Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

Маме о случившемся, само собой, ничего не рассказала, она не могла меня защитить. Я и не нуждалась ни в чьей защите - эта Бронтозавр меня достала.

76

Годом раньше из интерната выпустилась одна девочка, Чича.

Блатная, свободная, взрослая, Чича мне нравилась. Я, со своими длинными косами, круглым лицом с большими глазами и широкими бровями, казалась себе немодной, нестильной, нартушкой20, одним словом.

Ну, а Чича была реально, объективно красивой, современной, модной, находящейся за рамками национальных архетипов – высокая, худая, как я люблю, с широкими плечами, узкими бедрами и без грудей. Тяжелые прямые волосы до плеч, длинная челка до самых ресниц, губастый некрашеный рот на скуластом лице. Чича запросто дружила с парнями, целовалась, курила и носила джинсы; в общем, мой идеал.

Она приходила в интернат и после выпуска, рассказывала о художественном училище, куда поступила, о новых друзьях. Однажды Чича поведала историю о том, как стащила у матери - медицинской сестры - таблетки, «колеса». Они с друзьями растерли их в порошок, насыпали на хлеб и перед экзаменом съели как бутерброды.

На экзамен объевшиеся специфическими бутербродами молодые люди пошли без страха – все стало сиренево, то есть, безразлично.

С некоторых пор компания ходила так и на занятия, не только на экзамены.

77

- Принеси, - попросила я Чичу.

Девушка почему-то обрадовалась этой моей просьбе и вообще тому, что я с ней заговорила; видимо, я тоже была ее идеалом; нас тянет к своим противоположностям.

Уже через день-другой я держала в руках целую горсть самых разнообразных по цвету и размеру таблеток: розовых, зеленых, перламутровых.

Сначала я проглотила одну розовую таблетку – пошло; на следующий день проглотила две розовые таблетки - мне понравилось; страх, беспокойство, обида ушли.

Когда меня вызвали к директору интерната, я принимала «колеса» уже неделю. В коридоре встретила Гилдред, она вышла от директора и прошла мимо, не взглянув в мою сторону. Увидев свою воспитательницу впервые с того утра в столовой, я почувствовала, что страха нет. Мое сердце даже не екнуло.

78

В кабинете директора, кроме него, находилось еще несколько человек: члены педсовета, инструкторы городского отдела народного образования и райкома партии. Оказался среди них и мой знакомый - Андрей из райкома комсомола.

Директор сообщил, что Гилдред увольняют и сейчас решается вопрос о моем переводе в интернат для трудных подростков. Я слышала об этом интернате - некоторых из наших туда перевели - полный отстой, почти тюрьма, колония.

«Мне все равно, моя фигура дороже, мне надо ее выработать пока расту, пока есть время. Хочу соответствовать стандартам заграничных журналов, и ничто не может поколебать моей решимости в этом вопросе».

- Что ты можешь сказать в свое оправдание? - спросил меня кто-то из присутствующих.

- Это никого не касается. Я буду всю жизнь, пока живу, делать это, - ответила я твердо.

79

Кто бы видел их реакцию.

- Возмутительно! Безобразие! Немедленно исключить! Оградить других детей от ее влияния! Вон из комсомола! Как ее могли избрать комсоргом?! - и так далее, в том же духе.

Я решительно ничего не понимала. Какое им дело до моей фигуры?

Но о чем я еще подумала, это Гилдред. Видимо, под воздействием таблеток, на меня нахлынула волна жалости и сострадания к ней:

- Не увольняйте Бронтозавра, она старая, у нее нет детей, и мужа нет, она совсем одна и не умеет готовить, она ест только в столовой, она же умрет с голоду… - я рыдала.

- Можешь идти, - сказал Владимир Султанович.

Выйдя в коридор, я разрыдалась еще громче, по лицу бурным потоком лились пьяные слезы; соединяясь с остальной жидкостью, они стекали по подбородку, и я никак не могла решить, чем их утереть: рукавом платья или подолом моего черного школьного фартука.

80

Шло время. О моем переводе в интернат для трудных подростков никто не вспоминал. Гилдред отсутствовала - ее замещал другой воспитатель. Таблетки я пила каждый день.

Вскоре Чича принесла новую партию и сказала, извиняясь: «Эти нужно принимать по несколько за один раз». В тайне удивляясь доброте Чичи, я взяла новые пластинки с таблетками и выпила целую горсть.

