Пустые аисты

Пустые аисты

Юай Чоксахват

Серия «Книга времени»

ПРОЛОГ

Бумажный аист

Комната была приготовлена для ребенка, и именно это его и погубило: не отсутствие, а забота. Маленькая кровать с белой простыней, заправленной под матрас. Ящик шкафа полуоткрыт, носки сложены в том порядке, в котором их складывает мама: один темный, один светлый, а третий, серый, отодвинут назад, потому что его не стирали. Картина на стене, детский рисунок дома с красной крышей, солнце в углу со всеми восемью лучами, трава — единственная зеленая линия, которая шла во всю ширину страницы и потом в конце оборвалась, как будто у руки, нарисовавшей ее, кончились краски.

Софиан стоял в дверях с бумагой в руке и не вошел. Он стоял так долго, дольше, чем нужно, и смотрел на комнату так, как человек смотрит на картину, за которую заплатил много денег и не уверен, что хочет ее повесить. В комнате не было ничего плохого. В этом-то и дело. Комната была идеальной комнатой, комнатой, которую хорошая мать сделала бы для хорошего ребенка, и она была прекрасна, и она была пуста, и он стоял в дверях с бумагой в руке и впервые за долгое время почувствовал, что почти готов.

Он вошел.

Бумага представляла собой небольшой квадратик, кусок белого картона, вроде тех, которые используют для заметок, которые приносят в палату на детский день. На изготовление аиста у него ушло три дня. Он сделал это на ночном столике своей квартиры в ранние часы, когда свет был цвета моря, а город внизу был тихим, и он сделал это медленно, так, как он все делал, как делала это его бабушка, с терпением человека, который знает, что вещь, которую он делает, - единственное, что будет иметь значение. Аист был слегка изогнут. Левое крыло было немного длиннее правого. Глаз представлял собой единственную точку, а клюв — тонкую линию, а ноги — две маленькие штрихи, идущие вниз и затем, в самом конце, свернувшиеся в петлю. Всего он сделал одиннадцать из них. Четверо в Марселе закончили, а семеро здесь завершат дело. Это был седьмой, и именно этот счет закрылся.

Он поднес бумагу к свету. Свет падал из окна, утренний свет, слишком теплый, чтобы ребенок мог спать в нем, и бумага была белой на свету, и аист на ее фоне казался немного темным, немного темным и немного кривым. Он посмотрел на него и подумал: *вот он*, и положил бумагу на стену, над маленькой кроватью, в тот угол, где ее касался свет, и отступил назад.

Аист был там. Аист был там, аист был там, и аист ушел. Вот и все, вот и все, и он стоял в комнате, смотрел на бумагу на стене и впервые за долгое время почувствовал, что он не один. Он очень долго был один. Он был один в Алжире, в маленькой квартирке, с бабушкой, которая не обнимала, не плакала и не говорила «Я люблю тебя» за исключением дней поста. Он был один в Марселе, в квартире с белыми стенами и морем в окне. Он был один в палате, в палате с детьми, в палате, где он прикасался к ним, где он прижимал руки к их спинам, плечам и ребрам, где он знал с уверенностью человека, сделавшего всю работу, что он был последним, что он был последним, кто прикасался к ним, что он был последним, кто их видел, и что после его ухода они будут никем, они будут никем, они будут бумагой на стене, аист, аист, который был там, и аист, который ушел.

Он повернулся и вышел.

Дверь была тихой. В зале было тихо. В квартире напротив было тихо, и в квартире внизу было тихо, и на улице было тихо, и море было тихо, и город был тихим, и Софиан спустился по ступенькам и вышел на улицу, и утро было на нем, утро было на улице, утро было на людях, которые шли, на старике с хлебом, на женщине с мешком, на мужчине с собакой, и они не видели его, они не видели его, они не видели его, и он шел, и он не думал, он шел и не чувствовал, шел и впервые за долгое время был никем.

Он пошел в гавань.

Гавань была там, гавань всегда была там, гавань с лодками и кранами, и запах соли, рыбы и дизеля, и он стоял у перил, и смотрел на воду, и вода была цвета неба, и небо было цвета воды, и линия между ними была линией, и линия была тонкой, и линия была, а линии не было, и Софиан стоял у перил, и он смотрел на воду, и он думал о бетоне, он думал о бетонном блоке, восемьдесят килограммов бетона, ребенок посреди него, ребенок, завернутый в мокрое полотенце, ребенок, который не просыпался, ребенок, который никогда не просыпался, и он думал о лодке, о длиннохвосте, о человеке, который отвез его туда, где вода была глубока, и он думал о бумаге, бумаге на стене, аисте, аисте, который был там, и аисте, который улетел.

