Записки сумасшедшей: женский роман о пользе зла. Книга 1. Заколдованный круг

Те деревья, я знала, дедушка сажал одновременно с другими, но почему они такие неразвитые, с пыльной корой? Почему груши не походят на груши, а черешня на черешню, что растут тут же, рядом, в каких-то трех-пяти метрах?

Хамид не хотел отвечать на этот вопрос; но, по его реакциям я видела, они с Нуржан имеют свое мнение на этот счет. К сожалению, мне не хватило настойчивости узнать, что они думали. Я так же не сообразила поинтересоваться, как обстоят дела у других соседей - наших и кладбищенских…

76

Между странными деревцами, чтобы не пустовала земля, Нуржан разбила огородные грядки. Работала на тех грядках и я. Обычно работа длилась с утра до обеда. Уже после короткого пребывания в том месте, мой детский ум погружался в зону безмолвия…

Называю это состояние словом «безмолвие», но безмолвие бывает разным; э́то - не было тем абсолютным, что знают многие, но переходом в едва различимое, другое, тихое,измерение…

Сейчас могу только предполагать, но возможно, в той части сада, слоем глубже мы нашли бы захоронения… Так или нет, но на нашей земле присутствовали они; присутствовали, как хозяева.

Работая в том месте, мы тревожили их, и они выходили на нас посмотреть. Не знаю откуда именно они выходили, непосредственно из-под грядок или с кладбища. Знаю только, что ими двигало желание посмотреть и на нас, и на то, что мы делаем. Пока онисмотрели на нас, я виделаих…

77

Думаю, пришло время сказать, что место, на котором стояли кладбище и усадьба моих родственников, имело свою историю. В следующих записках попробую изложить то малое из нее, что удалось узнать…

Начну же я с 1815-го года, когда предок Нуржан по материнской линии, полковник известного конного полка, князь Кази-бей Канамет, уже несколько лет участвовавший в войнах с Наполеоном, вернулся из заграничных походов домой, в свое родовое, тогда еще единое, селение Туркужин.

Кроме трех ранений и богатых даров сородичам, он привез с собой молоденькую француженку Катрин, которая стала второй женой Кази-бея, тогда как первая, Даха, мать двоих его сыновей, умерла еще во время его предпоследнего похода.

Женившись на Катрин, и уйдя в отставку, тридцатипятилетний Кази-бей отошел не только от дел военных, но и политических, отказываясь поддерживать какую бы то ни было из сторон в вечных войнах, что вольно, и невольно, вел мой народ в тот период.

Естественно, в нем нуждались: князь был богат, имел опыт, репутацию и хорошо вооруженную и обученную дружину. Делегации от различных партий, периодически посещавшие его, Кази-бей встречал с равнодушным почетом, отказываясь вступать в союзы с соплеменниками.

В иные дни в его усадьбе гостили непримиримые между собой, кровные враги. Потому мой далекий предок держал своих людей готовыми, казалось, к любым эксцессам. Знакомым с черкесами лично нетрудно догадаться, что некоторые из гостей покидали князя с затаенной обидой. Возможно даже, некоторые считали отказ вступать с ними в союзы изменой.

По крайней мере, именно так его поведение расценила бы я.

78

Кто знает, где Кази-бей черпал силу идти против общего потока черкесской жизни и смерти. Возможно, в привязанности к Катрин, которую звали теперь Кáткэ, и в детях; для черкесов семья - это святое. Или, может, в накопленном за время военных походов опыте.

Кази-бей давно научился отличать военные проекты с сомнительными перспективами, а в те времена иных проектов его соплеменники не имели в силу складывавшихся обстоятельств. С другой стороны, было мнение, что князь вернулся из заграничных походов другим, изменившимся. И это наблюдение не всегда высказывалось в благожелательной, одобрительной коннотации.

Но чего только люди не скажут со зла, или по глупости и невежеству? Известно, что люди по злобе своей не только оговаривают друг друга, но и убивают.

В сороковых к Кази-бею обратился некто Кирилл Суворов, сын однополчанина, спасшего когда-то ему жизнь. Имение Суворовых, находившееся на северо-западной границе, неоднократно подвергалось нападениям. Кирилл не просил помощи, но соучастия в ответном набеге и разорении обидчика.

