Вместо пролога.

Приказ был исполнен быстро. Солнце, нещадно палящее город в эти дни, еще не достигло зенита, когда на верхней террасе у двух бетонных львов, охранявших вход, встретились Пронин и исполняющий обязанности главы администрации города Каифов.

В штабе было тихо. Но, выйдя из-под навеса на залитую солнцем площадку с клумбами, с которой открывался вид на город с его новостройками, блокпостами и – самое главное – на возвышающийся над всем городом телецентр, генерал уловил приглушенный гул снизу, там, где бетонный забор отделял территорию штаба от городской площади. Доносились не то стоны, не то крики.

Пронин понял, что на площади собралась огромная толпа, взбудораженная последними событиями. Толпа в нетерпении ждет решения суда, и в ней снуют торговцы водой.

Прокурор понял, что на площади уже собралась огромная толпа жителей Донецка, взволнованных последними обстрелами и перебоями с водой. Толпа нетерпеливо ждала решения суда, и в ней то и дело слышались крики торговцев водой.

Прокурор начал с того, что пригласил главу администрации на балкон, чтобы укрыться от палящего солнца, но тот вежливо отказался, сославшись на занятость. Прокурор накинул капюшон на свою редеющую шевелюру и начал разговор. Разговор шел по-русски.

Прокурор сообщил, что рассмотрел дело Иешуа из Назарета и утвердил смертный приговор.

Таким образом, к смертной казни, которая должна состояться сегодня, приговорены трое мародеров: Дисмас, Гестас, Вар-равван и, кроме того, этот Иешуа из Назарета. Первые двое, пытавшиеся подстрекать народ к бунту против власти, были задержаны с оружием в руках и находятся в ведении прокурора, поэтому о них речь не идет. Последние же, Вар-равван и Иешуа, были задержаны местными властями и осуждены военно-гражданской администрацией. Согласно закону и обычаю, одного из этих двух преступников следует освободить в честь наступающего праздника – Дня России.

Итак, прокурор хотел бы знать, кого из двух преступников администрация намерена освободить: Вар-раввана или Иешуа из Назарета? Глава администрации кивнул, показывая, что вопрос понятен, и ответил:

– Администрация просит освободить Вар-раввана.

Прокурор знал, что именно так ему и ответят, но его задачей было показать, что такой ответ вызывает у него крайнее удивление.

Он и сделал это с большим артистизмом. Брови на надменном лице взлетели вверх, прокурор уставился на главу администрации с изумлением.

– Признаюсь, этот ответ меня удивил, – мягко произнес прокурор, – боюсь, нет ли здесь какой-то ошибки?

Прокурор пояснил. Федеральные власти ни в коей мере не посягают на права местной администрации, главе это прекрасно известно, но в данном случае налицо явная ошибка. И в исправлении этой ошибки федеральная власть, конечно, заинтересована.

В самом деле: преступления Вар-раввана и Иешуа из Назарета совершенно несопоставимы по тяжести. Если второй, явно не совсем в себе человек, виновен лишь в произнесении нелепых речей, смущавших народ в Донецке и окрестностях, то первый совершил гораздо более тяжкие преступления. Мало того, что он позволял себе прямые призывы к мятежу, он еще и убил сотрудника полиции при попытке задержания. Вар-равван гораздо опаснее, чем Иешуа из Назарета.

В силу всего вышеизложенного прокурор просит главу администрации пересмотреть решение и оставить на свободе того из двух осужденных, кто менее опасен, а таким, без сомнения, является Иешуа из Назарета. Итак?

Глава администрации посмотрел прямо в глаза прокурору и тихим, но твердым голосом сказал, что администрация внимательно ознакомилась с делом и повторно сообщает, что намерена освободить Вар-раввана.

– Как? Даже после моей просьбы? Просьбы того, в лице которого говорит федеральная власть? Глава, повторите в третий раз.

– И в третий раз мы сообщаем, что освобождаем Вар-раввана, – тихо сказал глава администрации.

Все было кончено, и говорить больше было не о чем. Иешуа из Назарета уходил навсегда, и страшную, злую боль прокурора некому было облегчить; от нее нет лекарства, кроме смерти. Но не эта мысль поразила сейчас прокурора. Все та же непонятная тоска, что уже приходила на балконе, пронзила все его существо. Он тут же попытался ее объяснить, и объяснение было странным: прокурору смутно показалось, что он чего-то не договорил с осужденным, а может быть, чего-то не дослушал.

