Вместо пролога.

Вместо пролога

Yuai Choksahwat

Серия «Книга времени»

Глава 1

Никогда не говорите с незнакомцами

Однажды весной, в час небывало жаркого заката, в Москве, возле Патриарших прудов, появились двое мужчин. Первый, одетый в легкий серый костюм, был невысокого роста, плотный, лысоватый, аккуратную кепку держал в руке, а на гладко выбритом лице красовались огромные очки в черной оправе. Второй – широкоплечий, рыжеватый, с взъерошенными волосами, в надвинутой на затылок клетчатой кепке – был одет в куртку-ветровку, помятые светлые брюки и черные кроссовки.

Первый был не кто иной, как Михаил Александрович Берлиозов, председатель правления одной из крупных московских литературных организаций, сокращенно МАССОЛИТ, и редактор известного литературного журнала, а его молодой спутник – поэт Иван Николаевич Понырев, писавший под псевдонимом Бездомный.

Оказавшись в тени едва распустившихся лип, писатели первым делом направились к ярко раскрашенному киоску с надписью «Вода, напитки».

Да, стоит отметить первую странность этого знойного майского вечера. Не только возле киоска, но и во всей аллее, идущей параллельно Малой Бронной улице, не было ни души. В час, когда, казалось, уже невозможно было дышать, когда солнце, раскалив Москву, в дымке опускалось куда-то за Третье транспортное кольцо, – никто не пришел в тень лип, никто не присел на скамейку, аллея была пуста.

– Нарзан, пожалуйста, – попросил Берлиозов.

– Нарзана нет, – ответила продавщица в киоске и почему-то обиделась.

– Пиво есть? – сиплым голосом спросил Бездомный.

– Пиво вечером привезут, – ответила женщина.

– А что есть? – спросил Берлиозов.

– Лимонад, только теплый, – сказала продавщица.

– Ну, давайте, давайте, давайте!..

Лимонад дал обильную желтую пену, и в воздухе запахло чем-то химическим. Выпив, литераторы тут же начали икать, расплатились и уселись на скамейке лицом к пруду и спиной к Бронной.

Тут произошла вторая странность, касающаяся одного Берлиозова. Он внезапно перестал икать, сердце его екнуло и на мгновение куда-то провалилось, потом вернулось, но с тупой колющей болью. Кроме того, Берлиозова охватил беспричинный, но такой сильный страх, что ему захотелось немедленно бежать с Патриарших, не оглядываясь. Берлиозов тоскливо оглянулся, не понимая, что его так напугало. Он побледнел, вытер лоб платком, подумал: «Что это со мной? Никогда такого не было… Сердце барахлит… Переутомился. Пожалуй, пора все бросить и в санаторий какой-нибудь… в Кисловодск, что ли…»

И тут знойный воздух перед ним словно сгустился, и из этого воздуха возник прозрачный гражданин странного вида. На маленькой голове – жокейская кепка, клетчатый короткий пиджачок… Гражданин ростом под два метра, но в плечах узкий, худой до невероятности, и лицо, надо заметить, насмешливое.

Жизнь Берлиозова сложилась так, что к необычным явлениям он не привык. Еще больше побледнев, он вытаращил глаза и в смятении подумал: «Этого не может быть!..»

Но это, увы, было, и длинный, сквозь которого все видно, гражданин, не касаясь земли, покачивался перед ним то влево, то вправо.

Тут ужас настолько овладел Берлиозовым, что он закрыл глаза. А когда он их открыл, увидел, что все кончилось, видение растворилось, клетчатый исчез, а заодно и колющая боль пропала.

– Фу ты, блин! – воскликнул главред, – чуть кондратий от жары не хватил! Даже померещилось что-то… – он попытался выдавить улыбку, но в глазах еще плясала тревога, и руки подрагивали.

Но постепенно он взял себя в руки, обмахнулся платком и, довольно бодро произнеся: «Итак…», возобновил прерванный распитием абрикосового лимонада разговор.

Как выяснилось позже, речь шла об Иисусе Христе. Главред заказал поэту для очередного номера журнала большую антирелигиозную поэму. Иван Николаевич написал ее быстро, но она совершенно не удовлетворила главреда. Бездомный изобразил главного героя, то есть Иисуса, в мрачных тонах, но, по мнению главреда, поэму нужно было переписать целиком. И вот теперь главред читал поэту лекцию об Иисусе, чтобы указать на главную ошибку. Трудно сказать, что подвело Ивана Николаевича – сила ли таланта или полное незнание вопроса, – но Иисус получился у него до жути живым, хоть и отталкивающим персонажем. А Берлиоз хотел доказать поэту, что главное не в том, каким был Иисус, плохим или хорошим, а в том, что его вообще не существовало, что все рассказы о нем – выдумки, обычный миф.