Рассчитывая на большую добычу, Кази-бей, сам уже старик, отправил с князем Кириллом отряд во главе с четырьмя старшими сыновьями, оставив при себе всего несколько совершенно необходимых в каждодневной жизни вооруженных людей.

79

К тому времени страсти вокруг персоны Кази-бея улеглись, он был в хороших отношениях с русскими, и, казалось, неоткуда ждать беды. Однако месяц спустя на усадьбу напали. Было ли это простое ограбление или месть давнего врага, неизвестно.

Всего у Кази-бея было восьмеро детей и девятнадцать внуков. Кроме старших сыновей, находившихся в походе, и замужней дочери, остальные жили в тот момент в усадьбе. Нападавшие убили все семейство, разграбили и подожгли имение…

Неудачей закончился и поход: Кирилл был тяжело ранен, а сыновья Кази-бея, участвовавшие в походе и бо́льшая часть дружины, попав в засаду за границами государства, погибли.

В живых остался только один из сыновей Кази-бея, Синкас-бек. С оставшимися товарищами он вернулся на родину. Пожив в Туркужине год-другой, так и не выяснив имена убийц своей семьи, Синкас-бек покинул Черкесию. Вскоре стало известно, что он женился на зеленоглазой младшей сестре Кирилла, Анне.

Прожив на чужбине достаточно лет, гонимый не то тоской, не то жаждой мести, которую не знал на ком выместить – не то на русских, не то на своих – Синкас-бек вновь вернулся на родину, но уже не в Туркужин, а в крепость Светлогорск, где вскорости и умер.

Нуржан была то ли праправнучкой, то ли еще более далекой внучкой Синкас-бека и Анны. Зеленый цвет глаз Анны перешел от Нуржан моему отцу Лиону, и младшей моей сестре Марине…

80

Туркужинское имение князей Канаметов находилось на вершине искусственно террасированных каменными порогами холмов. Сама усадьба с жилыми строениями - на верхнем плато одного из холмов; в то время как по нисходящей - виноградники и сады, конюшни, загоны для скота и прочие строения.

После трагедии, описанной в предыдущей записке, и вплоть до 1924-го года, в имении никто не жил. Но затем, революционная власть, после приезда в Туркужин комиссара Черноморского совета депутатов, восстановила часть строений и разместила в них сельский совет.

Однако едва перебравшимся туда большим сельским начальникам начали сниться кошмары. Некоторые большевики стали словно одержимые. Секретарь совета, женщина мудрая, обратилась за помощью к местному магу.

Тот объяснил, что в усадьбе живут привидения. «Души убитых, и тех, чьи тела не погребены, а дела не завершены, устроили в усадьбе, как раз там, где стоит сельсовет, пристанище. Мертвые слетаются к особняку со всей Черкесии9, - сказал он. – Они поднимаются даже со дна Черного моря».

81

Словам мага поверили. Большевики переселились в другое место и, посоветовавшись с эфенди, зачистили все верхнее плато, основав новое кладбище.

В то же время нижние, одичавшие террасы по-прежнему не использовались и еще долго утопали в зарослях, давая повод и пищу для жутких историй про дороги, заброшенные сады и само кладбище.

Летом 1946-го года селевой поток снес в устье Нижнего Туркужина больше пятидесяти усадеб. Погибли люди, множество скота и птицы, смыло сады и огороды. Тогда-то вспомнили о заброшенных землях княжеского имения. Разбив на участки, землю раздали пострадавшим жителям низин, среди которых были молодожены: овдовевший накануне Хамид и Нуржан с двумя детьми от двух первых браков.

Мир, конечно, удивительный. Разве могла Нуржан, родившаяся и выросшая в Светлогорске, вышедшая в третий раз за жившего в низине Хамида, думать, что завершит свой земной путь в усадьбе своих предков?..

82

На большей части участков имения князей Канаметов, после предварительной зачистки, скоро появились первые домики под соломенной крышей. Кто-то из переселенцев на возвышенности остался в этих домиках надолго; кто-то обрастал и устраивался, как обычно; кто-то более успешно, как моя родня.

На некоторых из розданных участков устроили сады и огороды.

Поскольку Нуржан была вроде как наследницей князей Канаметов, Хамид добился, чтобы им дали еще и такой, садовый, участок. Он предназначался для моего отца, а после его гибели - мама отказалась возвращаться в Туркужин - участок достался дяде Кадыру.

Папин сад, так хочу его называть, находился довольно далеко от основной усадьбы, на самом краю бывшего княжеского имения…

83

У Хамида с Нуржан также был огород, находившийся еще дальше от дома. Как правило, на огород ходили только мужчины, но в иные дни дед с дядями брали туда и нас с Нуржан.

К походу «на огород» с нашим участием готовились с особой тщательностью. Зная строгость бабушки, мужчины заново точили лопаты, тяпки и прочий инвентарь, укрепляли или меняли деревянные рукояти; сама же Нуржан собирала поесть, запасалась водой. Затем, спозаранку, на весь день, мы шли в поле.

К огородам вела гужевая дорога. Пройдя по ней между усадьбами с соседями, лающей, блеющей живностью и тенистыми деревьями, больше похожими на кустарник, оставив под конец позади и папин сад, как-то вдруг я оказывалась на просторах обширного плато с желто-зелеными колосящимися полями.

Небо, солнце, легкий предгорный ветерок - восторг даже для малолетки вроде меня.

84

Однажды, пройдя по любимым просторам какое-то расстояние в состоянии абсолютного кайфа, в момент, когда думала, большего наслаждения невозможно испытать, вдалеке я увидела ярко-красный остров.

- Что это? Откуда? Почему я не видела этораньше? Неужели природа Земли способна родить такиецвета? - эти вопросы тут же посыпались из меня, но не наружу, а внутрь.

- Это маки; да на Земле есть и такие места, и еще краше…

Цветущий мак выделялся невероятным по яркости цветом.

- Это остров! Настоящий сказочный остров! - с восторгом думала я. - Так жизнь что, действительно, прекрасна? И может оказаться, что жить не так уж и страшно? – думала я дальше…

Есть мнение, что Александр Грин снабдил корабль Грея алыми парусами по аналогии с флагами революции. Чушь, достойная живых мертвецов.

Он сделал их алыми из-за маков, алых маков моей родины…

Этот ярко-красный остров навсегда запечатлелся в моей памяти. Вспоминая его время от времени, я спрашивала себя: «Увижу ли еще когда-нибудь цветущие маки?»

- Только по воле Создателя, - слышала я всякий раз.

Всякий раз, удовлетворяясь этим ответом, я тупо откладывала свою мечту на потом. Моя послушность, идиотская покорность проявилась уже тогда.

85

Сказочно-алый островок, поселившийся во мне далекой мечтой, по возвращении с огорода затмили мысли об острове кладбищенском…

Из дома вид на кладбище открывался через остекление седьмой, ванной, комнатки и из окон моей спальни.

Но в спальне я бывала только поздно вечером и то, после того как Хасен прикрыл ставни. И хотя закрытые ставни не спасали от «кладбищенского» страха - он всегда был со мной, как и мысль о жу́ти, поджидавшей в коридоре каждый божий вечер, - забота старших отзывалась во мне чувством благодарности.

86

После полного забот дня и ужина в летней кухне, семья собиралась в комнате Хамида и Нуржан. Остаток вечера, до начала ночной молитвы стариков, проходил так же деятельно, как и день, только теперь занимались каждый тем, что любил, или мог осилить в столь поздний час: вязанием, чтением, починкой-ремонтом и так далее.

Перед началом ночной молитвы меня отправляли спать. Тогда-то и начиналось самое страшное.

Выйдя в коридор, освещавшийся единственной лампой под козырьком крыльца, я видела, как рядом мгновенно вырастает большая тень. Никак не могла уловить момент появления тени, которая – это я тоже видела – появившись «из ниоткуда!», следовала потом за мной. А шла я, на минуту, из первой комнаты в последнюю. Причем шла всегда одна. Все потому, что в той семье никогда не жаловались, не плакали, и не просили о помощи.

По крайней мере, так мне казалось.

87

Однажды, играя за воротами усадьбы с соседскими детьми я наступила на металлический прут. Шаг и вот уже прут, словно притаившийся в засаде исп10, насквозь протыкает мою ногу своей острой шпагой.

От прута я освободилась мгновенно, на автомате, но кровь хлынула потоком, белые гольфы покраснели на глазах.

Кое-кто терял сознание от капли крови, но тут я думала только о том, что скрыть от Нуржан свое несчастье не удастся – слишком много крови и негде выстирать гольфы.

Рассчитывать на помощь бабушки, или хотя бы сочувствие, не приходилось еще и потому, что ослушалась - вышла за ворота вопреки прямому запрету…

Не помышляя об обмороке или слезах, чувствуя себя - как бы это сказать? - несовершенной, я, зайдя во двор, прошествовала мимо своей ледяной бабушки на террасу, где и получила первую помощь от незабвенного моего дяди Хасена…

88

Это я к тому, что члены семьи не потакали ни своим, ни чужим слабостям. Потому вечерами, в сопровождении чудовищно большой тени, я одна доходила до своей комнаты. Включив свет и медленно закрывая дверь, я всегда думала: что же делать, если тень проскользнет за мной в комнату?

Но тень оставалась за дверью. Хотя, несомненно, могла просто шагнуть в комнату вслед за мной. Я видела, как тень, остановившись в коридоре, смотрит мне вслед, ожидая, пока я закрою дверь окончательно.

Однако стоило закрыть дверь и возникала новая проблема - закрытые ставни: что там за ними делается в ночи? и разве могут спасти ставни от тех, кто там есть?..

В большом доме было много окон и все они имели ставни, но на ночь закрывали ставни только в моей комнате. И хотя сам акт заботы о моей персоне, которым по сути являлся ежевечерний ритуал с закрыванием ставень в моей спальне, как уже написала, откликался во мне живым чувством благодарности, я спрашивала себя, почему ставни закрывают только в моей комнате?

Не потому ли, что только мои окна, единственные, выходят на кладбище? По логике, даже моей, детской, такие действия родных свидетельствовали о существовании реальной угрозы со стороны «кладбищенских».

Что-то подсказывает теперь, что сородичи мои не были зверьми, лишенными эмпатии, того, что в моем народе называют гулъытэ, чуткость, деликатность. Скорее всего, они видели, что я боюсь. Но им, бедным, наверно, и в голову не приходило, что боюсь я не только кладбища.

Так или нет, но я сопротивлялась страху самостоятельно. В итоге, еще тогда обратила внимание: если со всем старанием, на какое только способен, не поднимая головы, заниматься насущными делами, остальной мир, пусть даже наполненный ужасами ночи, перестает существовать…

89

Расстелив постель и переодевшись ко сну, какое-то время я посвящала тому, что обживала пространство под одеялом – строила «домик», согревая его своим теплом. Потом, выскользнув из постели, выключала свет. Прыгнув вновь в уже пахнущий мной мирок: «Мой домик», зажмуривала глаза. «А теперь спать! – повелевала я себе. - Помню про ведро, но ни за что не воспользуюсь им ни сейчас, ни ночью; дотерплю до утра».

Мысль о ведре напоминала о туалетах с большими черно-зелеными мухами, запахами и обязательным кумганом, так что моя последняя мысль была неизменной: «И зачем я только приезжаю в это село?»

90

Если о кладбище я просто помнила, самый младший мой дядя и нянь, Хасен, казался по-настоящему им захвачен, даже, можно сказать, одержим.

При этом я же видела, там на грядках, как кладбищенские смотрели на нас - онивообще не обращали внимание ни на меня, ни на Хасена; ихинтересовали только Хамид и Нуржан, причем интересовали не каждый по отдельности, но именно парой.

У Хамида с Нуржан были свои отношения с тем миром. Они словно знали нечто. Это знание их не пугало, но и не радовало, однозначно. Казалось, они каким-то образом связаны с обитателями кладбища…

Да, а Хасен тянулся к кладбищенским сам… Как только онивыходили к нам, дядя бросал лопату, или тяпку, или что он там держал, и разворачивался в ихсторону как подсолнух к солнцу…

Картина та еще: онисмотрят на Хамида и Нуржан, продолжающих работать как ни в чем не бывало; Хасен же, замерев, как в известной детской игре, очевидно невидящими глазами смотрит в ихсторону.

91

Родившийся в год свадьбы моих родителей, Хасен был старше меня только на три года. Болезненно-худой, высокий и сутулый, с длинными жидкими волосами и бородавками на подбородке и руках, он отличался от маскулинных братьев не только внешне. Патологически застенчивый, Хасен все свободное время проводил дома, почти не выходя за пределы усадьбы.

Родители не загружали его работой как старших парней, так что Хасен располагал свободным временем, которое тратил на то, на се и простое созерцание жизни.

Между тем его общества жаждали: и сверстники, и соседская малышня моего возраста и младше; ну и я, само собой.

Если друзья, одноклассники, скромно постучав в ворота, выводили Хасена на короткое время, и всегда по «важному» делу, то многочисленные малолетние соседи звали его, нагло колотя в ворота, толкая и раскачивая их, и полностью игнорируя раскатистый лай пса Миши.

92

Малолетний народ лип к моему дяде как мухи к меду; то есть, лип к забору, за которым он жил! Я ревновала.

Хасен был добрым.

Как-то, разнимая двух собак - Мишу и соседского пса - он встал между ними и дал себя искусать. Вот когда было много крови; и вот когда я позволила себе грохнуться в обморок, под летающие надо мной, невесть откуда взявшиеся, куриные перья…

93

Кроме доброго сердца, Хасена отличало знание множества игр и историй, которые он рассказывал по первой просьбе.

Это-то и привлекало окрестную детвору. Что касается сверстников… Когда я перестану ездить к родным, Хасен начнет выходить к друзьям чаще; «важные» дела превратятся в банальное распитие дешевого алкоголя; он сопьется и умрет молодым…

Иногда думаю, может его забрали кладбищенские?

Возможно, ониобратили наконец на него внимание и возжелали его общества: захотели сыграть с ним в кости, например, или в шахматы; или погонять шину; или послушать истории о себе любимых…

Но это так, фантазия. У меня нет доказательств этим словам, нет свидетельств… хотя Хасен был так добр, а общество его столь желанно, что не удивлюсь, если именно это с ним и случилось…

94

В дождливую погоду или, напротив, в жару, мы с Хасеном проводили время в просторном коридоре большого дома: сидя на кровати играли в домино или шахматы, или в нарды. Шахматист из меня, конечно… но я старалась. Когда уставала от «мальчишечьих» игр и бралась за шитье, Хасен читал вслух сказки.

Со сказок о былинных богатырях нартах, он плавно переходил к излюбленным кладбищенским историям. Хасен утверждал, что там, выше каменного порога, так же как у нас, есть своя жизнь. Он знает это, как знают сторожа и крестьяне, что косят на кладбище траву. Хасен убеждал, что и я смогу увидеть духов кладбища, если не буду бояться и «отпущу свое сердце», си гур сутIыпщым.

Что означало «отпустить сердце», я, конечно, тогда не знала, да и теперь не очень-то понимаю. Но вот что случилось после одного из таких разговоров.

95

Мы засиделись в коридоре допоздна. Остались даже, когда остальные собрались в комнате родителей, то есть на улице стояла кромешная темень.

После очередной истории про живым мертвых, Хасен поволок меня в ванную комнатку. Там, у мозаично остекленной стены, стоял сундук. Забравшись на него с ногами, Хасен предложил последовать его примеру. Я отметила, что видела точно такой же сундук у дяди Михаила и у тети Нафисат. Поскольку и у Апсо, и у Нафисат сидение на сундуке не грозило опасностями, я спокойно забралась на него и уткнулась в стекло, как это сделал Хасен.

- А теперь смотри, – велел он и я послушно замерла.

Следующие строки о том, что сто раз описано другими авторами…

Что хочу сказать – пока что этослучается только с некоторыми из нас, но придет время и начнет случаться со всеми… на тот момент, когда этоначнет случаться со всеми, некоторые из нас уже раскроются окончательнои бесповоротно. Ну и дальше все остальные тоже станут такими.

Примерно в то же время, от сердца к сердцу каждого потянутся невидимые ранее нити любви-просто-так. Наступит мир и благодать – цель и смысл нашего существования, - и тогда закончатся все войны на свете; закончится любая несправедливость, она станет просто невозможной.

96

Лишившее меня воли ощущение неотвратимости происходящего пришло с болью в подреберье. Однако постепенно боль ушла. Затем ушел дискомфорт в коленях от стояния на жесткой крышке сундука. Мысли улеглись, наступила тишина, в которой я услышала биение своего сердца.

- Ну и что? Да, слышу, как стучит мое сердце, я часто его слышу, - сказала я мысленно, но потом услышала, как по моим венам течет кровь…

Мир оживал. Я стала поющим сверчком, травой, всем садом и, в принципе, это состояния не было для меня чем-то новым. Но прежде я переживала его одна. А тут Хасен. Его запах и тепло его тела на миг стали препятствием, но оно исчезло, и теперь он тоже был Я.

Это длилось, наверно, миг и прекратилось, когда возникла мысль: «А те, кто умер - это тоже Я?»

Страх получить утвердительный ответ в виде непосредственного знаниявыбросил меня назад.

Сначала я увидела расширенные от испуга глаза Хасена, смотрящие в мою сторону. Затем, уже сверху, из-под потолка, я увидела свое прехорошенькое тело, лежащее в симпатичной позе на синем туркужинском сундуке.

97

Как же я понимаю людей искусства, резавших себе уши и кончавших жизнь самоубийством - писать, как и рисовать, больно. Но еще больнее, наверно, не муки творчества, но осознание, что, принеся столько жертв, так и не написал ни одной, удовлетворяющей тебя, строчки.

Так до сих пор и не поняла - что я могу, или должна, рассказать такого уж важного? О чем писать - о неудачах, поражениях, лжи, предательстве меня и моем? Или мне нужно поведать о том, как полюбила, и чем эта любовь обернулось в итоге?

О любви – если то, что я испытала и есть любовь, конечно - тоже напишу, но потом, ближе к концу романа.

Пока же хочу представить Алекса. Он вел меня по жизни, или точнее, сопровождал, с самого рождения. Мы познакомились окончательно и бесповоротнов лето, насыщенное кладбищенскими историями Хасена сверх всякой меры; в лето, оказавшееся последним, когда я навещала родственников отца.

98

Мне шел десятый год.

- Хочу в Туркужин, - сказала я маме в последний свой школьный день.

На этот раз, не любовь к родственникам влекла меня в селение - хотелось фруктов. Так сильно, что это желание заглушало остальные чувства. Какая любовь, когда хочется фруктов?

Сразу по приезду стало ясно, что сезон еще не наступил: яблоки, груша, слива, даже черешня и, тем более, виноград - не созрели. Прошла неделя.

Новый день начался как обычно: проснувшись позже всех, в отвратительном настроении, не умывшись и не позавтракав, я сразу отправилась в сад проверить, созрела ли со вчерашнего дня хотя бы одна белая, самая ранняя, слива. Отчетливо помнила, что в прошлом году за ночь созревала уйма фруктов, казавшихся накануне совсем зелеными. Но к моей досаде, и удивлению, на этот раз на деревьях не было ни одного более-менее съедобного плода.

Ну, ничего, к вечеру хоть пара слив, но созреют, успокоила я себя.

Чтобы скоротать день, втайне надеясь разжиться чем-нибудь свеженьким хоть там, я отправилась к тете Нафисат, на другой берег реки.

99

Маленькая, тихая, добрая тетя как раз выходила из дома, когда я, отворив калитку, робко заглядывала во двор, ища, нет ли где собаки.

Нафисат радостно ойкнула и пошла навстречу. Обнимая, улыбаясь и расспрашивая о самочувствии и делах родных, тетя подвела меня к крану, что стоял во дворе. Пока я отвечала на все ее вопросы традиционное «хорошо», она умыла меня холодной водой, от чего напряжение спало, и я почувствовала себя гораздо лучше. Потом тетя повела меня в дом и причесала-переплела косы; напоив калмыцким чаем с ломтем хлеба, достала откуда-то из-под фартука карамельку и сказала затем, где искать сестер.

Поиграв с сестрами во что-то скучное, так и не разжившись фруктами, к обеду я вернулась домой, и мы с Хасеном отправились в сельмаг.