Всё кончено, и говорить больше не о чем. "Объект" уходил навсегда, и страшную, гнетущую тревогу полковника никто не мог облегчить; от неё нет лекарства, кроме разве что забвения. Но не эта мысль сейчас терзала Петрова. Всё то же непонятное томление, что уже возникало на совещании, пронзило его насквозь. Он тут же попытался его объяснить, и объяснение было странным: ему смутно казалось, что он чего-то не договорил с задержанным, а может быть, чего-то не расслышал.

Петров отбросил эту мысль, и она улетучилась в одно мгновение, как и появилась. Она исчезла, а тоска осталась необъяснимой, ибо не могла же её объяснить промелькнувшая, как молния, и тут же погасшая какая-то короткая другая мысль: "Бессмертие… пришло бессмертие…" Чьё бессмертие пришло? Этого не понял полковник, но мысль об этом загадочном бессмертии заставила его похолодеть в душном кабинете.

– Хорошо, – сказал Петров, – пусть будет так.

Тут он оглянулся, обвёл взглядом привычный мир своего кабинета и удивился перемене. Исчезли фотографии семьи, исчезли строгие линии шкафов, и карта боевых действий, и даже сам свет. Поплыла вместо этого какая-то багровая муть, в ней закачались обрывки мыслей и потянулись куда-то, а вместе с ними поплыл и сам Петров. Теперь его уносил, сдавливая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия.

– Тесно мне, – пробормотал Петров, – тесно мне!

Он холодной влажной рукой сорвал галстук, и тот упал на пол.

– Сегодня душно, где-то гроза надвигается, – отозвался Сидоров, не сводя глаз с покрасневшего лица полковника и предвидя все муки, которые ещё предстоят. "Ох, и тяжёлый месяц выдался!"

– Нет, – сказал Петров, – дело не в духоте, а в том, что мне стало тесно с тобой, Сидоров, – и, прищурившись, Петров улыбнулся и добавил: – Береги себя, генерал.

Тёмные глаза генерала блеснули, и, не хуже, чем ранее полковник, он выразил на своём лице удивление.

– Что я слышу, полковник? – гордо и спокойно ответил Сидоров, – ты угрожаешь мне после вынесенного решения, утверждённого тобой самим? Не может быть! Мы привыкли к тому, что полковник выбирает слова, прежде чем что-нибудь сказать. Не подслушает ли нас кто-нибудь, полковник?

Петров мёртвыми глазами посмотрел на генерала и, оскалившись, изобразил улыбку.

– Что ты, генерал! Кто же может услышать нас здесь? Разве я похож на юного добровольца, которого сегодня отправляют на передовую? Мальчик я, Сидоров? Знаю, что говорю и где говорю. Оцеплена территория, оцеплено здание, так что и мышь не проскочит! Да не только мышь, не проникнет даже этот… из "Азова". Кстати, ты знаешь такого, генерал? Да… если бы такой проник сюда, он горько пожалел бы об этом, в этом ты мне, конечно, поверишь? Так знай же, что не будет тебе, генерал, отныне покоя! Ни тебе, ни твоим людям, – и Петров указал вдаль направо, туда, где вдали виднелись новостройки, – это я тебе говорю – Петров, полковник!

– Знаю, знаю! – бесстрашно ответил Сидоров, и глаза его сверкнули. Он поднял руку к потолку и продолжал: – Знают люди, что ты ненавидишь их лютой ненавистью и много горя ты им причинишь, но вовсе ты их не сломишь! Защитит их правда! Услышат нас, услышит руководство, укроет нас от губителя Петрова!

– Знаю, знаю! – дерзко ответил черноволосый Каифа, и глаза его вспыхнули. Он поднял руку к небу и продолжил: – Знает народ, что ты ненавидишь нас лютой ненавистью и много бед нам причинишь, но не уничтожишь! Защитит нас Бог! Услышит нас, услышит всемогущий президент, защитит от губителя Петрова!

