которые иногда страдали от его выходок, переходивших пределы приличия, в тупик. Заочное его обращение с родителями было далеко от почтительности. Ростопчин59 рассказывал, что Екатерина не стеснялась просить Константина Павловича пародировать фронтовые манеры отца, что изрядно веселило окружающих.

Независимо от военных упражнений, сближавших Александра с отцом, который открыто осуждал правление матери, и установившегося между ними доверия, к чему стремился добродетельный Лагарп20, Александр окончательно научился во всём осуждать Екатерину и порицать её внутреннюю и внешнюю политику. Скорее всего, ненормальная семейная обстановка повлияла на взгляды юного Александра.

После женитьбы Александр слегка растерялся, ибо ему пришлось делать выбор между большим и малым дворами, поскольку отец и бабушка мешали ему определиться с действительностью. В Гатчине полдня он погружался в казарменные нравы, командуя одним из гатчинских батальонов, а в столице, сняв непопулярную грязную гатчинскую форму, являлся в Эрмитаж в модном светском костюме. Для него это не составляло труда, ибо вместе с одеждой он легко менял гатчинский, не всегда приличный лексикон на изящные французские каламбуры и вечерние беседы с Екатериной о правах человека, французской конституции и причинах революции. Бабушка не одобряла воинских занятий внуков. Не замечала она и отвращения Александра к Зубову, особенно когда около полуночи, после карточной игры, зевающий фаворит следовал за бабушкой в её спальню, а утром, спросонья не смущаясь, выходил в приёмную в распахнутом халате.

Александр лукавил в письме Лагарпу о своём преображении и ранних занятиях по плану наставника. Не имея привычки упорно трудиться, он надолго отрывался от занятий при первой же возможности. Он ещё не научился объективно смотреть на жизнь.

Екатерина не смогла занять его делом, а гатчинские обязанности, которые Александр выполнял ревностно и с удовольствием, разнообразили его времяпрепровождение. По привычке ласкаясь к бабушке, он тем не менее, он изо всех сил старался угодить отцу своей службой. Хотя его служба сводилась лишь к пунктуальному исполнению мелочей и пристрастию к парадомании — специфической болезни государей, от которой он не избавился до конца жизни, Александр с гордостью писал Лагарпу осенью 1796 года: «Нынешнее лето я действительно могу сказать, что служил». (https://golnk.ru/RA15l)

Вряд ли Шильдер6 был прав, считая, что гатчинские порядки причинили Александру непоправимое зло, привив ему увлечение фрунтом, «мелкостями» военной службы, солдатской выправкой, поскольку впоследствии Александр перещеголял в военном деле даже своего брата Константина и довел в своё царствование выправку до небывалого совершенства. Кроме того, Шильдер полагал вредным сближение в Гатчине Александра с Алексеем Андреевичем Аракчеевым79. Гатчинская школа фактически подготовила Александра к его будущей деятельности и сформировала личный характер и убеждения.

В то время, когда Екатерина мечтала о возведении Александра на престол, в его уме зарождалась мысль о суете земного величия. Уже в 1796 году он охарактеризовал приближённых Екатерины и, как ему тогда казалось, ясно формулировал эту мысль. «Мое положение меня вовсе не удовлетворяетъ, говорилъ онъ. Оно слишкомъ блистательнъ для моего характера, которому нравятся исключительно тишина и спокойствие. Придворная жизнь не для меня создана. Я всякий разъ страдаю, когда долженъ являться на придворную сцену, и кровь портится во мне при виде низостей, совершаемыхъ другими на каждомъ шагу, для получения внешнихъ отличий, не стоющихъ, въ моихъ глазахъ, меднаго гроша. Я чувствую себя несчастнымъ въ обществе такихъ людей, которыхъ не желалъ бы иметь у себя и лакеями; а между тьмъ, они занимаютъ здесь высшия места, какъ, напр. кн. 3…, П…, Б…, оба гр. С…, М… и множество другихъ, которыхъ не стоитъ даже называть и которые, будучи надменны съ низшими, пресмыкаются предъ тьмъ, кого боятся. Однимъ словомъ, я сознаю, что не рожденъ для того высокаго сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначеннаго мне въ будущемъ, отъ котораго я далъ себе клятву отказаться тьмъ или другимъ образомъ. Я обсудилъ этотъ предметъ со всьхъ сторонъ и не замедлилъ придти къ настоящему моему решению. Въ нашихъ дьлахъ господствуетъ неимоверный безпорядокъ; грабитъ со всьхъ сторонъ; все части управляются дурно; порядокъ, кажется, изгнанъ отовсюду, а империя, не смотря на то, стремится лишь къ расширению своихъ пределовъ. При такомъ ходе вещей возможно ли одному человеку управлять государствомъ, а темъ более исправить укоренившияся въ немъ злоупотребления; это выше силъ не только человека, одареннаго, подобно мне, обыкновенными способностями, но даже и гения, а я постоянно держался правила, что лучше совсемъ не браться за дело, чемъ исполнять его дурно. Следуя этому правилу, я и принялъ то решение, о которомъ сказалъ выше. Мой планъ состоятъ въ томъ, чтобы, по отречении отъ этого труднаго поприща (я не могу еще положительно назначить срокъ этого отречения), поселиться съ женою на берегахъ Рейна, где буду жить спокойно частнымъ человекомъ, полагая мое счастье въ обществе друзей и въ изучении природы». (Письмо к В. П. Кочубею84 от 10 мая 1796 года. https://golnk.ru/nywgz)

