Там, где не цветёт слива

Ёкай всё ещё крепко держал жрицу за кисть. От тепла его ладони – слишком горячей, почти обжигающей для человека – по коже пробежали мириады мурашек. Рёко поспешно выдернула руку из хватки и сделала шаг назад, церемонно поправляя рукава.

– У нас так не принято, – холодно отрезала она.

Лис посмотрел на неё с язвительной усмешкой. Его забавляло, как Рёко пыталась цепляться за человеческие приличия там, где они ничего не стояли.

«Человек... Смертная...» – донёсся до ушей поток шёпотков.

– Кто это? – спросила Рёко и с опаской оглянулась.

Шёпот шёл ото всюду: от цветов, плещущейся неподалёку воды, корней деревьев. Мир духов реагировал на чужака.

– Это Скрытые земли, – Рэн широко раскинул руки, словно пытался объять всё это завораживающее пространство. – Здесь давно не ступала нога человека. Мир чувствует твоё присутствие, пытается тебя «понять».

– И что это значит?

– Не забивай голову. А вот что действительно важно – тропа сегодня оказалась капризной, и мы вышли не совсем там, где нужно. Придётся пройтись пешком. И желательно убраться отсюда до темноты. Мало ли, кто из диких духов учует твой сладкий человеческий запах, – Рэн плотоядно облизнулся.

Ветви глицинии раздвинулись перед путниками сами собой, гостеприимно приглашая пройти дальше. Впереди, на развилке, высился древний указательный камень – массивный валун с глубоко высеченными кандзи.

– Это работа человеческих рук, – пояснил Рэн, предвосхищая её вопрос. – Раньше, до раскола, люди жили бок о бок с ёкаями. Они ставили эти камни, чтобы ваши паломники не заплутали в здешних землях.

Они повернули налево и вышли на прямую тропу.

– Ты не сказал, куда мы идём, – напомнила Рёко, попутно разглядывая живописные пейзажи.

– В Воронье гнездо. Мы вряд ли успеем дойти до захода солнца. По пути должен быть постоялый двор. Я останавливался там... – губы растянулись в блаженной улыбке от настигнувших воспоминаний. – Правда, давненько это было. Надеюсь, это чудное местечко по-прежнему держится на плаву.

Рёко покосилась на лиса, но ничего не сказала, лишь поняла, что больших ожиданий на ночлежку возлагать не стоит.

Спустя час, когда солнце уже клонилось к закату, тропа окончательно затерялась в густых, влажных объятиях леса. Древние деревья с переплетёнными корнями, казалось, молчаливо наблюдали за их шествием.

– Стой. Ни звука, – рука Рэна внезапно преградила путь Рёко, его пальцы впились в ткань её хаори.

Рёко замерла, не понимая, что происходит. Но вскоре до неё дошёл запах – едкий, металлический, запах окисленного железа, настолько сильного, что закружилась голова, а перед глазами поплыли тёмные пятна.

Где-то впереди, среди густых кустов, послышалось шевеление. Захрустели ветки, и на тропу медленно выползло существо. Когда-то оно, возможно, было величественным оленем, но теперь Сигами переписало его природу. Шерсть вылезла клочьями, обнажая сочащуюся чёрной гнилью плоть. Один рог был сломан, а на его месте виднелись костяные наросты, напоминающие шипы.

Рёко смотрела на оленя, почти не дыша, и боялась пошевелиться. Её охватил первобытный страх. Прежде она не видела монстров Сигами. Может, он их не заметит и пойдёт дальше?

Но тварь медленно повернула голову. Из пустых, затянутых плёнкой глазниц на них уставился бездонный мрак. Создание издало хриплый рёв, который пробирал до костей и отзывался эхом в самой глубине леса.

Рэн вынул из рукава веер. Это была искусная работа безымянного кузнеца: каждая перьевая пластина была выкована из воронёной стали, лёгкой и смертоносной. Вокруг ладоней соткались первые, робкие искры лисьего огня, танцующие на кончиках пальцев. Но не успело пламя разгореться, как символ на его шее, скрытый под воротом хаори, вспыхнул ослепительно-белым светом. «Подчинение».

Лис судорожно выдохнул сквозь стиснутые зубы, его тело содрогнулось от боли. Лисий огонь погас.

– Значит, по старинке, – прошептал он, и в этом шёпоте была смесь ярости и бессилия.

Рэн совершил молниеносный прыжок. Блеснула сталь. В следующее мгновение создание Сигами повалилось на землю и тут же расщепилось в облако едкого пепла, которое подхватил ветер.

Рёко стояла в оцепенении, ошеломлённая быстротой схватки. Пыль от Сигами все ещё витала в воздухе, и она инстинктивно прикрыла рот рукавом.

– Ты в порядке? – тихо позвала Рёко. Голос дрожал. В нем боролись страх перед силой ёкая и искреннее беспокойство.

– Естественно, – буркнул Рэн, чьё дыхание было тяжёлым, прерывистым, спина напряжена. – Можешь проходить, только не смей дышать этим пеплом.

Жрица осторожно обошла место, где мгновение назад было чудовище. Когда она поравнялась с ёкаем, она почувствовала, как от него исходит сильный, почти осязаемый жар. Казалось, первородная магия, которую сдерживала цепь «Подчинения», бурлила в его жилах, сжигая изнутри. Она увидела, как его пальцы судорожно сжимают рукоять веера.

Рёко ничего не сказала. Не стала предлагать помощь, зная, что наткнётся на очередную грубость или презрительный взгляд. Она просто поправила лямку сумки и пошла вперёд, задавая новый, более спокойный и осторожный темп.

Рэн постоял ещё несколько мгновений, глядя на её удаляющуюся бело-алую фигуру, которая казалась такой хрупкой и крошечной на фоне возвышающегося леса. Его дыхание постепенно выровнялось, а безумный блеск в глазах сменился привычной, усталой отрешённостью. Спрятав веер, он бесшумно двинулся следом.

Путь усложнил внезапно начавшийся ливень. Дорога, размытая дождём, превратилась в грязное месиво, и каждый шаг давался с трудом, глина налипала на гэта [3], утягивая вниз. Вымотанная физически и опустошённая морально, жрица двигалась на одном упрямстве, мечтая лишь об одном – упасть лицом в сухую циновку и больше не шевелиться. Она ловила себя на мысли, что готова отдать что угодно ради сухой одежды и чашки горячего чая. Рэн же, словно в насмешку над её мучениями, шёл скользящей, невесомой походкой. Грязь под его ногами будто расступалась, не смея осквернить изысканные одежды.

Рёкан возник перед ними из пелены ливня внезапно, словно призрачное видение. На покосившейся вывеске с облупившейся краской едва угадывались иероглифы: «Белый журавль». Одинокий фонарь, подвешенный на кованом ржавом крюке, качался под порывами ветра, разливая тусклый жёлтый свет. Его едва хватало, чтобы осветить низкую арку и гравийную дорожку, ведущую внутрь.

Сам рёкан представлял собой массивное, угрюмое строение из потемневшего от времени кедра – не ветхого, но тёмного, почти чёрного от влаги и прожитых лет. В строгих, рубленых линиях не было ни капли гостеприимства – только суровая основательность.

«Жутковатое местечко», – подумала про себя Рёко, пока пыталась отжать мокрые волосы.

Хозяин появился из боковой двери – сгорбленный старик с лицом, напоминающим печёное яблоко. Оглядел гостей без особого интереса, сплюнул в сторону и спросил хрипло:

– На ночь?

– На ночь, – кивнул Рэн.

– Денежки вперёд.

Рэн бросил монеты – старик ловко поймал их в воздухе и сунул за карман. Повернулся и зашаркал в темноту, бросив через плечо:

– Вторая комната на втором этаже. Еду принесу. Жаровня есть, дополнительные дрова за отдельную плату.

Рёко растерянно переглянулась с Рэном. Тот только пожал плечами.

– Вот это сервис, – усмехнулся он.

Они поднялись по скрипучей лестнице, которая жалобно охала под каждым шагом. Коридор второго этажа был узким, с низким потолком, пахло сыростью и плесенью. Бумажные перегородки в нескольких местах были заклеены газетами.

Их комната оказалась маленькой и квадратной. В углу стопкой лежали футоны [4] – застиранные, но, к счастью, чистые. Рядом расположились низкий стол и жаровня с прогоревшим дном. На стене висел потрёпанный свиток с иероглифом, выцветшим до неузнаваемости.

Рёко опустилась на пол и облегчённо вздохнула.

– Забирай угол, – Рэн без тени смущения подцепил ногой свой футон и вытащил его в самый центр комнаты, заняв лучшее место.

– Вежливо, – процедила Рёко, чувствуя глухое раздражение. – Истинный дух.

– А ты жди от духов вежливости, – на губах лиса промелькнула мимолётная ухмылка, он даже не взглянул в её сторону. – Будешь ждать вечность.