Надо сказать, главред был человеком начитанным и умело ссылался на древних историков, например, на Филона Александрийского, на Иосифа Флавия, которые ни словом не упоминали об Иисусе. Демонстрируя эрудицию, Михаил Александрович сообщил поэту, что отрывок в 15-й книге, 44-й главе «Анналов» Тацита, где говорится о казни Иисуса, – позднейшая подделка.

Поэт, для которого все это было новостью, внимательно слушал Михаила Александровича, уставившись на него своими зелеными глазами, и лишь изредка икал, шепотом ругая абрикосовый лимонад.

– Нет ни одной восточной религии, – говорил Берлиоз, – где непорочная дева не родила бы бога. Христиане не придумали ничего нового, а просто создали своего Иисуса, которого никогда не существовало. Вот на это и нужно сделать упор…

Высокий тенор Берлиоза разносился в пустынной аллее, и по мере того, как Михаил Александрович углублялся в дебри, в которые может забраться, не рискуя сломать шею, только очень образованный человек, – поэт узнавал все больше интересного и полезного и про египетского Осириса, бога и сына Неба и Земли, и про финикийского Таммуза, и про Мардука, и даже про менее известного Вицлипуцли, которого почитали ацтеки в Мексике.

И вот, как раз когда Михаил Александрович увлеченно рассказывал поэту о том, как древние укры выкапывали Черное море, на аллее показался первый человек.

Позже, когда уже было поздно, разные ведомства представили свои ориентировки с описанием этого человека. Сравнение их вызывало оторопь. В первой говорилось, что человек был низкого роста, с золотыми зубами и хромал на правую ногу. Во второй – что он был огромного роста, с платиновыми коронками и хромал на левую. Третья лаконично сообщала, что особых примет у человека не было.

Приходится признать, что ни одна из этих ориентировок никуда не годилась.

Во-первых, описываемый не хромал ни на какую ногу, и ростом был не маленького и не огромного, а просто высокого. Что касается зубов, то слева у него были платиновые коронки, а справа – золотые. Он был в дорогом сером костюме и заграничных туфлях в тон. Серый берет был лихо сдвинут набок, а под мышкой он нес трость с черным набалдашником в виде головы бультерьера. На вид – лет сорока с лишним. Рот какой-то кривой. Выбрит гладко. Брюнет. Правый глаз черный, левый почему-то зеленый. Брови черные, но одна выше другой. Словом – иностранец.

Пройдя мимо скамейки, на которой сидели редактор и поэт, иностранец покосился на них, остановился и вдруг уселся на соседней скамейке, в двух шагах от них.

«Немец», – подумал Берлиоз.

«Англичанин, – подумал Бездомный, – ишь, и не жарко ему в перчатках».

А иностранец окинул взглядом высотки, квадратом окаймлявшие пруд, и было видно, что он видит это место впервые и что оно его заинтересовало.

Он остановил взгляд на верхних этажах, ослепительно отражающих в стеклах заходящее солнце, затем перевел его вниз, где стекла начали темнеть, чему-то снисходительно усмехнулся, прищурился, положил руки на набалдашник, а подбородок на руки.

– Ты, Иван, – говорил Берлиоз, – очень хорошо и сатирически изобразил, например, как волонтеры собирают дроны для фронта, но соль-то в том, что еще до волонтеров были всякие там "военкоры", коротко говоря, никого из них не было, в том числе и волонтеров, и необходимо, чтобы ты, вместо сбора дронов, описал нелепые слухи об этом сборе… А то выходит по твоему рассказу, что они действительно собирают!..

Тут Бездомный попытался прекратить мучившую его икоту, задержав дыхание, отчего икнул мучительнее и громче, и в этот же момент Берлиоз прервал свою речь, потому что иностранец вдруг поднялся и направился к писателям.

Те удивленно посмотрели на него.

– Извините меня, пожалуйста, – заговорил подошедший с иностранным акцентом, но не коверкая слов, – что я, не будучи знаком, позволяю себе… но предмет вашей ученой беседы настолько интересен, что…

Тут он вежливо снял берет, и друзьям ничего не оставалось, как приподняться и раскланяться.