На уроке труда класс поплыл. Продержавшись минуту-другую, я положила голову на парту. Вслед за этим со всех сторон крупными горошинами на меня посыпались вопросы учительницы и одноклассниц. Горошины падали на меня, но, не проникая внутрь, скатывались куда-то на пол: я никак не могла понять, от чего это вдруг все разом со мной заговорили.

Потом я увидела доктора из нашего медпункта: очень привлекательный, «зверь», он иногда дежурил по интернату, и всегда мне улыбался; я знала, что нравлюсь ему... Увидев его, поняла, что бесповоротно опозорилась и потеряла сознание.

81

Меня отвезли в больницу, где промывали желудок, делали другие процедуры. Все то время я находилась в состоянии бреда: язык заплетался, хотелось спать, и было неимоверно стыдно. Несмотря на это спорила, пыталась плакать, отключалась, меня снова будили, но под конец оставили в покое.

Проснувшись, увидела дочь Владимира Султановича, Зарему; она работала в той больнице врачом. Услышав, что привезли воспитанницу интерната, Зарема зашла навестить. Смуглолицая старая дева с орлиным носом, плоской попой и худыми ногами, Зарема казалась воплощением спокойствия. Она положила на тумбочку конфету «Гуливер», от одного взгляда на которую у меня закружилась голова.

- Это хорошо, что ты перепила таблеток и оказалась в больнице. Вот если бы ты потихоньку их пила еще какое-то время… Ты знаешь, что от длительного употребления таких препаратов возникает зависимость?

- Нет, - промямлила я.

- Это упущение папы, надо с ним поговорить.

Посидев еще немного, Зарема ушла, а когда меня выписали из больницы, стала приходить к нам в интернат и рассказывать об алкоголизме и наркомании. Она принесла с собой плакаты с изображением жертв этого ужаса, и я поняла, если продолжу баловаться таблетками, фигуры мне точно не видать.

Это меня не устраивало; категорически.

82

Из интерната меня не исключили и никуда не перевели; Гилдред тоже не уволили. А двадцатого марта того же учебного года, я, вместе с Гилдред и другими одноклассниками, села на поезд и поехала в Ленинград на экскурсию.

- Для многих из вас это единственный шанс увидеть Ленинград; пусть раскошеливаются родители, - настаивала Бронтозавр.

В итоге поехал весь класс. Поездку оплачивали родители и это были непредвиденные расходы для моей семьи, для ее единственной кормилицы – мамы. Сердце мое обливалось кровью. Мама была моей вечной болью: потому что она много, постоянно работала; потому что она всего боялась; потому что она не видела Ленинград…

83

Гилдред с Лебедевой заранее составили расписание нашего пребывания в городе-герое и получилось оно плотным - посещение двух-трех мест ежедневно; это и театры, и выставки, и музеи, и, конечно, походы в гости к друзьям Бронтозавра.

В целях экономии средств, мы, по договоренности, остановились в одной из городских школ. Интернатские дети, по меркам советского человека, считались почти сиротами, так что встретили нас тепло.

В первый же вечер друзья Гилдред предложили разобрать нас по семьям, но мы дружно, к моей великой радости, отказались. Тогда нам натаскали дополнительно подушек, одеял, простыней и мы разместились на матах, прямо на полу спортивного зала. Мечта моя сбывалась: на полу удобно, просторно и в меру жестко, так что за свою фигуру я спокойна.

Ах да, фигура…

84

В Ленинград, как уже сказала, мы ехали поездом. Гилдред с Лебедевой разместились отдельно, в купейном вагоне, мы - в плацкарте.

Вдруг среди ночи (все уже спали) кто-то стаскивает меня с верхней полки. Проснулась я уже в объятьях Гилдред, она - то тискала меня, то трясла, постоянно повторяя:

- Будур, Будур, моя царевна, так это правда!?

Мальчишки проснулись; Бронтозавр бесцеремонно сдвинула Эдьку с места - он спал по моей просьбе на нижней полке - и села, обняв, прижав меня к здоровенному животу.

Вскоре появилась Лебедева; Ирина всегда ходила медленно, едва переставляя короткие отечные ноги. Я подняла на нее вопросительный взгляд.

- Прости, я рассказала про тот вечер на полу.

