Вместо пролога.

Тут Коровьев окончательно поразил председателя. Воровски подмигнув в сторону спальни, откуда слышались мягкие прыжки тяжёлого кота, он просипел:

– За неделю это выходит, стало быть, триста пятьдесят тысяч?

Никанор Иванович уже хотел было съязвить: "Ну и аппетит у вас, Никанор Иванович!", но Коровьев перебил:

– Да разве это деньги! Просите пять миллионов, он даст.

Растерянно улыбаясь, Никанор Иванович опомниться не успел, как оказался у стола, где Коровьев молниеносно набросал контракт в двух экземплярах. Затем он юркнул с бумагами в спальню и вернулся, оба экземпляра уже с размашистой подписью иностранца. Председатель тоже подписал. Тут Коровьев попросил расписку на пять миллионов…

– Прописью, прописью, Никанор Иванович!.. Миллионов рублей, – и с каким-то неуместным оживлением выложил перед председателем пять новеньких банковских пачек. – Раз, два, три!

Начался пересчет, сопровождаемый прибаутками Коровьева: "Деньги счет любят", "Свой глаз – алмаз" и тому подобным.

Пересчитав деньги, председатель получил от Коровьева паспорт иностранца для регистрации, положил его, контракт и деньги в портфель и, не удержавшись, застенчиво попросил билетик…

– Да что вы говорите! – воскликнул Коровьев. – Сколько вам билетов, Никанор Иванович, десять, двадцать? На концерт, в театр?

Ошеломленный председатель объяснил, что ему бы только парочку, для себя и Пелагеи Антоновны, жены.

Коровьев тут же выхватил блокнот и выписал Никанору Ивановичу два билета в первый ряд. Переводчик левой рукой ловко сунул билеты Никанору Ивановичу, а правой вложил в другую руку председателя толстую, хрустящую пачку купюр. Взглянув на нее, Никанор Иванович густо покраснел и попытался оттолкнуть.

– Этого не нужно… – пробормотал он.

– И слышать не хочу, – прошипел ему на ухо Коровьев, – у нас не нужно, а у иностранцев принято. Вы его обидите, Никанор Иванович, это невежливо. Вы работали…

– Строго запрещено, – тихо-тихо прошептал председатель и оглянулся.

– А где свидетели? – шепнул в другое ухо Коровьев. – Я вас спрашиваю, где они? Что вы?

И тут произошло, как потом утверждал председатель, чудо: пачка сама собой заскользнула к нему в портфель. А затем председатель, какой-то обмякший и растерянный, оказался на лестнице. В голове у него бушевал вихрь мыслей. Тут и новая машина, и поездка в Крым, и мысль о том, что свидетелей действительно не было, и что Пелагея Антоновна обрадуется билетам. Мысли были сумбурные, но в целом приятные. И все же где-то в глубине души покалывала иголка беспокойства. Кроме того, тут же на лестнице председателя, как обухом по голове, ударила мысль: "Как этот переводчик вообще попал в кабинет, если на двери была печать?! И как я, Никанор Иванович, об этом не спросил?" Некоторое время председатель тупо смотрел на ступеньки, но потом решил махнуть рукой и не мучить себя сложными вопросами.

Как только председатель покинул квартиру, из спальни донесся низкий голос:

– Мне этот Никанор Иванович не понравился. Он скользкий тип и взяточник. Нельзя ли сделать так, чтобы он больше сюда не приходил?

– Мессир, вам стоит только приказать! – отозвался откуда-то Коровьев, но не своим дребезжащим, а очень чистым и звучным голосом.

И тут же этот проклятый переводчик оказался в подъезде, набрал номер и начал жалобно говорить в трубку:

– Алло! Считаю своим долгом сообщить, что наш председатель ТСЖ дома номер триста два-бис по Садовой, Никанор Иванович Босой, занимается незаконной валютной деятельностью. Прямо сейчас у него в квартире номер тридцать пять, в вентиляции туалета, в газетной бумаге, четыреста долларов. Звонит жилец этого дома из квартиры номер одиннадцать, Тимофей Квасцов. Но умоляю, держите мое имя в тайне. Боюсь мести этого председателя.

И повесил трубку, гад.

Что происходило дальше в квартире номер пятьдесят, неизвестно, но зато известно, что творилось у Никанора Ивановича. Запершись в туалете, он вытащил из портфеля пачку, которую ему подсунул переводчик, и убедился, что там четыреста рублей. Эту пачку Никанор Иванович завернул в газету и засунул в вентиляционную шахту.

Через пять минут председатель сидел за столом в своей маленькой кухне. Жена принесла из кухни аккуратно нарезанную селедочку, щедро посыпанную зеленым луком. Никанор Иванович налил рюмку водки, выпил, налил вторую, выпил, подцепил на вилку три куска селедки… и тут зазвонил домофон, а Пелагея Антоновна внесла дымящуюся кастрюлю, при одном взгляде на которую сразу становилось ясно, что в ней, в гуще наваристого борща, находится то, чего вкуснее нет на свете, – мозговая косточка.

Сглотнув слюну, Никанор Иванович заворчал:

– Да чтоб вас! Поесть не дадут. Никого не пускай, меня нет, нет. Скажи, что по поводу квартиры пусть перестанут названивать. Через неделю будет собрание…

Жена побежала к двери, а Никанор Иванович разливательной ложкой выудил из кипящего борща ее, кость, треснувшую вдоль. И в этот момент в кухню вошли двое мужчин, а с ними – очень бледная Пелагея Антоновна. При виде этих людей побледнел и Никанор Иванович, и встал.

– Где у вас тут туалет? – озабоченно спросил первый, одетый в камуфляжную куртку.

На столе что-то стукнуло (это Никанор Иванович уронил ложку на клеенку).

– Здесь, здесь, – торопливо ответила Пелагея Антоновна.

И вошедшие тут же направились в коридор.

– А в чем дело? – тихо спросил Никанор Иванович, следуя за ними, – у нас ничего такого в квартире не может быть… А у вас документы… я извиняюсь…