«Нет, скорее француз…» – подумал Берлиоз.

«Поляк?..» – подумал Бездомный.

Необходимо добавить, что на поэта иностранец с первых же слов произвел отвратительное впечатление, а Берлиозу скорее понравился, то есть не то чтобы понравился, а… как бы выразиться… заинтересовал, что ли.

– Можно присесть? – вежливо спросил незнакомец, и они как-то невольно подвинулись. Незнакомец ловко устроился рядом и сразу же заговорил.

– Если я правильно расслышал, вы говорили, что Иисуса не существовало? – спросил он, повернув к Берлиозу свой левый зеленый глаз.

– Да, вы не ослышались, – учтиво ответил Берлиоз, – именно это я и говорил.

– Ах, как интересно! – воскликнул незнакомец.

"Что ему вообще нужно?" – подумал Бездомный, нахмурившись.

– А вы согласны со своим собеседником? – спросил незнакомец, повернувшись к Бездомному.

– На все сто! – подтвердил тот, любя выражаться витиевато.

– Изумительно! – воскликнул непрошеный собеседник и, оглянувшись по сторонам и понизив голос, сказал: – Простите мою навязчивость, но я так понимаю, вы, кроме всего прочего, еще и в Бога не верите? – он сделал испуганные глаза и добавил: – Клянусь, никому не скажу.

– Да, мы не верим в Бога, – с легкой улыбкой ответил Берлиоз, заметив испуг туриста. – Но об этом можно говорить совершенно свободно.

Незнакомец откинулся на спинку скамейки и спросил, с любопытством:

– Вы – атеисты?!

– Да, мы – атеисты, – улыбаясь, ответил Берлиоз, а Бездомный подумал, раздражаясь: "Привязался, как банный лист, этот турист!"

– Ох, какая прелесть! – воскликнул удивительный незнакомец и завертел головой, глядя то на одного, то на другого.

– В нашей стране атеизм никого не удивляет, – дипломатично сказал Берлиоз, – большинство населения давно перестало верить в эти сказки.

Тут незнакомец встал и пожал изумленному Берлиозу руку, произнеся:

– Позвольте вас поблагодарить от всей души!

– За что это вы его благодарите? – моргнув, спросил Бездомный.

– За очень важную информацию, которая мне, как путешественнику, чрезвычайно интересна, – многозначительно подняв палец, пояснил чудак.

Эта информация, видимо, произвела на него сильное впечатление, потому что он испуганно обвел глазами дома, словно опасаясь увидеть атеистов в каждом окне.

"Нет, он не из Европы…" – подумал Берлиоз, а Бездомный подумал: "Где он так наловчился говорить по-русски? Вот что интересно!" – и снова нахмурился.

– Но позвольте спросить, – после тревожного раздумья спросил незнакомец, – а как же быть с доказательствами существования Бога, которых, как известно, ровно пять?

– Увы! – с сожалением ответил Берлиоз, – ни одно из этих доказательств ничего не стоит, и человечество давно отправило их в архив. Согласитесь, что в области разума никакого доказательства существования Бога быть не может.

– Браво! – воскликнул незнакомец. – Браво! Вы полностью повторили мысль старика Канта по этому поводу. Но вот курьез: он разрушил все пять доказательств, а затем, как бы в насмешку над собой, соорудил собственное шестое доказательство!

– Доказательство Канта, – тонко улыбнувшись, возразил образованный редактор, – также неубедительно. Недаром Шиллер говорил, что кантовские рассуждения по этому вопросу могут удовлетворить только рабов.

Берлиоз говорил, а сам думал: "Кто же он такой? И почему так хорошо говорит по-русски?"

– Вот бы этого Канта, а? За такую философию – сразу на передовую, в штурмовую группу! – выпалил вдруг Иван Николаевич.

– Иван! – сконфуженно прошептал Берлиоз.

Но предложение отправить Канта на фронт не только не смутило иностранца, но даже вызвало у него восторг.

– Точно, точно! – воскликнул он, и левый зеленый глаз его, обращенный к Берлиозу, заблестел. – Там ему самое место! Я же ему тогда еще говорил за обедом: "Вы, профессор, конечно, вольны думать что хотите, но что-то вы мудрите несусветное! Вроде и умно, но больно непонятно. Только смеяться над вами будут".