Гилдред смеялась:

- Так вы что, были на разных матрацах?

- Ну да, - я недоуменно смотрела на Лебедеву.

- Под разными одеялами?

- Ну да, - я высвободилась из объятий своего неудержимого воспитателя.

Вот уж чья милость не радовала: «Меня не обмануть. В любой момент эта благосклонность может перерасти во что-нибудь ужасное».

- Эх, Будур, а мы знаешь, что о вас подумали? Ты знаешь, что о тебе говорили? Тебя чуть не...

Так и не сказав, что о нас подумали и что обо мне говорили, она встала и, прихватив за шиворот Лебедеву, то ли обнимая, то ли подталкивая ее таким образом, ушла в свой вагон.

Что обо мне подумали, я поняла только годы спустя. Случайно пришла мысль, а за ней ответ. Что на это скажешь? Каждый думает в меру своего опыта. Это сейчас другие времена, но тогда… Хорошо, что я маме не рассказала. Бедные поварихи, они так меня любили. А Владимир Султанович…

85

Мне всегда везло. Везет и теперь. Много добра на свете, так если посмотреть, все - добро. Если бы не те записки в школьной парте, я бы не познакомилась с семьей Владимира Султановича, а значит, не научилась бы вязать; если бы не перепила «колес», ни я, ни учащиеся моего интерната не узнала бы о вреде токсикомании, наркомании и алкоголизма… К слову, никто, ни один из нас не стал ни алкоголиком, ни наркоманом!

Если бы не Шудровские бандиты и не ранение, я бы не познакомилась с Дусей и Яном. Только лучше не говорить новым друзьям о радости, что они доставляют своим существованием. Я теперь и не знаю, можно ли вообще выражать людям симпатию и благодарность; после работы в Государственной Думе России я, наверно, долго не приду в себя…

Госдума. Даже не знаю, как писать о том времени. Хорошо, что прежде еще столько нужно рассказать…

86

В Ленинграде почти каждый вечер к нам приходили гости - друзья Гилдред - музыканты, художники, одна народная артистка, учителя и преподаватели вузов. Оказалось, Бронтозавр работала в Ленинграде инструктором обкома партии; оказалось, у нее много друзей.

Гилдред договорилась с некоторыми из друзей, и те приглашали нас к себе домой. Ходили мы, как правило, небольшими группами по несколько человек и без Гилдред – сами. Изучали по карте маршрут, выписывали на какой транспорт сесть, получали деньги на дорогу, сувенир для хозяев и вперед.

87

Приютившая нас школа находилась в одном из спальных районов города. В тот день, когда мы уходили в гости в одну замечательную семью музыкантов, во дворе тусовались хулиганистого вида парни. Они напугали меня грязными шутками. Подумала, какогó это, встретить их ночью?

И вот, это случилось. Вечером, вернувшись, мы вновь встретили тех парней. Но теперь они стояли у самых дверей школы. Целая толпа загородила нам проход. Нам – это Эдику с Борей, Лебедевой и мне. Похоже, как и мы, парни хотели зайти внутрь, но дверь, само собой, была заперта. Мы должны были открыть ее своим ключом.

Сейчас не могу объяснить причину, но сторожа в школе не было. По логике кто-то должен был охранять здание даже во время каникул, но нет, охрана отсутствовала; мы находились там совсем одни.

«Парни не намного старше, но на учащихся не похожи. Но это не просто другой город - другой, большой мир, - думала я. - Так что возможно даже, они старшеклассники… Они, очевидно, сильнее нас и как-то свирепей. Причем, без видимой причины - мы ведь не враги; если так взять, даже вовсе не знакомы».

В общем, можно сказать, в тот момент, я смотрелана них, кто понимает, что имею ввиду. «Мы совсем дети, по сравнению с ними, - думала я дальше. - Сейчас бы оказаться дома, в компании таких же хулиганов, но своих, я бы с ними точно договорилась, но эти…»

Чем дольше я смотрела на этих людей, тем отчетливей видела, что вся их агрессия - не более, чем щит, но непробиваемый, без малейшей бреши; щит, похожий на раскаленные листы металла… А там, за этой агрессией совсем другие, спокойные, хорошие парни, но как до них достучаться?

88

Приблизившись вплотную, мы увидели в руках одного из парней кусок арматуры; другой юноша тоже был вооружен чем-то подобным. Тот, что с арматурой подался вперед, и я увидела также, что стекло в школьной двери выбито. Мощная, тяжелая дверь зияла черной дырой в своей верхней части, перекрытой, однако, кованой решеткой.

«Нам не зайти, чтобы непрошенные гости не последовали за нами. Но там за дверью из взрослых только Гилдред, остальные еще слабее нас, просто дети. Что же делать?»

Тут вооруженный арматурой парень одной рукой схватил Эдика за рукав выше локтя и, прижав его к себе, поднес железяку к его голове.

- Ну, открывайте! - потребовал он.

Можно бы вырваться и бежать, подумала я, глядя на Эдика. Горели фонари и окна соседних домов тоже освещали двор, так что было достаточно светло. Эдик тоже смотрел на меня, и мы понимали друг друга: «Но куда с Лебедевой побежишь; она же черепаха - не человек. Лучше я открою дверь. Если с тобой что-нибудь случится, Бронтозавр мне устроит…»

89

Хулиганы буквально внесли нас в школу, гогоча, подпрыгивая, толкаясь и что-то выкрикивая. Они заполнили маленький холл, а потом потащили нас по лестнице наверх.

Такой неприветливо холодной и сырой показалась мне тогда школа, с этими каменными ступенями с гладкими закругленными краями. «Они такие высокие и крутые; если малышня вдруг с них побежит на перемене, можно запросто скатиться и упасть; о чем только думали строители этой школы?..»

Наши ленинградские захватчики были либо пьяны, либо под кайфом. Парни не владели собой. Между тем мы благополучно миновали, находившийся на первом этаже, спортзал с одноклассниками …

Зафиксировав это обстоятельство мой ум выключился, и я стала неким существом - не человеком. Мне даже не удалось бежать в свой внутренний мир, уж не говорю о том, чтобы добраться до каменного зáмка, который, я знала, есть, пусть он и заколдован. Мне всегда удавалось уйти в себя, а тут, уже на дальних рубежах, внутренний мир словно закрыл передо мной все границы, четко дав понять – НЕЛЬЗЯ УБЕГАТЬ!

90

«Нельзя убегать, но почему?.. ну ладно, нельзя – значит, нельзя… но предупреждаю, я - растение, некто, непонятно кто, никто, вьетнамский партизан…»

На третьем этаже мы всей толпой ввалились в кабинет с распахнутой настежь двустворчатой дверью. Включили свет. В кабинете стояли строительные кóзлы, ведра и все такое. Большие широкие окна тоже настежь.

«Понятно теперь, откуда запах краски… они не учащиеся, но рабочие» - отметила я про себя. Мы их не заставали, потому что рано уходили и поздно возвращались. Мы никого не заставали, но, оказывается, рабочие всегда были в здании.

Сейчас вспоминаю и не понимаю, почему там не было сторожа... И почему у тех парней не было своего ключа? И кто их, собственно говоря, пускал и выпускал из здания в наше отсутствие?.. Наверно, был какой-то бригадир, начальник.

91

Вскоре стала понятна причина столь агрессивного вторжения в здание школы. В том кабинете у наших разбойников осталась заначка - водка. Они тут же начали ее распивать; не присев, не закусывая, все так же толкаясь и гогоча пили из горла, передавая друг другу бутылки.

Старшим в этой бригаде был тот, кто держал арматуру. Он отделился от остальных, сел на подоконник и начал наблюдать, как его дружки толкают и кидают нас из стороны в сторону; потом Эдика и Борьку стали бить, а нас с Лебедевой решили напоить водкой…

Я ненавидела свои косы и столько раз умоляла маму разрешить их отрезать. Мне хотелось избавиться от них не только потому, что косы казались немодными; в какой-то момент у людей появляется желание дернуть тебя за косу. Вот и теперь, меня взяли за косы и потащили к окну; так захотел парень, что сидел на подоконнике.

92

Когда в класс ворвалась Бронтозавр, со свойственным ей, но, наверно, десятикратно усиленным óром, что-то случилось со мной и этими парнями. Тот, что держал меня за косы, шарахнулся от неожиданности и отпустил меня, а я, то ли по инерции, то ли с какой-то внутренней, неизвестной и непризнанной мной злобе, толкнула сидевшего на подоконнике парня.

Я точно знаю, что могла остановиться, и точно знаю, что не захотела. В тот миг я желала его смерти, и она случилась. Это было как в тумане, реально: раз, и ты убийца. Ужасы тоже случаются буднично…

До сих пор помню ощущение от прикосновения к тому человеку. Он сидел вполоборота на широком, на самом деле, подоконнике и нужно было, если говорить честно, хорошо к нему приложиться, чтобы его скинуть. Толкая парня, я почувствовала, что он находится в похотливом напряжении; это было невыносимо.

В то время, как юноша, всплеснув руками, выпал из окна - шлеп, а-а, какой-то миг, - от меня отделилась прозрачная волна, словно вытянулась моя невидимая белая тень и ринулась за ним, желая удержать несчастного. Под окном лежал строительный мусор: стекло, железо. Он упал и погиб.

Мы - я и моя Тень - были бессильны. Я уже, кажется, говорила это в начале рассказа об этом эпизоде моей жизни.

93

Потом приехала милиция, но это уже не интересно. Интересно другое - реакция Бронтозавра: она снова начала меня обнимать и трясти:

- Будур, как ты?

Мой суровый воспитатель, которую, несмотря ни на что, считаю своим первым учителем, не видела в тот момент ни инвалидку детства, сердечницу Лебедеву, ни избитых до крови мальчиков - только меня. Хотя вряд ли ей стоило это делать - меня так просто не пронять; вот и теперь, внешний мир, к счастью, наконец растворился, и я вспомнила… девушку с Невского…

Видела ее несколькими часами ранее, когда мы уже приехали к друзьям Гилдред и вышли на проспект. Девушка с парнем шли навстречу, держась за руки. «Настоящая русская красавица!» - моя первая мысль. В меру высокая, ладная, русые волосы прямые, длинные, распущенные по плечам. «Она красивая, но в ней нет ничего, чему могла бы позавидовать я. Мы даже похожи, насколько это возможно: рост, вес, пропорции, разрез глаз... глаза. Эти глаза. Все дело в них».

Девушка была не просто красивой, ее глаза сияли: умом, любовью, свободой, доверием. «Что делать, чтобы включить такой свет в своих глазах? Хочу такой свет. На меньшее я не согласна. Все остальное бессмысленно - важен только этот свет: важна только эта любовь. Да, очевидно, что именно любовь сделала девушку красивой и выделила из всей толпы, понимаешь? Именно о любви стоит писать, только о любви…»

- Будур, Будур, ты слышишь меня? Воды, помогите! - Гилдред сгребла меня в охапку и понесла на первый этаж.

«Эти ужасные, отвратительные руки с колбасными пальцами, этот здоровенный живот. О, господи, я не выдержу...»

94

Тот злосчастный трагический вечер положил конец нашей поездке -следующим днем мы уехали домой. Билетов не было, но Гилдред добилась, чтобы нас все же посадили на поезд – ее связи в Ленинграде кажутся мне сейчас всемогущими. Всю обратную дорогу меня тошнило, я видела кошмары, теряла сознание. По возвращении, на железнодорожной станции, меня ждала машина скорой помощи, потом я лежала в больнице.

К счастью, Гилдред сообразила не сообщать маме сходу, что я заболела. Кроме того, мама так и не узнала о происшествии в Ленинграде. И это тоже счастье. Вообще, иметь секрет, тайну – счастье само по себе. Бедные люди, что живут не имея секретов, ничего своего, того, о чем известно только им.

95

В интернат я вернулась в ужасном состоянии: впервые в жизни мне хотелось умереть. Однако меня ждал сюрприз – полная палата тюльпанов и вербы и стопка листов ватмана, кисти и гуашь. Очередной подарок судьбы.

- Рисуй! - рявкнула Бронтозавр.

И я послушно села рисовать: каждый день и каждую ночь, не уезжая домой - до конца учебного года оставалось больше месяца. Рисовала всякий раз до тишины, до покоя, до мира. Вокруг кипела привычная интернатская жизнь, но мне никто не мешал, не дергал с домашними заданиями, маршировками, тренировками и общественными поручениями. Только изредка Гилдред появлялась за моей спиной и молча смотрела. Она совсем не раздражала, и… я ее не боялась.

96

На всех моих картинах рисовались несуществующие - или неизведанные? - миры. Когда я закончила, как-то вдруг, картины повесили на стенах школы. Затем они участвовали в городской выставке детских рисунков, потом их повезли в Болгарию. Больше я их не видела и, к сожалению, даже не помню, что конкретно на них было изображено. Только одну картину и помню. Какая-то планета, причудливые растения и животные… но, чтобы на ней присутствовала жизнь разумная?.. Разумных существ я не видела, это точно…

Гилдред, Бронтозавр; смех этой мужеподобной женщины был грубым, шутки жестокими, манеры ужасными; ее не любили все учителя и воспитатели интерната без исключения. Не любили ее и жалели меня за то, как она меня третирует. Но именно она впервые заставила меня вести дневник класса и писать; познакомила с морем, отрадой моего сердца; показала Москву и Кремль, Ленинград и Эрмитаж.

И Мадонну Леонардо. Я стояла возле картины столько, сколько хотела, и эта бронтозавр в юбке, которая минуту не могла без меня обойтись, исчезла вместе со всем залом и его посетителями. Глядя на Мадонну, я виделатишину, ощущала границы картины, и они выходили далеко за пределы полотна, и это подлинная магия, к которой я могла прикоснуться, погрузиться в мир, из которого глазами Мадонны на меня смотрел мой далекий предок, единственный человек, на которого я действительно хотела походить...

Именно с Гилдред я утвердилась в вере, что кроме забот о хлебе насущном, есть, точнее должна быть иная забота, об иной пище, без которой Я - не человек. Это было то, без чего я не хотела, не желала, просто не могла жить.

97

Придет день, я закончу восьмилетку интерната и уйду из жизни Бронтозавра. Встретившись с ней на улице, даже не стану здороваться, делая вид, что не замечаю… не со зла, но из-за страха, который больше не в силах испытывать. Мы проживем в одном районе крохотного городка Земли еще двадцать лет, и снова придет день, и тогда я все пойму и подойду к ней, чтобы сказать:

- Я вам так благодарна. Вы столько для нас сделали.

- Царевна Будур, ты, правда, так думаешь? Спасибо. Ты не представляешь, как важны для меня эти слова… Где работаешь, чем занимаешься?

- Я служу, майор на… - и она шарахнется от меня.

- Ты что, не занимаешься творчеством? Ну тебя! Дура!

Она зло махнет на меня рукой и уйдет прочь своей размашистой походкой, в мужской фетровой шляпе и пальто цвета папиного грузовика…

98

Тот наш разговор с Гилдред состоялся в мои тридцать пять. Красивый возраст. Уже несколько месяцев, как я каждый вечер пила водку; пила из горлá, как те ленинградские хулиганы. Пила не потому, что получала удовольствие, но в надежде раскачать ум и найти решение – я в очередной раз стояла перед неразрешимой проблемой; и на работе, и дома.

Несмотря на искусственный запой, алкоголичкой я не стала и даже не пристрастилась ни к состоянию алкогольного опьянения, ни к самому процессу. Наверно, мотивация помогла - я заменяла алкоголем грибы Кастанеды. В моем окружении Кастанеду не читали - слышали о нем, но не почитали; и грибов не разводили, зато хорошо разбирались в алкоголе…

99

Три месяца запоя не помешали мне оставаться в спортивном тонусе: заниматься йогой и плавать; фигура - моя постоянная забота - была такой как хотела я…

Впервые я попробовала водку довольно поздно – в свою первую брачную ночь, в двадцать пять лет; горькое обезболивающее, прибежище труса, с которым лучше не связываться.

Но в тридцать пять я вновь обратилась к помощи спиртного, решив применить его еще раз. Это решение приняла на десятом году моей службы отечеству. Год этот я встречала в звании «майор налоговой полиции», в должности начальника аналитического отдела оперативной службы. За плечами время напряженной, самоотверженной службы с поощрениями в виде грамот, премий, одного досрочного звания и нового прозвища - Железный Феликс.

Привожу прозвища, чтобы дополнить образ. Замечу в то же время, Железным Феликсом никогда себя не ощущала – и уж тем более не была - так видели меня окружающие, товарищи по службе. И заблуждались. Это, как если бы глядя на портрет средневекового рыцаря, о его природе судили по латам, а не по плоти, что под ними; или, еще лучше, судили о моральных качествах человека по его словам, не учитывая поступки...