Он пошел домой.

В квартире было тихо. Белые стены были тихими. Море за окном было тихо. Стол был тихим, стол с семью бумагами, семь аистов, семь аистов в ряд, и Софиан стоял у стола, и он смотрел на аистов, и он не брал их, он не брал их, он не брал их, и он стоял там долго, долго, долго, и свет проникал в окно, свет, который был цвета моря, свет, который был цвета утра, свет, который был цвета комнате, а Софиан стоял у стола и не плакал, не плакал, не плакал, и он впервые за долгое время был ничем, и аисты были там, а аисты ушли.

ГЛАВА I

Тимон Уорд

Мальчика звали Карим, и ему было семь лет, и рука у него была сломана, и он не боялся Софиана, и это было то, к чему Софиан постоянно возвращался, что дети не боялись его, что они приходили к нему, что они позволяли ему возлагать на них руки, что они позволяли ему прижимать большие пальцы к своей спине, что они позволяли ему поворачивать их, осматривать их и держать их, что они позволяли ему быть последним. Он сидел в маленькой комнате Госпитальера де ла Тимоне, в физиотерапевтическом кабинете с ковриком на полу, светом из окна и запахом антисептика, и держал мальчика за руку, и делал это осторожно, так, как его учили, как говорилось в книге, как говорила мать. Мальчик посмотрел на него и не заплакал, а Софиан держал его за руку, смотрел на мальчика и думал: *это тот самый*, и он имел в виду не руку, он имел в виду мальчика.

Ничего подобного не было, когда он попал в больницу одиннадцать лет назад, и это было во-вторых. Он пришел в больницу, потому что больница была местом, где находились дети, и где были дети, и где были дети, и он сдал экзамен, и он сдал его хорошо, потому что он хорошо в этом разбирался, потому что тело было телом, а тело не лгало, и кость была костью, и установка кости была оправой, и рука, которая ее вставляла, была рукой, и рука должна была быть той рукой, которой ребенок доверял, и в этом вся суть, доверие, а доверие было основой. вещь, которой его никто не учил, доверие, которое ребенок оказал ему, не спрашивая, доверие, которое ребенок оказал ему в ту секунду, когда боль была болью, а рука была рукой, а рука была теплой. Его коллеги любили его, как людям нравится человек, который тихий и не спрашивает, и медсестры называли его «месье Беннежан», и матери говорили ему «спасибо», и дети приходили к нему, и дети оставались, и дети позволяли ему, и сдача была сдачей, а сдача была главное.

Это был октябрьский вторник, тот вторник, который создавал свет. Софиан пришел в шесть, надел белый халат, белые туфли и пошел в палату. Палата была палатой: кровати, дети, матери и медсестры, запах кофе, антисептика и пластика. Он улыбался медсестрам, матерям, детям, и они улыбались в ответ, а он сидел в физиотерапевтическом кабинете и ждал. Он пробыл в Тимоне одиннадцать лет. За одиннадцать лет он вправил больше детских костей, чем мог сосчитать, и никто ни разу не взглянул на него дважды. В этом была суть работы, работы, которая обеспечила ему безопасность, работы, которая поставила его руки туда, где им и место.

Софиан приехал в Марсель за морем, за работой и за тишиной, и эти три вещи пришли к нему одновременно, как они приходят к человеку, который не ищет их, который ищет что-то другое, который ищет вещь, которая является дырой, дырой, которая является потребностью, потребностью, которая является потребностью, потребностью, которую он не может назвать. Море было морем, и море было там, и море будет там, и квартира была квартирой, и в квартире были белые стены, и окно, и свет, и свет был светом, и свет шел через окно, и был цвета моря, и цвет моря был цветом света, и линия между ними была тонкой, и линия была, а линии не было. Он родился в Алжире, в маленькой квартирке с бабушкой, которая не обнимала, не плакала и не говорила «Я люблю тебя» кроме как в дни поста, и бабушка научила его тому, чему учит бабушка, вещам, которые не являются тем, чему учат, аисту на бумаге, аисту, который был слегка изогнут, аисту, который был там, и аисту, который ушел, и он нес их, вещи, как человек несет вещи, как человек несет их, и не кладет их, и не отдает, и никому не дает, и вещи были его, и вещи были его, и вещи были его, и море было его, и тишина была его, и дети, дети были детьми, и дети пришли к нему, и дети пришли к нему, и дети пришли к нему.

Карим пришел в шесть сорок вместе со своей матерью. Она была высокой, уставшей, с сумкой на плече и сказала: *Добрый день, мсье Беннежан*, а Софиан сказал: *Добрый день, мадам*. Она села в кресло у окна, в кресло лицом к стене. Софиан подошел к мальчику. Мальчик посмотрел на него и сказал: *Мне очень жаль*, а Софиан сказал: *Это не твоя вина*. Мальчик сел на коврик. Софиан преклонил колени. Он положил руки на плечо мальчика, и мальчик не заплакал.

У мальчика в кармане была книга, маленькая книга, такая книга, которую мать держит для мальчика в больнице, и мальчик вынул ее, и мальчик открыл ее, и книга была книгой, и книга была рисунком, и рисунком был аист, и аист был аистом, а аист был детским аистом, аистом, которого рисует ребенок, аистом с длинными ногами, длинным клювом и крылом. это не крыло, и Софиан посмотрел на книгу, и Софиан ничего не сказал, и Софиан положил руку на руку и посмотрел на мальчика, и мальчик посмотрел на него, и мальчик не плакал, и мать смотрела со стула, и мать ничего не говорила, и в комнате было тихо, и тишина была тишиной, и тишина была главным.

Рука была сломана в локте, кость развалилась на две части, которые находились в разных местах. Софиану пришлось положить их обратно на то же место, и он сделал это осторожно, так, как говорилось в книге, как говорила мать, как говорила медсестра. Мальчик посмотрел на него и не заплакал. Мать смотрела со стула и ничего не говорила. Софиан ничего не говорил. Свет лился из окна, слишком яркий и слишком теплый. Софиан держал его за руку и смотрел на мальчика, а мальчик смотрел на него и не двигался. Руки Софиана были на мальчике. Руки были теплыми. В комнате было тихо. Софиан держал его.

Когда это было сделано, мать встала. Она сказала: *Спасибо*. Софиан сказал: *Конечно*. Она взяла мальчика за руку. Мальчик посмотрел на Софиана и сказал: *Я вернусь*, и Софиан сказал: *Да*, а мать сказала: *До свидания*, и Софиан сказал: *До свидания*. Мальчик ушел, и мать пошла, и в комнате стало тихо. Софиан сидел на коврике и не двигался. Он видел, как мальчик доверял ему, как все тело мальчика ложилось в его руки, как ребенок садился в объятия человека, который не причинит ему вреда, и он знал в тишине палаты, что он сможет это сделать, что он сможет сделать это сегодня вечером, что мальчик не будет плакать, что мальчик не проснется, что мальчик уйдет к утру.

Он вымыл руки, как сказала медсестра, как сказано в книге, как сказано в больнице. Он вытер их, надел белый халат и пошел обратно в палату, и в палате было тихо, и свет гас, и море было в окне, и он не смотрел на постель мальчика, потому что мальчика не было в палате, мальчик был дома, мальчик спал, и мальчика не будет к утру.

Он пошел домой.

Квартира находилась на шестом этаже, в старой части Марселя, квартира с белыми стенами и морем в окне. Море было то же самое море, которое протекало мимо Старого Порта, то самое море, которое было там до него и будет там после него. Он снял белое пальто, снял белые туфли и положил их в шкаф. Он подошел к столу. Стол был маленький, стоял у стены, на нем лежала бумага, а на бумаге был аист.

Аист был слегка изогнут. Левое крыло было немного длиннее правого. Глаз представлял собой единственную точку, а клюв — тонкую линию, а ноги — две маленькие штрихи, идущие вниз и затем, в самом конце, свернувшиеся в петлю. Он сделал это на ночном столике, в предрассветные часы, так, как его научила бабушка, как она научила его всему: как сделать аиста, как сделать слегка изогнутого аиста, как сделать аиста, который был там, и аиста, который ушел. Он сделал это для мальчика. Он сделал это для Карима.

Софиан сидел за столом и смотрел на море, и море было цвета неба, и небо было цвета моря, и грань между ними была тонка и там и не там. Он не ел. Он посмотрел на бумагу, посмотрел на аиста и подумал: *это тот самый*, и он имел в виду не аиста, он имел в виду мальчика, он имел в виду мальчика, который не просыпался, он имел в виду мальчика, который уйдет утром, он имел в виду мальчика, который будет никем, мальчика, который будет никем, мальчика, который будет бумагой на стене, аиста, который был там, и аиста, который ушел.

У него было дело, и дело было простое, и дело было таким же, как и все, что он делал, дело, которое требовало от него терпения, дело, которое требовало от него быть тем, кто не боялся, тем, кто не торопился, тем, кто мог ждать, пока поменяется свет, и поменяется свет, и поменяется свет, пока ночь не превратилась в ночь, и море не стало морем, и мальчик в квартире за три улицы от него был один, и мальчик в квартире за три улицы спал, а мальчик в квартире за три улицы не знал, что в его комнату вошел мужчина и мальчик в квартире за три улицы не знал, что его держит мужчина, а мальчик в квартире за три улицы не знал, что руки мужчины были теплыми и руки мужчины были на нем, и мальчик в квартире за три улицы спал, а мальчика в квартире за три улицы не было.

В этом-то и дело. Вот и все. И Софиан мог это сделать, потому что у Софиана было лекарство, а лекарство было в маленькой стеклянной бутылочке в ящике, бутылке с жидкостью, которая была цвета ничего, жидкостью цвета воды, жидкостью, которую ребенок пил, потому что ребенок хотел пить, и ребенок устал, и ребенок не думал, ребенок не думал, потому что ребенок не думает, ребенку дают стакан чего-то, и ребенок пьет, и ребенок спит, и ребенок не просыпается. Это было лекарство. Это был период полураспада. Это было то, что очистилось от крови за два дня, то, что не оставило следов, то, что не оставило имени, то, что было водой в стакане, и стакан в руке, и рука, которая была рукой, и рука, которая была теплой, и рука, которая была на мальчике.

Он узнал о лекарстве от человека в старом квартале, от человека, который продал ему бутылку за деньги и не спрашивал, не спрашивал, потому что мужчина был человеком, а бутылка была бутылкой, и Софиан заплатил этому человеку, и мужчина ушел, а мужчина исчез, и бутылка была на полке, и бутылка была вещью, и вещь была тем, что сделало это возможным, и вещь, которая сделала это возможным, была тем, чего он хотел, а то, чего он хотел, было тем, чего не было. вещь, вещь, которая была комнатой, вещь, которая была мальчиком, вещь, которая была тишиной, вещь, которая была руками, вещь, которая была тишиной ребенка, который не боялся, тишиной ребенка, который позволял ему держать себя, тишиной ребенка, который был его, и был его, и был его, и не хотел быть его.

Вот в чем была проблема. В этом была вся беда. Он мог держать ребенка, он мог держать ребенка час, он мог держать ребенка ночь, он мог держать ребенка неделю, но ребенок просыпался, и ребенок уходил, и ребенок рос, и ребенок уходил, и ребенок был бы ничьим, и Софиан был бы никем, и в комнате было бы тихо, и комната была бы комнатой, и свет был бы светом, и море было бы морем, и вещь исчезла бы, и вещь бы уйдет, и Софиан останется один, и Софиан будет один, и одиноким будет то, единственное, что было дырой, дыра, которая была желанием, желание, которое было потребностью, потребность, которая была тем, что он не мог назвать, тем, что он не мог сказать, тем, что он не мог никому сказать, тем, что он мог только делать, тем, что он мог делать только руками, тем, что он мог сделать только с ребенком, тем, что он мог сделать только с ребенком, который не боялся, тем, что он мог только делать с ребенком, который ему позволяет.

Поэтому он заберет ребенка. Он брал ребенка, и он держал ребенка, и забота была вещью, заботой была тишина, заботой была комната, заботой был свет, заботой были руки, заботой был ребенок, который был его, и который был его, и который был его, а потом ребенок уходил, и ребенок уходил, потому что ребенок не мог оставаться, потому что ребенок должен был уйти, потому что ребенок должен был быть никем, потому что ребенок должен был быть бумагой на стене, аистом, который был там и ушедший аист.

И так оно и было. Так оно и было. Лекарство для сна, море для отдыха, аист для комнаты. Лекарство, море и аист. Три вещи. Три маленькие, тихие, личные вещи. И когда три вещи будут соединены вместе, то, что было дырой, будет заполнено, и заполнение продлится до следующего ребенка, и следующий ребенок будет следующим ребенком, и следующий ребенок будет тем, и один будет тем, и тот уйдет, и уйдет тишина, и тишиной станет комната, и комната станет морем, море станет светом, а свет станет концом.

Софиан сидел за столом и смотрел на аиста, и аист был аистом, и аист был слегка скрюченным, и аист был той вещью, и этой вещью был мальчик, и мальчиком был Карим, и Кариму было семь лет, и у Карима была сломана рука, и сломанная рука была вещью, сломанная рука, которая позволяла ему держать ее, сломанная рука, которая позволяла ему положить на нее руки, сломанная рука, которая позволяла ему быть тем, тем, кто поставил кость, тот, кто заставил боль уйти, тот, кто был рукой, той рукой, которая была теплой, рукой, которая была на мальчике, мальчике, который был его, мальчике, который будет его, мальчике, который уйдет.

Снаружи свет погас, и море стало тьмой, и город стал тьмой, и Софиан встал, и взял бутылку, и взял бумагу, и подошел к двери, и дверь была дверью, и улица была улицей, и ночь была ночью, и ночь была тем, и дело было, и Софиан пошел, и Софиан пошел, и Софиан ушел.

В квартире через три улицы мальчик лежал в своей постели, и мальчик хотел пить, и мальчик потянулся за стаканом, и стакан был стаканом, и стакан был лекарством, и лекарством была вода, и вода была сном, и мальчик спал, и мальчик спал, и мальчик не просыпался, и мальчик не просыпался, и мальчик ушел, и мальчик ушел, и в комнате было тихо, и в комнате было тихо, и аист был на стене, и аист был слегка изогнут, и аист был там, и аист ушел.

Море было у окна, и море было морем, и Софиан сидел во тьме, и Софиан не шевелился, и Софиан не думал, и Софиан был тот, и тот был тот, и тот был тишиной, и тишина была комнатой, и комната была светом, и свет был концом, и конец был началом, и начало было аистом, и аист был аистом, и аист был там, и аист ушел.

ГЛАВА II

Ребенок в воде

Ребенком была девочка, и ее звали Леа, и ей было четыре года, и она пропала без вести три дня, и мать пришла в жандармерию в семь утра, и жандармерия сделала запись, и записка была бланком, а бланк был бумагой, а бумага была вещью, на которую никто не смотрел дважды. Мировой судья Клэр Дюваль увидела этот бланк на столе вместе с другими бланками во вторник, и она не взглянула на него, потому что это был бланк, который приходил каждую неделю, такой бланк, в котором говорилось, что ребенок пропал, такой бланк, в котором говорилось, что ребенок вернется, такой бланк, в котором говорилось, что в этом нет необходимости, нет необходимости, нет необходимости.

В бланке говорилось, что мать обратилась в жандармерию, и в бланке говорилось, что жандармерия сделала запись, и в бланке говорилось, что записка была бланком, а бланк был бумагой, а бумага была вещью, на которую никто не смотрел дважды. Дюваль прочитал форму, и форма была формой, и форма была бумагой, и бумага была бумагой, и бумага была вещью, а вещь была тем, что говорило: *сохраните это, сохраните это, сохраните это*. В бланке было указано имя матери. Адрес матери был указан в бланке. Номер телефона матери был указан в бланке. Мать была матерью, и мать повернулась на секунду, и вторая была второй, и вторая была вещью.

Дювалю было сорок два года, и она работала судьей четырнадцать лет, и за четырнадцать лет она видела всякого рода пропавших детей: ребенка, который убежал, ребенка, которого забрал родитель, ребенка, который затерялся в толпе, ребенка, который потерялся в лесу, ребенка, который потерялся в море, и ребенка, который потерялся в тишине. Она видела их все, и она закрыла их все, и она закрыла их все одинаково, как сказано в законе, как сказано в деле, как сказано в газете. Бумага была бумагой, а бумага была вещью, а вещь была вещью, на которой было написано: *сохраните это, сохраните это, сохраните это*, и поэтому она сложила это.