Наиболее определённо Александр высказал это Лагарпу в письме к нему от 21 февраля (4 марта) 1796 года, когда любимого наставника уже не было рядом с ним: «Как часто я вспоминаю о вас и обо всём, что вы мне говорили, когда мы были все вместе! Но это не могло изменить принятого мною решения отказаться со временем от занимаемого мною звания. Оно с каждым днём становится для меня всё более невыносимым по всему тому, что делается вокруг меня. Непостижимо, что происходит: все грабят, почти не встречаешь честного человека, это ужасно…» Он заканчивает это письмо словами: «Я же, хотя и военный, жажду мира и спокойствия и охотно уступлю своё звание за ферму подле вашей или, по крайней мере, в окрестностях. Жена разделяет мои чувства, и я в восхищении, что она держится моих правил». (https://golnk.ru/Vke8E)

Многие историки, даже зная о двуличности и, подозреваю, ханжестве Александра, считают искренним его намерение отречься от престола. Скорее всего, поначалу это был лишь юношеский романтизм (чего только не придумаешь в девятнадцать лет), поскольку у него ещё не сформировалось его собственное представление о правильной жизни. В течение жизни при разных обстоятельствах эта мысль часто приходила Александру в голову, что случалось лишь в критические моменты, когда он не знал, что делать и на что решиться. Разве что изменялись места задуманного пребывания и форма ухода от власти.

Александр многое порицал, ненавидя деспотизм, в политике бабушки и в России, и в расчленённой, покорённой Польше. Политика противоречила его понятиям о свободе.

1.5. Александр в царствование Павла I

В последний раз окружение видело Екатерину3 живой, хотя и не совсем здоровой, в воскресенье, 2 (13) ноября 1796 года на большом обеде. Утром 5 (16) ноября, гуляя по набережной и остановившись у дома Чарторыйских34, Александр4 был оповещён дворцовым скороходом о срочном требовании генерал-аншефа Салтыкова17 к себе без объяснения причины. В Зимнем дворце Александр узнал, что бабушка поражена апоплексическим ударом (инсультом) и лишилась речи. Павел I2 прибыл из Гатчины в Зимний в девятом часу вечера. Александр и Константин15 встретили его уже одетыми в гатчинскую форму. Екатерина была ещё жива, когда Павел распорядился опечатать её бумаги. Безбородко62 передал ему манифест о престолонаследии Александра, который Павел сжёг в камине. В день своей коронации Павел отблагодарил Безбородко, даровав ему титул светлейшего князя, чин канцлера, 30 000 десятин земли и 6 000 крепостных душ.

Балязин16 отмечает, что одним из первых из Гатчины примчался в фельдъегерской тележке, без шинели, в одном мундире оруженосец, гатчинский губернатор полковник Алексей Андреевич Аракчеев79. Он так торопился, что запачкал свою рубашку грязным снегом, и Александр дал ему свою чистую рубашку. (Аракчеев всю жизнь хранил её и завещал похоронить себя в этой рубашке). Здесь же, почти у самого одра Екатерины, Павел подвел к Александру своего любимца и соединил их руки со словами: «Будьте друзьями и помогайте мне!» [1] С этой поры началась дружба Александра с Аракчеевым.