Рёко сжала пальцы в кулаки так, что ногти впились в ладони. Он делал это намеренно: выводил из равновесия, провоцировал, проверял границы терпения

– Можешь спать на циновке, если тебе так больше нравится – обронил Рэн, заметив, что жрица не двигается с места. – Или сидя. Мне всё равно.

Рёко молча разложила свой футон в углу, стараясь держаться как можно дальше. Холод пробирал до костей. Мокрая, прилипшая к телу одежда усугубляла положение, заставляя крупно дрожать. Она вытащила огниво и попыталась высечь искру, но закоченевшие, онемевшие пальцы не слушались.

– Ты не умеешь разжигать огонь? – голос Рэна издевательски закрался прямо в голову, пока он наблюдал за беспомощными попытками высечь искру.

– Я жрица, а не бог огня, – огрызнулась Рёко.

– Вижу, – Рэн демонстративно щёлкнул тонкими пальцами.

Из его ладони вырвался ярко-синий язык пламени. Он метнулся в жаровню, расшевелил и воспламенил старые угли. Комната постепенно начала наполняться теплом.

– Учись. И, кстати, тебе бы стоило высушить одежду.

– Предлагаешь мне раздеться прямо перед тобой?

Рэн равнодушно повёл плечом.

– Твоя нагота и твои страхи слишком... человеческие. Меня не интересует плоть, которая увянет через пару десятков лет.

Рёко резко обернулась, готовая высказать ему всё, что думает, но лис уже потерял к ней интерес. Он развалился на своём футоне, заложил руки за голову и прикрыл глаза. Смотреть на его самодовольное лицо было невыносимо. Жрица всё же отвернулась к стене, трясущимися руками сбросила тяжёлые, насквозь пропитанные водой одежды и кое-как завернулась в сухое запасное кимоно.

Ужин принесли в комнату, но Рёко едва притронулась к своей порции, в горле стоял плотный ком. Она сидела, тесно обхватив колени руками и уткнувшись взглядом в грубое плетение татами. Рэн же, напротив, стремительно опустошил свои пиалы.

– Ты собираешься молчать? – он с негромким стуком отодвинул пустую миску.

– А ты собираешься всю дорогу быть невыносимым?

– Я – это я. Если тебе не нравится, можешь идти одна.

Р`ко встала. Внутри закипала накопленная за день обида.

– Тогда зачем я здесь?! Чтобы ты мог бесконечно издеваться надо мной?

Рэн поднялся следом. Он оказался гораздо выше, и его внезапно выросшая тень буквально придавила девушку к полу.

– Ты здесь, потому что никто, кроме тебя, не знает шагов Кагуры. Ты – инструмент. Инструменты не обижаются, жрица. Они просто делают то, для чего были созданы.

Впервые в жизни Рёко ощутила дикое, почти непреодолимое желание ударить человека. Или ёкая. Прямо в это холёное, красивое лицо. Но знала – бесполезно. Ему это не причинит вреда, а ей не принесёт облегчения.

– Ты чудовище, – выдохнула она и отступила на шаг.

– Нет. Я просто честен. Ты не хочешь слышать правду, потому что она делает больно.

Они застыли друг напротив друга в тесной, душной комнате. Дождь барабанил по крыше. Рёко чувствовала зародыш гнева внутри себя. Мерзкий и липкий.

– Я лягу спать, – Рёко оборвала взгляд и отвернулась к углу.

– Умное решение.

Она погасила лампу, оставив комнату в сером сумраке. По шороху было понятно, что Рэн обратно улёгся на футон. Его дыхание звучало ровно и спокойно в полное противопоставление сбивчивому, неровному дыханию девушки.

Рёко проснулась посреди ночи от пронизывающего холода в кромешной темноте. Угли в жаровне давно прогорели. Повинуясь смутному предчувствию, жрица протянула руку наверх – футон Рэна был пуст. Она тревожно вслушалась: тишина, мерный стук дождя за окном и приглушённый гул где-то в глубине комнат.

«Ушёл. Бросил», – кольнула первая мысль.

«Как и все остальные,» – трусливо .

А что, если он передумал? Если этот высокомерный дух решил, что тащить с собой жрицу – излишняя ноша, и просто испарился в ночи, оставил её одну в придорожном рёкане?

Рёко рывком поднялась. Сердце колотилось где-то у самого горла и мешало дышать. Она не боялась ёкаев – ну, боялась, но не так, как оказаться покинутой посреди чужого мира. Рэн был единственным проводником, и, в отличие от неё, знавшим, что делать дальше.

Она выскользнула в коридор. В самом конце галереи тускло горел фонарь, и из-за плотно задвинутой бумажной перегородки, доносились звуки: пьяный смех, звон керамических пиал, неровный, тягучий перебор струн.

Рёко колебалась. Её учили, что благочестивая жрица не должна совать нос в чужие дела, особенно если речь идёт о ночных сборищах духов. Но страх потерять единственного союзника пересилил. Она подкралась к двери и едва заметно сдвинула деревянную раму сёдзи, оставив узкую щёлку

За перегородкой располагалась просторная общая комната, на ночь превращённая в злачный кабак. Воздух здесь был сизым от дыма и пах перебродившим алкоголем. За низкими столами вповалку сидело несколько существ. Одного взгляда на них хватало, чтобы понять – здесь нет ни одного человека. Слишком резкие, хищные черты лиц, неестественно блестящие в полумраке глаза и причудливые тени на стенах, которые двигались отдельно от своих хозяев. У кого-то мелькали пушистые хвосты, у других подёргивались звериные уши.

Напротив развалился на подушках Рэн. Он явно не собирался никуда исчезать. Рёко затопило ощущение облегчения, пока не удалось рассмотреть всех деталей.

Рядом с лисом, бесстыдно притираясь к его плечу, ластилась молодая девица с маленькими округлыми ушками мудзины [5]. Её тонкие пальцы с острыми коготками двусмысленно скользили по груди Рэна, забирались под ворот распахнутого хаори. Лис лениво принимал саке прямо из её рук, даже не думал отстраняться. Его лицо выражало полное, сытое удовлетворение.

Рёко оцепенела, чувствуя, как краска стыда заливает лицо.

– О, глядите-ка, у нас гостья! – зычно воскликнул один из гуляк – грузный ёкай с хитрой мордой тануки. – Рэн, дружище, ты не говорил, что пожаловал в наши края с очаровательной спутницей.

– Она мне не спутница, – уточнил Рэн, перехватил у девицы новую чашу с саке, даже не повернув головы к двери. – Она – моя ноша. Временно.

– Может, она хочет присоединиться? – притворно-ласково хихикнула мудзина, наклоняясь к Рэну так низко, что её грудь едва не вывалилась из разреза шёлкового кимоно.

– Она не из таких, – Рэн наконец поднял тяжёлый, чуть пьяный взгляд, уставившись прямо на замершую в проёме Рёко. –Ты ведь не из таких, правда? Ты ведь выше приземлённых утех?

Глубокое унижение настигло девушку. Она, переступив через гордость и страх, пошла искать его, а нашла это пьяное торжище.

– У-у-у, человеком пахнет... – невнятно пробормотал молодой волчонок, дремавший до этого в углу на куче тряпья. Он потянулся было к кувшину с саке, но его грубо одёрнул сидящий рядом дух:

– Заткнись, тебе уже мерещится всякое! Пей меньше, – одёрнул его рядом сидящий дух.

– Ты обещал, что мы уйдём на рассвете, – напомнила Рёко, стараясь сделать голос ровным и твёрдым.

– И уйдём, – Рэн со стуком поставил пустую чашу на стол. – А пока ночь принадлежит мне, и я отдыхаю так, как считаю нужным. Ты не обязана на это смотреть.

Сидящие за столом ёкаи согласно и издевательски расхохотались. Мудзина, торжествующе зыркнув на жрицу, прижалась к Рэну ещё теснее. Рёко отчётливо увидела, как длинные пальцы лиса спокойно и уверенно легли на тонкую талию духа – по-хозяйски, будто так и должно быть.

Рёко резко задвинула перегородку, обрывая пьяный смех. Она почти побежала по тёмному коридору обратно в свою комнату. Кинувшись на футон, свернулась плотным клубком, натянув одеяло до самого подбородка.

Она крепко зажмурилась, но сон не шёл. В темноте остался лишь нескончаемый, глухой шум дождя за окном и удушливое, горькое понимание: она влипла в историю, из которой, похоже, нет выхода.

[1] Сейдза – это традиционная японская поза для сидения на полу: колени согнуты, бёдра опущены на пятки, спина прямая; стопы при этом скрещены, а ягодицы давят на пятки.

[2] Бакэнэко – существо из японского фольклора, кошка-оборотень.

[3] Гэта – деревянные сандалии.

[4] Футон – традиционный японский спальный комплект, представляющий собой толстый стёганый матрас, который расстилают прямо на полу (обычно на татами), и стёганое одеяло.

[5] Мудзина – ёкай-оборотень из японского фольклора, представляющий собой барсука.