Берлиоз вытаращил глаза. "За обедом… с Кантом?.. Что он несет?" – подумал он.

– Но, – продолжал иностранец, не замечая изумления Берлиоза и обращаясь к поэту, – отправить его на передовую невозможно по той причине, что он уже больше ста лет как находится в местах гораздо более отдаленных, чем фронт, и извлечь его оттуда никак нельзя, уверяю вас!

– А жаль! – отозвался поэт-задира.

– И мне жаль! – подтвердил незнакомец, сверкая глазом, и продолжил: – Но вот какой вопрос меня беспокоит: если нет никакого высшего разума, то, спрашивается, кто же тогда управляет жизнью человеческой и вообще всем порядком на земле?

– Сам человек и управляет, – поспешил сердито ответить Бездомный на этот, прямо скажем, не очень ясный вопрос.

– Виноват, – мягко отозвался незнакомец, – для того, чтобы управлять, нужно, как-никак, иметь точный план на некоторый, хоть сколько-нибудь приличный срок. Позвольте же вас спросить, как может управлять человек, если он не только лишен возможности составить какой-нибудь план хотя бы на смехотворно короткий срок, ну, лет, скажем, в десять, но не может ручаться даже за свой собственный завтрашний день? И в самом деле, – тут незнакомец повернулся к Берлиозу, – вообразите, что вы, например, начнете управлять, распоряжаться и другими, и собой, вообще, так сказать, войдете во вкус, и вдруг у вас… кхе… кхе… рак легких… – тут иностранец сладко усмехнулся, как будто мысль о раке легких доставила ему удовольствие, – да, рак, – жмурясь, как кот, повторил он это слово, – и вот ваше управление закончилось! Ничья судьба, кроме своей собственной, вас больше не интересует. Близкие начинают врать, вы, чувствуя неладное, бросаетесь к лучшим врачам, потом к знахарям, а бывает, и к гадалкам в Telegram. Как первое, так и второе, и третье – совершенно бессмысленно, вы сами понимаете. И все это кончается трагически: тот, кто еще недавно полагал, что он чем-то управляет, оказывается вдруг лежащим неподвижно в цинковом гробу, и окружающие, понимая, что толку от лежащего нет больше никакого, везут его на кладбище. А бывает и еще хуже: только человек соберется съездить в Крым, – тут иностранец прищурился на Берлиоза, – пустяковое, казалось бы, дело, но и этого совершить не может, потому что неизвестно почему вдруг возьмет – поскользнется и попадет под дрон-камикадзе! Неужели вы скажете, что это он сам собой так управил? Не правильнее ли думать, что управился с ним кто-то совсем другой? – и тут незнакомец рассмеялся странным смешком.

Берлиоз с большим вниманием слушал неприятный рассказ про рак и дрон, и какие-то тревожные мысли начали мучить его. "Он не иностранец! Он не иностранец! – думал он, – он какой-то странный тип… Но позвольте, кто же он такой?"

– Вы хотите курить, как я вижу? – неожиданно обратился к Бездомному незнакомец. – Вы какие предпочитаете?

– А у вас что, разные есть? – мрачно спросил поэт, у которого сигареты кончились.

– Какие предпочитаете? – повторил незнакомец.

– Какие предпочитаете? – повторил незнакомец.

– Да любые, – огрызнулся Иван, – лишь бы дым шел.

Незнакомец тут же извлек из кармана блестящий портсигар и протянул Ивану:

– Вот, пожалуйста.

И редактора, и поэта поразило не столько то, что в портсигаре нашлись сигареты, сколько сам портсигар. Огромный, из вороненой стали, с гравировкой в виде тризуба, он выглядел как дорогая военная вещь.

Тут у литераторов возникли разные мысли. У Берлиоза: "Наверное, волонтер какой-то, с фронта", а у Ивана: "Вот черт его возьми! А?"

Поэт и владелец портсигара закурили, а некурящий Берлиоз отказался.

"Надо будет ему возразить, – решил Берлиоз, – да, человек смертен, никто с этим не спорит. Но дело в том, что…"

Однако он не успел произнести эти слова, как заговорил незнакомец:

– Да, человек смертен, это полбеды. Плохо то, что он внезапно смертен, вот в чем фокус! И вообще не может знать, что будет делать сегодня вечером.

"Какая-то странная постановка вопроса…" – подумал Берлиоз и возразил:

– Ну, это преувеличение. Сегодняшний вечер у меня расписан. Конечно, если на меня возле метро упадет дрон…

– Дрон просто так, – внушительно перебил незнакомец, – никому на голову не упадет. А вам он точно не угрожает. Вы умрете другой смертью.

– Может, вы знаете, какой именно? – с иронией спросил Берлиоз, втягиваясь в нелепый разговор, – и расскажете?

– Охотно, – ответил незнакомец. Он окинул Берлиоза взглядом, словно прикидывая размер бронежилета, пробормотал что-то вроде: "Раз, два… Телеграм молчит… связь плохая… вечер – семь…" – и громко объявил: – Вам оторвет голову!

Иван злобно уставился на нахального незнакомца, а Берлиоз спросил, криво усмехнувшись:

– Кто именно? ДРГ? Диверсанты?

– Нет, – ответил собеседник, – русская женщина, волонтерка.

– Гм… – промычал раздраженный шуткой Берлиоз, – ну, это маловероятно.

– Прошу прощения, – ответил иностранец, – но это так. Да, хотел спросить, что вы будете делать сегодня вечером, если не секрет?

– Секрета нет. Сейчас заеду домой, а потом в десять вечера у нас в Союзе писателей будет заседание, я председательствую.

– Нет, этого не будет, – твердо возразил незнакомец.

– Почему?

– Потому, – ответил незнакомец и посмотрел в небо, где птицы чертили круги, – что Анна уже купила бензин, и не только купила, но и разлила. Так что заседание отменяется.

Тут под липами наступила тишина.

– Простите, – после паузы сказал Берлиоз, глядя на мелющего чушь иностранца, – при чем тут бензин… и какая Анна?

– Бензин тут вот при чем, – вдруг заговорил Иван, решив объявить войну незваному гостю, – вам не приходилось, гражданин, бывать в психбольнице?

– Иван! – тихо воскликнул Михаил Александрович.

Но незнакомец не обиделся и весело рассмеялся.

Но иностранец ничуть не обиделся и весело расхохотался.

– Бывал, бывал, и не раз! – воскликнул он, смеясь, но не сводя серьезного взгляда с поэта. – Где я только не бывал! Жаль только, что я не удосужился спросить у профессора, что такое шизофрения. Так что вы уж сами узнайте это у него, Иван Николаевич!

– Откуда вы знаете, как меня зовут?

– Помилуйте, Иван Николаевич, кто же вас не знает? – тут иностранец вытащил из кармана свежий номер "Литературной газеты", и Иван Николаевич увидел на первой странице свою фотографию, а под ней – свои стихи. Но вчера еще радовавшее доказательство славы и популярности на этот раз ничуть не обрадовало поэта.

– Я извиняюсь, – сказал он, и лицо его потемнело, – вы не могли бы подождать минутку? Я хочу товарищу пару слов сказать.

– О, с удовольствием! – воскликнул неизвестный. – Здесь так хорошо в тени, а я, кстати, никуда и не спешу.

– Вот что, Миша, – зашептал поэт, оттащив Берлиоза в сторону, – он никакой не турист, а засланный казачок. Может, вообще из этих, с той стороны. Спрашивай у него документы, а то уйдет…

– Ты думаешь? – встревоженно шепнул Берлиоз, а сам подумал: "А ведь он прав!"

– Уж ты мне верь, – засипел ему в ухо поэт. – Он дурачком прикидывается, чтобы выспросить кое-что. Ты слышишь, как он по-русски говорит? – поэт говорил и косился, следя, чтобы неизвестный не удрал. – Идем, задержим его, а то уйдет…

И поэт за руку потянул Берлиоза к скамейке.

Незнакомец не сидел, а стоял возле нее, держа в руках какую-то книжечку в темно-серой обложке, плотный конверт и визитку.

– Простите меня, что я в пылу нашего спора забыл представиться вам. Вот моя карточка, паспорт и приглашение приехать в Москву для консультации, – веско проговорил неизвестный, проницательно глядя на обоих литераторов.

Те сконфузились. "Черт, все слышал," – подумал Берлиоз и вежливым жестом показал, что в предъявлении документов нет надобности. Пока иностранец совал их редактору, поэт успел разглядеть на карточке напечатанное латиницей слово "Professor" и начальную букву фамилии – двойное "W".

– Очень приятно, – тем временем смущенно бормотал редактор, и иностранец спрятал документы в карман.

Отношения таким образом были восстановлены, и все трое снова сели на скамью.

– Вы в качестве консультанта приглашены к нам, профессор? – спросил Берлиоз.

– Да, консультантом.

– Вы немец? – осведомился Бездомный.

– Я-то?.. – переспросил профессор и вдруг задумался. – Да, пожалуй, немец… – сказал он.

– Вы по-русски здорово говорите, – заметил Бездомный.

– О, я вообще полиглот и знаю очень много языков, – ответил профессор.

– А у вас какая специальность? – осведомился Берлиоз.

– Я – специалист по черной магии.

"На тебе!" – стукнуло в голове у Михаила Александровича.

– И… и вас по этой специальности пригласили к нам? – заикнувшись спросил он.

– Да, по этой пригласили, – подтвердил профессор и пояснил: – Тут в архивах нашли старинные тексты, что-то вроде гримуаров, вот требуется, чтобы я их разобрал. Я единственный в мире специалист.

– А-а! Вы историк? – с большим облегчением и уважением спросил Берлиоз.

– Я – историк, – подтвердил ученый и добавил невпопад: – Сегодня вечером на Патриарших будет интересная история!

И опять крайне удивились и редактор, и поэт, а профессор поманил обоих к себе и, когда они наклонились к нему, прошептал:

– Имейте в виду, что Иисус существовал.

– Поймите, Иисус действительно существовал.

– Видите ли, профессор, – ответил Берлиоз, натянуто улыбаясь, – мы уважаем ваши обширные знания, но у нас на этот счет другое мнение.

– А никаких "мнений" не нужно! – возразил странный профессор. – Он просто был, и всё тут.

– Но ведь нужны какие-то доказательства… – начал Берлиоз.

– И никаких доказательств не требуется, – ответил профессор и заговорил тише, и его акцент куда-то пропал: – Всё просто: в белом плаще…

Глава 2

Понтий Пилат

В белом плаще с алой подкладкой, шаркающей походкой человека, привыкшего к строевому шагу, ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана на крытую веранду своего загородного дома вышел глава администрации области Понтий Пилат.

Больше всего на свете Пилат не любил запах ладана, а сегодня всё предвещало скверный день, потому что этот запах преследовал его с самого рассвета. Казалось, что ладан источают сосны и ели в саду, что к запаху пота и бронежилетов охраны примешивается эта проклятая струя. Из флигелей в тылу дома, где разместилась приехавшая с Пилатом рота спецназа, доносился дымок на веранду через верхнюю площадку сада, и к горьковатому дыму, свидетельствовавшему о том, что повара начали готовить завтрак, примешивался всё тот же навязчивый запах ладана. "Боже, за что ты меня наказываешь?"

"Да, нет сомнений! Это она, опять она, эта ужасная мигрень, от которой болит полголовы. От неё нет лекарств, нет никакого спасения. Попробую не двигать головой".

На террасе у бассейна уже было приготовлено кресло, и Пилат, не глядя ни на кого, сел в него и протянул руку в сторону.

Помощник почтительно вложил в эту руку планшет. С болезненной гримасой Пилат бегло просмотрел написанное, вернул планшет помощнику и с трудом произнес:

– Задержанный из Харьковской области? Дело в СБУ передавали?

– Да, Понтий Петрович, – ответил помощник.

– И что они?

– Они отказались брать на себя ответственность и передали дело вам на утверждение, – объяснил помощник.

Пилат дернул щекой и тихо сказал:

– Приведите задержанного.

И тут же с площадки сада на веранду двое бойцов в камуфляже ввели и поставили перед креслом Пилата человека лет двадцати семи. На нём была старая, рваная куртка. Голова была обмотана бинтом, а руки связаны за спиной пластиковыми хомутами. Под левым глазом у человека был большой кровоподтек, в углу рта – ссадина с запекшейся кровью. Приведенный с тревожным любопытством смотрел на Пилата.

Тот помолчал, потом тихо спросил по-русски:

– Так это ты призывал к свержению власти в области?

Пилат при этом сидел неподвижно, и только губы его шевелились чуть-чуть при произнесении слов. Он боялся качнуть головой, объятой адской болью.

Человек со связанными руками немного подался вперед и начал говорить:

– Я не хотел… Поверьте…

Но Пилат, по-прежнему не шевелясь и не повышая голоса, тут же перебил его: