Тайники партизанских троп

– Разрешите? – В кабинет вошёл помощник начальника управления Мальков.

– Да, – кивнул Кондратюк. – Что там?

– Телефонограмма из Москвы! – Сержант махнул красного цвета тоненькой папкой. – Только что от шифровальщиков.

– Давай.

Помощник пружинистым шагом подошёл и положил папку на зелёное сукно стола.

– Свободен.

– Есть! – Помощник крутнулся на каблуках и так же пружинисто покинул кабинет.

По привычке глянув на настенные часы, Исай Исаевич раскрыл папку, вынул листок с напечатанным на машинке текстом. Почему-то настенные часы всегда ассоциировались с Москвой, когда оттуда поступали какие-либо указания, предписания или приказы. Возможно, что такая привычка связана с телефонными разговорами с комиссаром, которые всегда проходили в одно и то же время. Вечером или поздним вечером, то есть ближе к ночи. По этому поводу Исай Исаевич задавался вопросом: в какое время комиссар госбезопасности, курирующий восточные регионы страны, звонит руководителям других управлений?

Потерев пальцами виски, он углубился в чтение полученного документа. Высшее руководство госбезопасности было уверено, что Япония не ограничится только подготовкой своих войск к войне против СССР. Генштаб японской армии ведёт активную разведывательно-диверсионную работу на территории Советского Союза в тесном контакте с гитлеровским абвером. Это свидетельствует о грубом нарушении Японией имеющегося пакта о нейтралитете. Едва Германия напала на СССР, Генштаб японской армии проявил инициативу в налаживании контактов с верховным командованием вермахта для координации антисоветской подрывной деятельности. В меморандуме верховного командования вооружёнными силами Германии сообщалось, что 4 июня 1941 года помощник японского военного атташе в Берлине полковник Ямамото сообщил начальнику второго отделения контрразведки вермахта полковнику фон Лагоузену, что Генеральный штаб Японии готов проводить антисоветскую подрывную деятельность на территории нашего Дальнего Востока, особенно со стороны Монголии и Маньчжоу-Го, и в первую очередь в зоне озера Байкал. Согласно договорённости между командованием армии Японии и вермахтом японский Генеральный штаб систематически представлял ценные разведывательные сведения о советской стороне. За прошедшие неполных восемь месяцев 1941 года через нашу границу было переправлено большое количество японских шпионов, диверсантов и контрреволюционной литературы. Только пограничными войсками было задержано при переходе границы около трёхсот японских шпионов. Японская разведка перебросила через границу Советского Союза две вооружённые банды для проведения диверсионно-террористической деятельности на нашем Дальнем Востоке. Японские войска продолжают нарушать советскую государственную границу подразделениями и в одиночку, обстреливать советскую территорию, пограничников и суда.

Прочитав текст, Исай Исаевич с минуту непрерывно смотрел на серый лист, затем вложил обратно в красные корочки.

Всё ли сделано им и товарищем Лихоносом в полной мере так, как было запланировано? Областное управление НКВД и военный отдел обкома ВКП(б) – главные организаторы и несущие ответственность за выполнение поставленной задачи. Подготовку территории области к подпольной и партизанской войне в случае временной оккупации.

Задача особой секретности. К её выполнению привлечён крайне узкий круг людей из числа военных, партийных и хозяйственных работников. На первичном закрытом совещании, которое состоялось в обкоме ВКП(б), было предложено провести авиационные облёты с целью выявления мест для оборудования секретных закладок оружия, боеприпасов и продовольствия. Второй путь – это выбор места с использованием карты местности. Третий – привлечение к этому делу опытных местных промысловиков-охотников. Остаётся и другая категория, хорошо знающая местность, имевшая опыт ещё с Гражданской войны. Это красные партизаны. Но их осталось ничтожно мало. Кто умер от болезней и ран, кто репрессирован и приговорён к вышке, кто сидит в ГУЛАГе.

– Может быть, стоит привлечь к этому кого-то из сидельцев? – Такое было высказано предложение.

– Так просто взять и вырвать осуждённого из мест заключения? Как вы это себе представляете? – был ответ на поступившее предложение. – И какова будет реакция общественности.

– В каком смысле?

– В прямом. У каждого осуждённого помимо родственников имеются близкие, друзья-товарищи, наконец, просто соседи, просто знакомые.

– И что?

– Как что? Вы действительно не понимаете?

– Что понимать-то?

– Каким общественным резонансом обернётся? Получается, что человек сидел просто так, ни за что, если его раз – и вернули из лагеря домой. За здорово живёшь, получается.

– Этак мы ни до чего не договоримся, – подвёл черту Кондратюк. – Какие есть ещё варианты? Понятно, что ни с помощью авиации, ни с помощью обычной карты нам эти вопросы не решить. Нужен конкретный человек.

– Следопыт, товарищ майор?

– Именно. Старый и опытный охотник.

– Надо думать.

– Надо. Только время не ждёт. Перечень вооружения и продовольствия уже подготовлен в необходимом объёме. Кто за это ответственный? Ещё раз прошу пройтись по табелю наличия. Речь идёт только о перечне наименований. Количество указано в закрытом списке. Понятно?

– Так точно! Итак, пулемёты Дегтярёва, винтовки Мосина, револьверы системы „наган“, пистолеты системы „Токарев-Тульский“, гранаты осколочные, патроны для всех вышеперечисленных видов вооружения, ножи финские, фляжки, котелки, крупяной концентрат, консервы тушёнка и рыбные, сгущённое молоко, сахар рафинированный, соль, галеты.

– Хорошо, – прервал доклад Исай Исаевич. – По продовольствию как бы всё ясно. Непонятно, что со взрывчаткой? С минами? Бикфордов шнур где? Те же спички? А лампы и керосин? Илья Николаевич, вы слышите?

– Ну, как же как же? Разумеется, всё есть. Это проходит по отдельному, то есть особому, списку для обеспечения разведывательно-диверсионной работы. Сейчас-сейчас. – Лихонос торопливо листал что-то в своей папке, наконец вытянул, зажав толстыми пальцами, нужную бумажку, протянул через стол Кондратюку. – Там же и радиостанции.

– Это другое дело, – задумчиво произнёс Исай Исаевич, вглядываясь в переданный ему особый список. – Радиостанции. И в телефонном, и в телеграфном режиме. Очень даже хорошо.

– Даже отлично, – подчеркнул Лихонос, вытирая лоб клетчатым носовым платком. В кабинете душно. Ему как человеку полному было тяжеловато. – Радиостанции последней, так сказать, модификации. Облегчённый вариант. Не знаю, есть ли такие уже на фронте или ещё нет?

– Вижу. Да-да, – отозвался Кондратюк. – Вот читаю их техническую характеристику. Да-да. Принято. Продолжаем дальше, товарищи. Обращаю ваше внимание, что при выборе мест закладки необходимо учитывать несколько факторов. Не пересечение с охотничьими угодьями, хотя в условиях военного времени охота запрещена и ружья у населения изъяты. Отдалённость от населённых пунктов, но одновременно и доступность.

– Товарищ старший майор, что понимается под доступностью?

– Недоступность для врага и доступность, скажем так, подпольщикам. Быстро добраться, взять необходимое, совершить акт возмездия и скрыться в тайге.

– Иначе говоря, ведение партизанской войны?

– Наверное, так понятнее будет, – согласился Исай Исаевич. – Тем более что одними диверсионными группами, то есть теми же подпольщиками, будет не обойтись. Планируется формирование партизанских отрядов на постоянной основе, оборудование таёжных лагерей, с привязкой к которым и должны быть заложены схроны.

– Товарищ майор госбезопасности, разрешите спросить? – обратился один из присутствующих.

– Спрашивайте.

– Когда всё-таки можно ожидать развития той ситуации, которую мы сейчас обсуждаем?

– Витиеватый, однако, вопрос, – усмехнулся Исай Исаевич. – Проще говоря, когда наши территории могут оказаться под оккупацией?

– Ну, примерно так.

Все молча с напряжением смотрели на главного чекиста области.

– Вопрос, конечно, непростой, – произнёс Кондратюк, внимательно вглядываясь в тревожные лица собравшихся людей разных рангов и должностей, но объединённых сейчас одной задачей, одной целью, едиными мыслями и единым желанием. – И ответить на него непросто. Никто не знает, как могут развиваться события. Японское руководство будет выжидать, исходить из той ситуации, которая у нас складывается на фронте с фашистами. Наша главная задача – выполнение постановления Государственного Комитета Обороны.

В кабинете зависла долгая тяжёлая пауза.

– Ну, так что по охотнику? – нахмурился Кондратюк.

– Есть одна кандидатура, – ответил неожиданно и как-то настороженно Лихонос.

– Что, Илья Николаевич? – удивился Кондратюк.

– Прорабатывали мы этот момент, так сказать. На всякий пожарный.

– Этот всякий пожарный и есть самый главный момент, – укоризненно, но с облегчением заметил Кондратюк. – Кто такой?

– Матвей Глушак.

– А я с ним знаком, – шепнул, наклонившись к уху Исая Исаевича, его помощник.

– Да? – Кондратюк удивлённо посмотрел на младшего лейтенанта.

Тот утвердительно кивнул в ответ…

Самое обидное было то, что начатую когда-то работу в этом направлении три года назад резко свернули. И вот, петух клюнул, всё пришлось начинать сначала…

Подготовка к партизанской войне в Советском Союзе велась с конца 1920-х годов – и по линии НКВД, и по линии военной разведки. С середины 1930-х изменилась военная доктрина. Возникла новая концепция, которая теперь стала выражаться лозунгом: „Мы будем бить врага на его территории!“ Всё – схроны, базы, конспиративные сети – всё это было ликвидировано. Из библиотек воинских частей изъята литература по партизанско-диверсионной тематике. Там всюду фигурировали фамилии Берзина, Якира и других „разоблачённых врагов народа“, которые занимались „подготовкой банд и закладкой для них оружия“.

Весной 1940 года в Москве проходило совещание Главного Военного совета, посвящённое анализу Финской кампании. На совещании присутствовал Сталин. Полковник Хаджи-Умар Мамсуров, начальник диверсионного отдела разведуправления, то есть военной разведки, в своём выступлении поднял вопрос о создании специальных частей в военных округах.

„Эти части, – сказал Мамсуров, – я должен прямо назвать, что это диверсионно-партизанские отряды, поскольку они, финны, этим путём действовали. Опыт у нас в этом направлении есть“. Но Сталин думал о другом. В своём выступлении в последний день совещания, 17 апреля, он, подводя итоги, сказал примечательную вещь, указывая на главный, по его мнению, недостаток финской армии: „Она создана и воспитана не для наступления, а для обороны, причём обороны не активной, а пассивной… Я не могу назвать такую армию современной. На что она способна и чему завидовали отдельные товарищи? На небольшие выступления, на окружение с заходом в тыл, на завалы… Все эти завалы можно свести к фокусам. Фокус – хорошее дело – хитрость, смекалка и прочее. Но на фокусе прожить невозможно. Раз обманул – зашёл в тыл, второй раз обманул, а в третий раз уже не обманешь. Не может армия отыграться на одних фокусах, она должна быть армией настоящей. Если она этого не имеет, она неполноценна…“

Сталина, конечно, занимали вопросы создания современной армии, „серьёзной артиллерии“, „хорошей авиации“.

Через семь дней после начала войны в Директиве от 29 июня 1941 года был, в частности, пункт, вскоре прозвучавший в радиовыступлении Сталина 3 июля: „В занятых врагом районах нужно создавать партизанские отряды, конные и пешие, создавать диверсионные группы для борьбы с частями вражеской армии, для разжигания партизанской войны всюду и везде, для взрыва мостов, дорог, порчи телефонной и телеграфной связи, поджога лесов, складов, обозов. В захваченных районах создавать невыносимые условия для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу, срывать все их мероприятия“.

По сути, это было началом исправления ошибки, допущенной в 1930-х, когда все приготовления к партизанской войне были свёрнуты. Следующая директива, от 18 июля, конкретизировала: „Партизанские отряды и подпольные группы должны быть обеспечены оружием, боеприпасами, деньгами и ценностями, для чего заблаговременно должны быть в надёжных местах зарыты и запрятаны необходимые запасы“.

Матвей Прокопьич Глушак выглядел крепким человеком. Приземистая и мощная в кости фигура. Не старила его и седина. Голубые глаза на широком русском лице, ямки в уголках рта и на крепком широком подбородке придавали его лицу выражение прямоты и добродушия.

Под стать хозяину и верный пёс Полкан. Рослый, с широкой грудью и с мускулистым лёгким телом, он казался неутомимым. Клинообразная голова с выпуклым лбом, стоячие уши и умные миндалевидные глаза придавали ему горделивое выражение.

Нынешнее сухое лето имело для деревни и свои плюсы. Благодатная пора позволила людям впрок заготовить сена. Тучные крутобокие зароды душистого разнотравья густо облепили сенокосную падь. И ниже, по долине, и выше, на буграх, высились стога сена, словно исполинские богатырские макушки. Обычно сенокосная пора начиналась с середины июля. Нынче приступили даже раньше. До середины лета дождей почти не выпадало. Нахмурится небо, наплывут тучки, покрапает – и опять светит солнце. Но влаги хватило, чтобы травостой налился к сроку. Справиться с сенокосом Матвею Прокопьичу помогла племянница Валентина. Своих детей у Глушака не было. Жены тоже. Померла ещё в двадцать девятом от малярии. Он не любил вспоминать горькую годину. Чёрной меткой она разделила его жизнь „до“ и „после“. Вдовые бабёнки в селе не прочь бы сойтись с ним, да он после смерти жены как-то сторонился чужих женщин. А мужик был справный, хозяйственный. Бригадирил в колхозе. План посевных и уборочных работ его бригада выполняла на сто и более процентов. Председатель не отпускал Глушака в только что открывшийся в области зверопромхоз, который в северо-восточных районах был представлен заготконторами. Председателю позвонили из райисполкома. Объяснили, что промысловая работа – сезонная, с поздней осени до конца зимы, а в остальное время можно по-прежнему трудиться в колхозе. Председатель сдался. Отпустил.

…Существует две категории охотников. Охотники-любители и охотники-промысловики. Промысловики занимаются охотой с целью добычи дичи или зверя по договору, согласно которому добытую пушнину и часть мяса сдают в заготовительную организацию. Охотничий промысел тяжёлый, сопряжён с большими усилиями. Чтобы им заниматься, надо жить в отрыве от цивилизованного населённого пункта, на своём становье.

Охотничий сезон длится долго, пока промысловик не выполнит обязательства по договору. Он имеет постоянный стан на месте охоты и живёт в собственном зимовье.

…С середины весны река, вспученная на середине бугром, стремительно уносила вниз серо-жёлтую воду. По течению плыли посеревшие льдины и чёрные коряжистые пни.

Летом поляна сплошь покрывалась цветами – огненными жарками, а по кромке – оранжевые саранки и густые малиновые марьины коренья. Летом на смену им приходили синие незабудки и голубые колокольчики. Под склоном протекала речка. Вода в ней светлая, лучезарная. Облизывая песчаные берега и протекая по каменистым перекатам, вода певуче струилась и журчала. А с закатом солнца таяли розовые барашки облаков, и прозрачное небо становилось нежно-сиреневым. Над тихим речным плёсом поднималась шапка тумана. От реки, вниз по долине, тянулись зыбкие белые космы. С каждой минутой они увеличивались, закрывая сопки. Вскоре вся долина затягивалась белой пеленой тумана. В призрачной дали терялась полоска угасающей зари. Вечерние сумерки сгущались.

Когда наступала осень, листва на деревьях покрывалась серебристо-золотистым цветом и, падая на землю, пахла терпкой прелью. Таёжные просторы занимают в Сибири огромные пространства. Затерянный лесной мир, где никогда не бывает человек, таит на громадных площадях в себе нечто загадочное, таинственное, непознанное и опасное. Удивительное царство хвойных деревьев. Неприветливое и достаточно мрачное впечатление производит этот сумрачный лес. Кругом поваленные стволы огромных, вывернутых бурями корней, ямы под которыми залиты грунтовыми водами, рваными клочьями развевается на ветру лишайник-бородач, на земле мягкая и влажная хвойная подушка, густо поросшая мхом. Здесь много брусники и черники, болотного багульника, грибов. Сумрачность, полумрак. Рододендрон, пахучий кустарник с яркими розовыми цветами, который в народе называют багульником.

…В начале зимы над поляной, зимовьём и руслом замерзшей реки начинал сыпать густой снег. Сначала будто нехотя, а потом обрушивался лавиной, закрывая всё вокруг белым покрывалом. К январю таёжную избушку заносило глубокими снегами, наметая ветром сугробы. Увидеть её можно было, когда из трубы, словно воткнутой с скат крыши, струился синеватый дымок. В середине первого месяца наступившего года тайга уже погружалась в морозную стужу. Трещали сучья на деревьях. На реке щёлкал, раскалываясь трещинами, лёд.

В такую пору Матвей Прокопьич наслаждался кружкой горячего брусничного настоя. Гудели привычно ноги после дневного обхода охотничьих троп. Завывал за стенами зимовья ветер. В печке из дикого камня, густо обмазанной глиной, жарко пылают лиственничные дрова.

В зимовейке два окошка. Одно впереди, другое по правой стороне. У левой и правой стен – полати. Потолок и пол из отёсанных, плотно сколоченных брёвен, сохранявших тепло в холодную погоду. Между полатями, под окошком, стоял столик с лавкой. Словом, добротное таёжное, с любовью сделанное вдали от большаков жилище.

– Что, Матвей Прокопьич, исправно сена заготовил? – спросил Ермолай, поправляя на плечах ещё не просохший дождевик. Его все на деревне, от малышни до стариков, звали Ермохой.

– На скотину хватит.

– Мы с Матрёной тоже вроде запаслись. Несколько стогов успели сметать, покуда удалось выкроить время.

– Сводки слушаешь, Матвей Прокопьич? Я каждый день к сельсовету специально шлёпаю. Постоять у столба. Послушать, чего Левитан говорит. Каждый день идут ожесточённые бои. Наши отступают. Я так кумекаю. Это ожесточённые, покуда наши основные силы не подошли, это, скорее всего, наш такой план, такая стратегия. Заманить германцев поглубже и вдарить со всех концов! Они, сволочи такие, надеялись на неожиданность, но и мы ведь не лыком шиты. Русский мужик долго заправляет, но быстро едет! Сейчас соберём силы со всех концов страны и точно врежем так, что ошмётки от германцев полетят. Били их – не добили в Первую мировую. Сейчас точно добьём. – Ермоха замолчал, яростно зачесал пятернёй седую плешь на голове. – Как думаешь, Матвей Прокопьич, к концу года управимся?

– Что? С чем? – не поняв, спросил Матвей.

– Я говорю, к концу года с германцем-нападанцем-засранцем управимся?

Соседу, видно, очень хотелось, чтобы Матвей Прокопьич что-то сказал утвердительно, согласно кивнул или как-то отреагировал в этом роде, но тот молчал. Молчал, будто не слышал вопроса соседа. Ермоха тоже замолчал, перестав тараторить. Тоже задумался о чём-то. Опустил голову, разглядывая под ногами землю. Встрепенувшись, поднял лицо, глядя на тоже задумавшегося Глушака.

С неба стал накрапывать дождик. Сопки за селом заволокло туманной проседью. Погода опять портилась.

– Слышь, Прокопьич? Может, того? – щёлкнул себе двумя пальцами по кадыку. – Самогонки? По чарке?

– Нет. Спасибо, – отказался Матвей. – Ужинать пойду. Валюха ждёт.

– Перед ужином-то маленько!

– Нет-нет! – решительно отказался от выпивки Матвей.

Ермоха опять почесал плешь, приговаривая сам себе: – Ладно, я тоже пойду. Может, Матрёна сподобится налить? С соседом без проблем бы налила, а теперь голову ломай, с какого бока к ней подкатить…

Прежде чем войти в сени, Матвей оглянулся с крыльца на удалявшегося от калитки, обходя лужи, соседа. Тот жил за несколько изб. Походка у Ермохи какая-то смешная, подпрыгивающая, будто не по земле, а по кочкам ступал. И руками размахивал, будто о чём-то рассуждая вслух сам с собой. А может, так оно и есть, потому что именно в этот момент, когда Матвей смотрел на его удаляющуюся за оградой спину, тот продолжал рассуждать, прикидывая, как у Матрёны к ужину самогоночки выцыганить. Для поднятия, так сказать, боевого духа. Ермоха всякий раз так и поступал. Раньше при возникновении острого желания выпить он признавался жене, дескать, „с устатку“. А после 22 июня тему сменил, мол, „для поднятия боевого духа“. Если Матрёна была сама не в духе, то сразу давала мужу отворот-поворот, мол, какой тебе „боевой дух, окаянный“? А если в хорошем расположении, то соглашалась, но при условии, что нальёт сама и только один раз…

– Садись, дядя Матвей, картошка стынет, – пригласила племянница к столу.

– Накладывай, сейчас только руки ополосну, – Матвей шагнул к рукомойнику, отдёрнув в углу занавеску.

– О чём с Ермохой-то калякали? – спросила Валентина, разрезая повдоль свежие огурцы и натирая их солью.

– Политинформацию мне читал, – вытирая руки насухо полотенцем, отозвался Матвей.

– Как всегда?

– Как всегда.

– Во время сенокоса его не было. Соскучился по радио. К каждому выпуску последних новостей ходит. А новости-то всё одни, – вздохнула Валентина, перебрасывая тугую рыжую косу с груди на спину.

– И не говори, – пододвигая табуретку к столу, согласился дядя. – Ермоха тоже спрашивает, когда изменится обстановка? Кто его знает, когда изменится? Только всё началось…

Валентина разложила ложки, пододвинула тарелку с крупнонарезанными ломтями ржаного хлеба. Заглянула в берестяную солонку. Посуда из бересты – величайшее изобретение русского человека.

– Груздочков бы, – раздавливая картофелину ложкой, заметила девушка. – Пойдут или нет нынче? Сейчас бы им самое время.

– Погода испортилась. Половину лета сушь простояла, теперь поливает каждый день, – отозвался дядя, глянув в окно. – К вечеру, глядишь, опять натянет. Тучи ползут с востока. Ладно хоть, с сенокосом управились. А грузди пойдут, куда они денутся? Как распогодится, так надо будет сходить за увал, глянуть. Маслят нынче сколько было, сама знаешь. И грузди будут. Подсохнет в лесу, посмотрим. В сентябре эти дожди и вовсе ни к чему. До середины октября, до Покрова, надо охотничью разведку произвести, запастись продуктами, подготовиться к промысловому сезону.

После Покрова Пресвятой Богородицы промысловики уходили в тайгу. На промысле вставали в пять-шесть утра. Готовили себе кашу, собакам заваривали муку. Утром собак кормили лишь в сильные морозы, иначе собака, не кормленная, ложилась на снег и не шла за зверем. На день охотник брал с собой „подорожник“ – кусок хлеба с маслом или салом и литровый медный котелок. К зимовью возвращались в шестом часу вечера. На улице перед зимовьём на таганке сразу же варили чай и еду собакам. Сами же начинали обдирать добытую белку. Позже готовили себе ужин и кормили собак. Собакам отдавали беличьи ободранные тушки. Ужинали плотно. Ужин состоял из солёной рыбы, мясной похлёбки с крупой или „сухарницы“ – обваренных крутым кипятком сухарей с добавлением масла. Заваривая чай, добавляли берёзовую чагу и смородиновый лист. Если днём охотник продрог или промочился в холодной воде, то вечером перед едой выпивал деревянную ложку водки, спирта или самогона с целью профилактики простуды.

Продолжительность промыслового сезона во многом зависела от капризов погоды. Если выпадал глубокий снег и ударяли морозы, то заканчивался в середине ноября. При благоприятной погоде промысел продолжался до первых чисел декабря. В „урожайный“ год охотник добывал от 150 до 300 штук белок, в плохие годы 50—100 штук. Кроме того, удавалось добыть 2–3 соболей, 5–6 лис, одного сохатого или несколько коз кабарожек. К середине декабря заканчивалось белковьё. Второй большой период охоты захватывал конец зимы и первую половину весны. Короче говоря, по снежному насту отправлялись промысловики промышлять крупного зверя – сохатых, то есть лосей, изюбрей, то есть благородных оленей. В горно-таёжной зоне вели промысел кабарги, от которой наряду с мясом и шкурой получали ценную мускусную струю…

Матвея Прокопьича одолевали мысли о предстоящем охотничьем сезоне. Огорчало лишь, что у всех изымут ружья. Капканы и плашки, петли и кулёмки можно использовать, но огнестрелы – будь добр – сдай в отделение милиции. И ничего не поделаешь – военное время.

– Несладко теперь будет селянам, – заметил Матвей Прокопьич. – Колхоз никто не отменял. Вся тяжесть легла на стариков да молодёжь. Втянулась помаленьку-то в работу?

– А куда денешься? – вздохнула Валентина. – Животинка есть-пить просит. Как же без ухода?

– Хорошо, что смогли убрать урожай. Видишь, как немец-то подгадал, ударил под самый дых в самую страду. До июля ещё как бы ничего было, но после…

– Ребят молодых почти всех мобилизовали, а в райцентре, говорят, один выпускной класс целиком добровольцами ушли. У бабки Миронихи племянник теперь воюет.