В анкете говорилось, что девочку звали Леа, четырех лет, в последний раз ее видели на детской площадке на набережной Рив-Нев около четырех часов дня вместе со своей матерью, и мать сказала, что она повернулась на секунду, на ту секунду, когда повернулась мать, на ту секунду, когда мать должна повернуться, потому что другой ребенок упал, у другого ребенка была царапина на колене, царапина, которая кровоточила, царапина, для которой потребовалась ткань, тряпка и вода, и когда мать повернулась назад, девочка была не было, и девочки не было, и девочки не было, и детская площадка была детской площадкой, и детская площадка была пуста, и девочка была девочкой, и девочка ушла.

Дюваль дважды прочитала форму, и форма была формой, и форма ничего не говорила, форма не говорила ничего необычного, форма не говорила ничего такого, что заставило бы ее поднять голову, и она положила форму на поднос, поднос с надписью *рутина*, и поднос был подносом, и поднос был местом, а место было местом, и день продолжался.

Это сержант принес его обратно. Его звали Ондо, Малик Ондо, и по отцу он был сенегальцем, а по матери - французом, и он пробыл в отделении по расследованию исчезновений детей девять лет, и за девять лет он выучил запах чемодана, запах, который был у ящика, запах, который не был формой, запах, который стоял за формой, запах, который говорил: *здесь что-то не так*, и запах был запахом, и запах был вещью, и вещь была тем, что он не мог назвать.

Он пришел в кабинет Дюваля в полдесятого с бланком в руке и не постучал, потому что Ондо не стучал, и положил бланк на стол, и сказал: *Мадам*, и Дюваль сказал: *Что такое, Ондо*, и Ондо сказал: *Детская площадка*, и Дюваль сказал: *Да*, и Ондо сказал: *Никого не было*, и Дюваль посмотрел на него, и Ондо сказал: *Никого не было, никого видел ее, никто не видел, как она ушла, никто не видел мужчину, никто не видел машину, никто ничего не видел, и мать говорит, что она повернулась на секунду, а вторая была на секунду, а девочки не было, вот в чем дело, мадам, в том-то и дело*.

Но дело было не в том. Дело было в девушке. Дело было в Лее. Это была четырехлетняя девочка с маленькими туфлями, маленькой сумочкой и маленьким лицом, и маленькое лицо было лицом, и это лицо было лицом, которое знала мать, лицом, которое мать искала, лицом, которое мать искала в каждом окне, в каждой двери, на каждой улице, в каждом море, и море было морем, и море было вещью, и эта вещь была тем, на что Дюваль не смотрел, потому что море было морем, а море было морем, и море не удержало, море не удержало, и море было морем.

Три дня спустя Дюваль увидел вторую форму. Вторая форма была первой формой, первая форма, которая пришла после первой формы, и первая форма была формой, и форма была бумагой, и бумага была вещью, и вещь была вещью, которая говорила: *сохраните это, сохраните это, сохраните это*, и Дюваль увидел форму, и Дюваль посмотрел на форму, и форма была формой, и форма ничего не сказала, и форма не сказала ничего необычного, и форма сказала, что мальчик пропал, мальчику было шесть лет, и мальчика последний раз видели в больница, в больнице, где работал физиотерапевт, больница, где у мальчика была сломана рука, больница, где мальчик был с физиотерапевтом, и физиотерапевт был физиотерапевтом, и физиотерапевт был тот, и тот был тот, и тот был тем, у кого были руки, и руки были руками, и руки были теплыми, и руки были на мальчике, и мальчик был мальчиком, и мальчик исчез.

Мальчику было семь, а не шесть, и в бланке было указано шесть, и в бланке было указано, что мальчика видели в больнице, и больница была больницей, и больницей был Больничный центр Тимона, и Тимон был Тимоном, и Тимон был палатой, и палата была палатой, и палата была физиотерапевтическим кабинетом, а физиотерапевтический кабинет был комнатой, а палата была комнатой с коврик на полу и свет из окна и запах антисептика, и физиотерапевт был физиотерапевтом, и физиотерапевт был тем, и тот был тем, и тот был тем, кто вправил кость, и кость была костью, и кость была разделена на две части, и эти две части были двумя частями, которые не были в одном и том же месте, и мужчина положил их обратно на то же место, и человек положил их осторожно вернитесь назад, как говорилось в книге, как говорила мать, как говорила медсестра, и мальчик смотрел на него, и мальчик не плакал, и мальчик ушел, и мальчик ушел, и мальчик ушел, и мальчик был мальчиком, и мальчик был Каримом, и Карим был мальчиком, и мальчик был мальчиком.