Когда Екатерина ещё не испустила дух и неподвижно лежала в проходной зале, во дворце стали появляться гатчинские любимцы Павла. Не самый заметный при Большом дворе — камергер Ростопчин59 (с 1792 года) уже отдавал распоряжения. По мнению Кизеветтера85, граф Ростопчин резко выделялся из круга современников даром сосредоточивать около себя столкновения противоположных суждений. Ближайшие лица Екатерины задумались о своем будущем.

Екатерина скончалась после тридцатишестичасовой агонии в 21 час. 45 мин. 6 (17) ноября 1796 года, и уже через час генерал-прокурор граф Самойлов86 огласил в придворной церкви манифест об её кончине и вступлении Павла I на престол. Александр был объявлен наследником престола и в этот же день был назначен военным губернатором Петербурга.

Затем без промедления началась присяга. Первыми присягнули Мария Фёдоровна1, Александр и Константин с жёнами. «От присяги их высочества подходили к государю императору с коленопреклонением и лобызали десницу вселюбезнейшего своего родителя». [22] В ночь на 7 (18) ноября к присяге были приведены все гвардейские полки в своих полковых дворах. Ещё до этого присягнули «все сановники, оказавшиеся в Петербурге, а также Сенат, Синод и генералитет». [1]

Александр и Константин были назначены шефами в Семёновский и в Конный полки, шефом Преображенского полка был сам царь.

В первых приказах появились ранее неизвестные лица: полковник Аракчеев и камердинер Кутайсов87. Государь был рассудителен, осмотрителен, решителен и никого не пугал. Он начал амнистировать арестованных и ссыльных.

С 7 (18) ноября 1796 года император в Петербурге стал жить, как прежде в Гатчине. Александр, будучи полковником лейб-гвардии Семёновского полка, фактически исполнял обязанности унтер-офицера. В девятом часу Павел Петрович совершил первый верховой выезд по городу в сопровождении цесаревича Александра Павловича. Ежедневные вахтпарады (церемониальные разводы войск) проводились в присутствии Павла и его сыновей в новых мундирах, в которых они напоминали старые портреты немецких офицеров, вышедших из своих рамок, как с издёвкой писал Саблуков88, и стали на долгие годы важным занятием русских самодержцев.

После пышных похорон Петра III33 и Екатерины Великой Павел разобрался с виновниками гибели отца и воцарения матери и поселился вместе с семьёй в Зимнем дворце. В половине восьмого 10 (21) ноября в Петербург вошли гатчинские войска, что крайне обрадовало императора Павла, который в сопровождении наследника и свиты встречал их верхом за Обуховским мостом и возвратился в Зимний дворец во главе своего войска. Тут же гатчинцев распределили по гвардейским полкам, чтобы они стали образцом для подражания.

Первым заданием отца-императора Александру вместе с комендантом Петербургского гарнизона Аракчеевым и двумя офицерами, было расставить у ворот Зимнего дворца будки для часовых на манер гатчинских.

Совершенно изменился образ жизни Александра: «Не было установленного распорядка дня, время проходило в настороженном ожидании. Еще до рассвета Александр Павлович был в приёмной императора, а часто случалось, что до этого он уже проводил не меньше часа в казармах своего полка. Развод и учение занимали все утро. Александр даже обедал наедине с женой, лишь изредка с одним или двумя посторонними лицами. После обеда следовали вновь или посещения казарм, или осмотр караулов, или исполнение приказаний государя. В семь часов вечера нужно было снова отправляться в приемную его величества и ждать там, хотя император иногда появлялся лишь к девяти часам, к самому ужину. После ужина Александр отправлялся к императору с рапортом, а Елисавета35, в ожидании его возвращения, присутствовала при ночном туалете императрицы, которая удерживала ее у себя, пока великий князь, освободившись, не приходил к матери пожелать ей спокойной ночи и отвести жену к себе». [5]

Начиная с первого дня царствования Павла Петровича до отъезда двора на коронацию в марте 1797 года, государь ежедневно отдавал при пароле наследнику приказы, которые подписывались цесаревичем и скреплялись Аракчеевым. По-разному отнеслись люди к новому царствованию: простой народ, уставший от тяжёлой жизни при Екатерине, радовался; пессимисты называли новое время затмением свыше; поклонниками Павла были лишь гатчинцы, но большее число критиков Екатерины надеялись на возрождение. Больше всего современников удивляло отсутствие казней.

В день Св. Пасхи, 5 (16) апреля 1797 года, по совершении чина коронования, после обедни, причастия и благодарственного молебна «Император приказал прочесть громким голосом у подножия возвышенияфамильный акт о престолонаследии по прямой линии в мужском колене, составленный им вместе со своей супругой ещё в 1788 году… Избираем Наследником, по праву естественному, после смерти Моей, Павла, Сына нашего большего, Александра». [17] Здесь же он впервые официально назвал себя главой церкви.

Император Павел в день коронации огласил ещё три указа: «об императорской фамилии, установление о российских императорских орденах и манифест о трёхдневной работе помещичьих крестьян» (https://golnk.ru/lgWd3) в пользу помещика и о не принуждении крестьян к работе в воскресные дни.

Кроме того, в этот день коронации было издано более 200 указов, в т. ч., «о пожаловании разным лицам чиновного и придворного мира земель и угодий с крестьянами, чинов и титулов княжеского, графского и баронского достоинства». (https://golnk.ru/xXGqN) Коронация сопровождалась раздачей чинов, орденов. Было роздано более 82 000 крестьян.

Император Павел был противником разделов польских областей70 и сразу после воцарения он освободил польских пленных, содержавшихся в Петербурге с 1794 года.

Пробыв в Москве чуть больше месяца после коронации, Павел 3 (14) мая 1797 года вместе со старшими сыновьями отправился в большое путешествие по во многом незнакомой для них стране: Смоленск, Орша, Могилёв, Минск, Ковно, Гродно, Вильно, Митава (ныне Елгава в Латвии), Рига и Нарва. Они вернулись в Павловск 2 (13) июня 1797 года.

Весной 1798 года они с отцом вновь отправились познавать отечество: через Москву они проехали десять городов, в том числе Новгород, Тверь, Владимир, Нижний Новгород и вторично Москву. Из Казани путешественники возвратились в Петербург через Ярославль, минуя Москву. Император почти не обижал сыновей, уделяя им много внимания. Повсюду он прежде всего учинял смотры войскам, на которых наводил ужас. Всё увиденное произвело на Александра сильное, пусть и очень безрадостное, впечатление, но, несмотря на это, Александр в дальнейшем стал заядлым путешественником.

В первые годы нового царствования Александр пользовался полным доверием отца, был беспредельно загружен, но, тем не менее, строго наказывая цесаревича за служебные мелочи, Павел более трех лет не допускал его к значительным государственным делам. Помимо должности военного губернатора Санкт-Петербурга и шефства над лейб-гвардии Семеновским полком, Александр исполнял обязанности инспектора по кавалерии и пехоте Санкт-Петербургской и Финляндской дивизий. С 1 (12) января 1798 года он стал председателем военного департамента и Комиссии по снабжению резиденции припасами, которая была учреждена согласно Уставу Санкт-Петербурга 12 (23) сентября 1798 года (упразднена в 1802 году, вскоре после восшествия на престол императора Александра I) и занималась всеми вопросами городского управления и городского хозяйства, сбором городских налогов и строительством зданий под непосредственным контролем императора.

Рабочий день Александра Павловича начинался в семь часов с рапорта императору. Показателем лояльности в глазах Павла было точное и неукоснительное исполнение служебных обязанностей, особенно касающихся военной службы. Несмотря на служебные успехи Александра, Павел был чрезвычайно строг к сыну за малейшие ошибки в рапорте или какие-либо упущения по службе. Александр не привык к такому обращению, особенно, если принять во внимание бабушкину к нему мягкость. После очередного разноса великий князь выходил из кабинета государя бледный, с трясущимися руками. Молодость, робкий характер великого князя Александра, отсутствие какого-либо опыта государственного управления, а также его близорукость и глухота стоили ему многих бессонных ночей. Александр смертельно боялся отца, был вынужден искать покровительство на стороне, и без особого труда нашёл себе помощника и советника в лице бесконечно преданного семье Аракчеева, дружба с которым продолжалась почти до самой смерти Александра.