– О нет! – воскликнул Петров, и с каждым словом ему становилось все легче: не нужно было больше притворяться, подбирать слова. – Слишком много ты жаловался президенту на меня, и настал мой час, Каифа! Теперь полетит весть от меня, да не наместнику в область и не в Москву, а прямо в бункер, самому президенту, весть о том, как вы заведомых диверсантов в городе прячете от наказания. И не водой из городского водопровода, как хотел я для вашей пользы, напою я тогда город! Нет, не водой! Вспомни, как мне пришлось из-за вас снимать со стен плакаты, перемещать Росгвардию, пришлось, видишь, самому приехать, смотреть, что у вас тут творится! Вспомни мое слово, глава общины. Увидишь ты не один взвод в городе, нет! Придет под стены города полностью бригада спецназа, подъедет чеченский батальон "Ахмат", тогда услышишь ты горький плач и стенания. Вспомнишь ты тогда спасенного наркомана и пожалеешь, что отправил на нары блогера с его мирными стримами!

Лицо главы общины покрылось пятнами, глаза горели. Он, подобно Петрову, ухмыльнулся, оскалившись, и ответил:

– Веришь ли ты, Петров, сам тому, что сейчас говоришь? Нет, не веришь! Не мир, не мир принес нам смутьян в город, и ты, силовик, это прекрасно понимаешь. Ты хотел его выпустить затем, чтобы он народ взбудоражил, над ценностями надругался и подвел народ под пули! Но я, глава общины, пока жив, не дам на поругание традиции и защищу народ! Ты слышишь, Петров? – И тут Каифа грозно поднял руку: – Прислушайся, Петров!

Каифа замолчал, и Петров снова услышал как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам его кабинета. Этот шум поднимался снизу к ногам и в лицо Петрову. А за спиной у него, там, за дверями приемной, слышались тревожные сигналы раций, тяжелый топот сотен ног, лязг амуниции, – тут Петров понял, что ОМОН уже выходит, согласно его приказу, стремясь на страшный для бунтовщиков и диверсантов предсмертный парад.

– Ты слышишь, Петров? – тихо повторил глава общины, – неужели ты скажешь мне, что все это, – тут глава общины поднял обе руки, и темная шапка свалилась с головы Каифы, – вызвал жалкий наркоман?

Петров тыльной стороной ладони вытер мокрый, холодный лоб, посмотрел на пол, потом, прищурившись, в потолок, увидел, что яркий свет почти над самой его головой, а тень Каифы совсем съежилась у ножки стола, и сказал тихо и равнодушно:

– Дело идет к обеду. Мы увлеклись беседой, а между тем надо продолжать.

В изысканных выражениях извинившись перед главой общины, он попросил его присесть на диван в углу и подождать, пока он вызовет остальных лиц, нужных для последнего краткого совещания, и отдаст еще одно распоряжение, связанное с задержанием.

Принеся свои извинения высокопоставленному представителю духовенства в самых изысканных выражениях, он попросил его присесть на скамейку в тени декоративной яблони и немного подождать, пока он вызовет остальных участников для финального короткого совещания и отдаст последние распоряжения, касающиеся исполнения приговора.

Представитель духовенства вежливо поклонился, приложив руку к сердцу, и остался в саду, а чиновник вернулся на балкон. Там он поручил ожидавшему его секретарю пригласить в сад представителя Росгвардии, командира отряда специального назначения, а также двух членов городской администрации и начальника службы безопасности комплекса "Москва-Сити", которые ждали вызова на террасе ниже, у фонтана. Чиновник добавил, что он сейчас сам спустится, и ушел во внутренние покои.

Пока секретарь собирал совещание, чиновник в комнате, затемненной от солнца плотными шторами, коротко переговорил с человеком, чье лицо было наполовину скрыто капюшоном, хотя солнечные лучи и не могли ему помешать в этой комнате. Разговор был очень коротким. Чиновник тихо произнес несколько слов, после чего человек ушел, а чиновник через колоннаду прошел в сад.

Там, в присутствии всех, кого он хотел видеть, чиновник торжественно и сухо подтвердил, что утверждает обвинительный приговор Имяреку, и официально спросил у представителей городской администрации, кого из задержанных они хотят помиловать. Получив ответ, что это – Некто, чиновник сказал:

– Очень хорошо, – и велел секретарю немедленно занести это в протокол, сжал в руке поднятую секретарем с песка флешку и торжественно произнес: – Пора!

Тут все присутствующие двинулись вниз по широкой мраморной лестнице между стенами роз, источавших пьянящий аромат, спускаясь все ниже и ниже к стене комплекса, к воротам, выходящим на большую, ровно вымощенную площадь, в конце которой виднелись современные небоскребы.

Как только группа вышла из сада на площадь и поднялась на просторную каменную платформу, возвышающуюся над площадью, чиновник, оглядываясь сквозь прищуренные веки, оценил обстановку. Пространство, которое они только что прошли, от стены комплекса до платформы, было пустым, но впереди себя чиновник уже не видел площади – ее поглотила толпа. Она бы заполонила и саму платформу, и очищенное пространство, если бы тройной ряд бойцов Росгвардии по левую руку чиновника и бойцов отряда специального назначения по правую – не сдерживал ее.

Итак, чиновник поднялся на платформу, машинально сжимая в кулаке ненужную флешку и щурясь. Щурился чиновник не оттого, что солнце жгло ему глаза, нет! Он почему-то не хотел видеть группу осужденных, которых, как он прекрасно знал, сейчас вслед за ним выводят на платформу.

Как только белое пальто с красной подкладкой появилось на каменном выступе над краем человеческого моря, до слуха чиновника докатилась звуковая волна: «У-у-у…». Она началась негромко, зародившись где-то вдали, потом стала громоподобной и, продержавшись несколько секунд, начала спадать. «Увидели меня», – подумал чиновник. Волна не дошла до низшей точки и неожиданно снова стала расти и, раскачиваясь, поднялась выше первой, и на второй волне, как на морском валу вскипает пена, вскипел свист и отдельные, сквозь гром различимые, женские крики. «Это их вывели на платформу… – подумал чиновник, – а крики оттого, что задавили нескольких женщин, когда толпа подалась вперед».

Он подождал немного, понимая, что никакими приказами не заставишь толпу замолчать, пока она не выплеснет все, что у нее накопилось. Нужно, чтобы сами выкричались.

Когда этот момент наступил, глава администрации поднял правую руку, и шум мгновенно стих.

Тогда Волков набрал в грудь побольше воздуха и громко крикнул, чтобы все слышали:

– Именем Российской Федерации!

В ответ ему несколько раз рявкнули из строя – бойцы Росгвардии, подняв вверх автоматы, прокричали:

– Слава России!

Волков поднял голову и посмотрел прямо на солнце. Под веками вспыхнули яркие пятна, словно от сварки, и он, немного охрипнув, произнес в микрофон:

– Четверо задержанных в ходе спецоперации за диверсии, подстрекательство к беспорядкам и нарушение законов военного времени приговорены к высшей мере наказания – пожизненному заключению! И приговор будет приведен в исполнение немедленно! Имена преступников – Белов, Сидоров, Петренко и Гражданин Н. Вот они перед вами!

Волков указал рукой вправо, не видя самих задержанных, но зная, что они там, где им положено быть.

Толпа ответила протяжным гулом, выражая удивление или облегчение. Когда гул стих, Волков продолжил:

– Но наказаны из них будут только трое, ибо, согласно закону и в честь Дня Победы, одному из осужденных, по решению специальной комиссии и с одобрения администрации президента, даруется помилование!

Волков произносил слова и одновременно слушал, как гул сменяется полной тишиной. Не было слышно ни вздоха, ни шороха, и на мгновение Волкову показалось, что все вокруг исчезло. Ненавистный ему город замер, и только он один стоит, обжигаемый солнцем, глядя в небо. Волков еще немного выдержал тишину, а потом начал выкрикивать:

– Имя того, кто сейчас будет освобожден…

Он сделал еще одну паузу, задерживая имя, проверяя, все ли сказал, потому что знал, что после произнесения имени счастливчика город взорвется ликованием и никакие другие слова уже не будут услышаны.

«Все? – беззвучно спросил себя Волков. – Все. Имя!»

И, раскатив букву «р» над затихшим городом, он прокричал:

– Петренко!

Ему показалось, что солнце взорвалось над ним, и оглушило его. В этом взрыве смешались рев, визг, стоны, смех и свист.

Волков повернулся и пошел обратно к зданию администрации, глядя только на серую плитку под ногами, чтобы не споткнуться. Он знал, что сейчас за его спиной на площадь градом полетят монеты и цветы, что в ликующей толпе люди, толкаясь, будут лезть друг другу на плечи, чтобы увидеть своими глазами чудо – как человек, уже стоявший на краю, избежал наказания! Как сотрудники ФСИН снимают с него наручники, невольно причиняя боль в затекших руках, как он, морщась, все же улыбается безумной улыбкой.

Он знал, что в это же время конвой уводит к боковому выходу троих со связанными руками, чтобы посадить их в автозак и увезти. Только оказавшись в здании администрации, Волков открыл глаза, зная, что он в безопасности – осужденных он больше не увидит.

Он знал, что в это же время группа сопровождения ведет троих со связанными руками к служебному выходу. Их выведут на дорогу, идущую на запад, за пределы города, в сторону промзоны. Лишь оказавшись за временной сценой, в тылу, полковник Петров открыл глаза, зная, что теперь он в безопасности – видеть этих людей он больше не мог.

К стихающему гулу толпы примешивались теперь пронзительные выкрики из репродукторов, повторявших на русском и английском языках все то, что только что объявил со сцены глава администрации. Кроме того, до слуха долетел дробный, стрекочущий и приближающийся звук мотора и короткий, веселый сигнал клаксона. Этим звукам ответил сверлящий свист подростков с крыш ближайших домов, выходящих на площадь, и крики «Берегись!».

Солдат, одиноко стоявший в очищенном пространстве площади с сигнальным флажком в руке, тревожно взмахнул им, и тогда полковник Петров, начальник штаба, секретарь и охрана остановились.

Мобильная группа на мотоциклах, набирая скорость, вылетела на площадь, чтобы пересечь ее в стороне, минуя скопление людей, и по узкому проезду вдоль бетонного забора, по которому вился дикий виноград, кратчайшим путем проскочить к промзоне.

Небольшого роста, смуглый, как дагестанец, командир группы, поравнявшись с Петровым, что-то коротко выкрикнул и выхватил из кобуры пистолет. Мотоцикл дернулся, взвился на заднее колесо. Засунув пистолет обратно, командир ударил ногой по бензобаку, выровнял мотоцикл и поехал в проезд, переходя на максимальную скорость. За ним по три в ряд полетели мотоциклисты в туче пыли, мимо полковника понеслись казавшиеся особенно темными под балаклавами лица с весело оскаленными, сверкающими зубами.

Поднимая до неба пыль, группа ворвалась в проезд, и мимо Петрова последним проскочил солдат с рацией за спиной.

Закрываясь от пыли рукой и недовольно морщась, Петров двинулся дальше, направляясь к воротам парка, а за ним двинулись начальник штаба, секретарь и охрана.

Было около десяти часов утра.

Глава 3

Седьмое доказательство

– Да, было около десяти часов утра, уважаемый Игорь Николаевич, – сказал профессор.

Поэт провел рукой по лицу, как человек, только что очнувшийся, и увидел, что в парке уже вечер.

Вода в пруду почернела, и легкий катамаран уже скользил по ней, и слышался плеск весла и смешки какой-то девушки на катамаране. В аллеях на скамейках появилась публика, но опять-таки на всех трех сторонах квадрата, кроме той, где были наши собеседники.

Небо над Москвой как бы выцвело, и совершенно отчетливо была видна в высоте полная луна, но еще не золотая, а белая. Дышать стало гораздо легче, и голоса под липами звучали мягче, по-вечернему.

«Как же это я не заметил, что он успел сплести целый рассказ?.. – подумал Бездомный в изумлении, – ведь вот уже и вечер! А может, это и не он рассказывал, а просто я заснул и все это мне приснилось?»

Но надо полагать, что все-таки рассказывал профессор, иначе придется допустить, что то же самое приснилось и Берлиозу, потому что тот сказал, внимательно всматриваясь в лицо иностранца:

– Ваш рассказ крайне любопытен, профессор, хотя и совершенно расходится с официальной версией событий.

– Помилуйте, – снисходительно усмехнулся профессор, – уж кому, как не вам, знать, что из того, что транслируют по телевизору, не соответствует действительности. И если мы начнем ссылаться на телеграм-каналы как на исторический источник… – он снова усмехнулся, и Берлиоз осекся, потому что буквально то же самое он говорил Бездомному, когда они шли по Садовому кольцу.

– Это так, – заметил Берлиоз, – но боюсь, никто не подтвердит, что и то, что вы нам рассказывали, происходило на самом деле.

– О нет! Это может подтвердить кое-кто! – начиная говорить с нарочитым акцентом, чрезвычайно уверенно ответил профессор и неожиданно таинственно поманил обоих приятелей к себе поближе.

Те наклонились к нему с обеих сторон, и он сказал, уже без всякого акцента, который у него, черт знает почему, то пропадал, то появлялся:

– Дело в том… – тут профессор пугливо оглянулся и заговорил шепотом, – что я лично присутствовал при всем этом. И в штабе был, когда решения принимались, и на передовой, когда все начиналось, но только тайно, инкогнито, так сказать, так что прошу вас – никому ни слова и полный секрет!.. Тсс!

Наступило молчание, и Берлиоз побледнел.

– Вы… вы давно в Москве? – дрогнувшим голосом спросил он.

– А я только что приехал в Москву, – растерянно ответил профессор, и тут только приятели догадались заглянуть ему как следует в глаза и убедились в том, что левый глаз у него совершенно безумен, а правый – пуст, черен и мертв.

«Вот тебе все и объяснилось! – подумал Берлиоз в смятении. – Приехал какой-то беженец с Донбасса или только что тронулся умом прямо здесь. Вот так история!»

Да, действительно, объяснилось все: и страннейшие речи про "спецоперацию", и дурацкие рассуждения про беспилотники и "хлопки", и предсказания о том, что все закончится, и все прочее – профессор был сумасшедший.

Берлиоз тотчас сообразил, что следует делать. Откинувшись на спинку скамейки, он за спиной профессора замигал Бездомному: не противоречь, мол, ему. Но растерявшийся поэт этих сигналов не понял.

– Да, да, да, – возбужденно говорил Берлиоз, – впрочем, все это возможно! Даже очень возможно, и мобилизация, и фронт, и тому подобное… А вы один приехали или с семьей?

– Один, один, я всегда один, – горько ответил профессор.

– А где же ваши вещи, профессор? – вкрадчиво спрашивал Берлиоз. – В "Ритце"? Вы где остановились?

– Я? Нигде, – ответил полоумный, тоскливо и дико блуждая зеленым глазом по пруду.

– Как? А… где же вы будете жить?

– В вашей квартире, – вдруг развязно ответил сумасшедший и подмигнул.

– Я… я очень рад, – забормотал Берлиоз, – но, право, у меня вам будет неудобно… А в "Ритце" чудесные номера, это первоклассная гостиница…

– А фейков тоже нет? – вдруг весело осведомился больной у Ивана Николаевича.

– И фейков…

– Не противоречь! – одними губами шепнул Берлиоз, обрушиваясь за спину профессора и гримасничая.

– Нету никаких фейков! – растерявшись от всей этой муры, вскричал Иван Николаевич не то, что нужно. – Вот наказание! Перестаньте вы психовать.

Тут безумный расхохотался так, что с дерева над головами сидящих вспорхнула птица.

Безумец расхохотался так, что с липы над головами вспорхнула синица.

– Ну, это уже интересно, – трясясь от смеха, проговорил профессор. – Что ни спросишь, ничего нет! – Он внезапно перестал хохотать и, как это бывает при расстройствах психики, после смеха впал в раздражение и сурово крикнул: – Так, значит, совсем нету?

– Успокойтесь, успокойтесь, успокойтесь, профессор, – бормотал Берлиоз, боясь волновать больного. – Вы посидите здесь с товарищем Бездомным, а я сбегаю за угол, позвоню, а потом мы вас проводим, куда вам нужно. Вы же города не знаете…

План Берлиоза был разумен: нужно было добежать до ближайшего банкомата с телефоном и сообщить в миграционную службу, что, мол, приехал консультант из-за границы и сидит в парке в неадекватном состоянии. Надо принять меры, а то получается какая-то ерунда.

– Позвонить? Ну, позвоните, – печально согласился больной и вдруг страстно попросил: – Но умоляю вас напоследок, поверьте хоть в то, что беспилотники существуют! Большего не прошу. Учтите, есть седьмое доказательство, самое надежное! И я вам его сейчас предъявлю.

– Хорошо, хорошо, – фальшиво-ласково говорил Берлиоз и, подмигнув расстроенному поэту, которому совсем не улыбалась перспектива сторожить сумасшедшего немца, направился к выходу из парка, что на углу улицы Бронной и Ермолаевского переулка.

А профессор тут же как будто выздоровел и повеселел.

– Михаил Александрович! – крикнул он вслед Берлиозу.

Тот вздрогнул, обернулся, но успокоил себя мыслью, что его имя и отчество профессор мог узнать из новостей. А профессор прокричал, сложив руки рупором: